Речи твои красивые.

Лес дремучий и не щадит никого. Ни забредших в него случайно странников, ни своих друзей, что знакомы с ним с самого детства. Лес может закружить, запутать, увести, а может отдать топям, столкнуть с диким зверем, нечистой силой. Но позднему посетителю это совсем не страшно. Изрядно вечереет, между деревьями потихоньку завызявается туман, небо красится фиолетово-голубым. Коренастый мужчина уже который час бродит по лесу и зовёт какую-то девушку, сначала обеспокоенно, потом с заметным испугом в голосе, а теперь и вовсе отчаянно. Он снуёт между стволами, изрядно уставший. Он ищет, но поиски его тщетны. Его сестра, его родная кровь, единственная оставшаяся семья, пропала. Не возвратилась домой. Пошла в лес набрать трав да ягод - как и всегда - но не вернулась до зори. Старший брат знает, что все лесные тропинки сестре известны, что многие дороги лично ею и вытоптаны. Но он также знает, что это никогда ещё не могло никого уберечь от погибели. Лес коварен и непредсказуем. Только вот сестра никогда его не слушала и в такие «бредни» не верила. Как это она, каждый сучок и кочку тут знающая, может заплутать, поддаться на уловки лесные? Зябко. Прохлада пробирается под рубашку через глубокий треугольный вырез - приходится потянуть за красные нити, завязать их в узел, скрывая оголённый участок кожи. В воздухе начинает веять влагой и сыростью, и путник понимает: вода близко. Это не местная речка, куда ходят стираться женщины и ловить рыбу мужчины, водоем неизвестный, значит, и сестре тоже. Мужчина отгоняет от себя мысли, что ее могло затянуть болото, но одну, яркую, что она могла утонуть, заглушить уже не получается. Он напрявляется к тиши.

***

Под деревянным помостом над водной гладью торчит макушка и глаза, что неотрывно следят за побеспокоившим речной покой мужчиной. Тот всклоченный, дышит тяжело и истошно кличит какую-то девушку. Ёнбок, так звали ту самую макушку, всегда был падок на людей. Но совсем не в свойственной его сородичам-сиренам манере. Он видел в них не лакомство, а что-то живое и очень интересное. Близкое. Пока другие к брегу направлялись на охоту, он выплывал, чтобы не видеть и не слышать гадкого пиршества. Сирена желает и поддается терзающему его долгие годы порыву заговорить с человеком, раз подвернулся такой удачный случай. Он немного влается, но все же собирает волю в кулак и выплывает из-под прятавшего его укрытия. Сирена, занырнув, добирается до мостков, на которых стоит мужчина, хватается за края ладошками, но не высовывает голову до конца. Человеку должны быть видны лишь его очи, густые белые ресницы, белесая макушка и светящийся аквамариновым чудно́й узор на лбу. Но тот пока его не заметил, всматриваясь в другие берега и клича имя. - Ты ищешь кого-то? — доносится сбоку низкий бархатный голос. Мужчина поворачивается, испугавшийся. Волнение за сестру притупляет все остальные чувства. Поэтому, когда он осознает, кто перед ним, вопреки здравому смыслу бросается на колени, и тоже берется за край помоста, опуская лицо ближе. Он понимает, что его могут съесть, но раз вышло так, что сирена спросил первым, мужчина ухватится за любую возможность найти сестру. Или уже лишь её тело. - Да. Да. Ты не видел мою сестру? Вы утащили ее? Во взгляде напротив читается немой вопрос и дикое любопытство. - Бина. Она невысокая, волосы каштановые, до пояса. Носик прямой, пухлые щёчки, - продолжает мужчина, подтверждая свои слова жестами. Сирена внимательно слушает, немного любуясь человеком, и думает, что брат и сестра, должно быть, очень похожи. Однако сам он никого не видел. В нём зарождается желание помочь и, возможно, даже подружиться. - Я посмотрю. Жди здесь. Макушка уходит под воду, но после резко появляется: - И не кричи. И вновь исчезает. Мужчина торопеет: именно этим он и собирался заниматься в отсутствии сирены. Он не знает, за что ещё взяться, потому, понимая прекрасно, что не поможет то никак, возвращается в лес, проходит его вдоль линии берега. Вернувшись ни с чем, садится на мостки и начинает глубоко дышать. Ему надо немного успокоиться. Волнением дело не исправить. Спустя две сотни выдохов появляется сирена, вызывая рябь на воде. Человеку наконец открывается его лицо: аккуратный нос, острые скулы с переливающимся голубым и зеленым блеском, пухлые губы и вытянутые уши, скрытые за полупрозрачными белоснежными плавниками. Оно, как и подобает сирене, прекрасно, однако не выражает никаких эмоций. - Я могу показать тебе, что видел и слышал, чтобы ты убедился. Мне нужно лишь дотронуться до твоих висков. Мужчина тотчас безропотно наклоняет голову ниже, чтобы сирене было удобнее до него достать, и выжидающе смотрит с надеждой в глазах. Вдруг сирена пропустил что-то, что он заметит. Однако вместо прикосновения ему прилетают щелбан в лоб и грозные причетания. — Дурной! Кто ж верит сиренам?! А если бы это был не я? Тебя уже давно потопили-б бы! Никогда так не делай! Люди... Обдурить вас запросто. Мужчина отшатывается. Последнее, чего он ожидал в этой жизни, что его будет каять сирена. Он не находит, что ответить, и парень наконец переходит к сути. - Не было твоей сестры. Никто не видел. Сегодня вообще никого не было. Сидящий на коленях тускнеет. - Совсем никто?.. - шепчет человек, задавая этот вопрос скорее самому себе. Сирена сочувственно жмёт губы, качая головой, и желает ему поскорее найти родню невредимой. Мужчина, полностью разбитый, возвращается в деревню. До леса его провожают сияющие очи.

***

Широкий хвост иногда бьёт по водной глади. В такие расслабленные, но сосредоточенные на чем-то моменты, как этот, подобные действия происходят сами по себе. Сирена даже не контролирует все, что ниже пояса. Иногда кажется, будто хвост живет своей жизнью, и дай ему волю - уплывет в океан, к просторам. От ударов капли устремляются в разные стороны и некоторые долетают до лица. Приятная влага холодит кожу, но иногда от их неожиданности приходится зажмуривать глаза. Ёнбок сидит на бережку, окружённый берёзовой рощей и маленькими ярко-жёлтыми солнцами на ножках. Большое и настоящее же нежно ласкает его щеки и лоб, играясь в солнечных зайчиков с чешуйками. Здесь его любимое место: прямо у воды растут полевые цветы. Можно даже не выходить - протяни руку и вот они. Сирена негромко напевает колыбельную, которая осталась в памяти теплым и единственным воспоминанием о матери, пока пальцы ловко перебирают стебли, плетут раскидистый венок. В дело, помимо одуванчиков, идут ромашки, вербейник, мать-и-мачеха. Украшение выходит пёстрым. Он подсмотрел его у девушек, что однажды приходили поплескаться на бережку. Странная цветная корона привлекла его внимание, и сирена потом долго мучился, соединяя стебли так и эдак, неумело оплетая не в тех местах, отчего все рассыпалось, или срывая слишком коротко, пока не овладел наконец этим искусством. Путем проб и ошибок. Сирена любит его реку. Она вся окружена лесом, поэтому он часто наслаждается доносящимся пением птиц, по весне всё пестрит цветками и опьяняющими ароматами. А как он любит ивы! В тени ее кроны можно спрятаться от всего мира, играться с понуро обвисшими ветками, объяв ствол, утешать и понимать ее, плачущую, на рассвете. Потому что оба одинаково одинокие. Забытьё - его снадобье. Он растолок его в ступке уединения и заварил вместе с травами принятия. В забытьё он всегда погружается, когда садится на бережок. Поэтому мир вокруг немного приглушается и неожиданно нарушенный покой заставляет до смерти перепугаться. Сирена вскрикивает, когда его подбородок обхватывают холодные руки и настойчиво поворачивают вправо. От испуга он даже не сразу узнаёт человека, которому принадлежат ледяные длани. Лицо незнакомца стремительно приближается к лицу Ёнбока. Мужчина, что недавно нарушал речной покой своими криками, теперь с закрытыми глазами нарушает его покой, вытягивая губы навстречу. Сирена чудом успевает предотвратить недоразумение, толкая человека в широкую грудь. - Стой! - кричит он, всё ещё ошарашенный. Это не сразу помогает, потому сирена давит руками посильнее, не позволяя подпустить к себе ближе, держит на безопасном расстоянии. - Да хватит! Наконец мужчина напротив открывает глаза. Его взгляд мутный, будто застлан пеленой, но, сфокусировавшись на том, кто перед ним, внезапно проясняется, зрачки ужимаются. Человек сам отшатывается, падая на землю, напуганный теперь не меньше, чем сирена минуту назад. Осознание пронзает его. - Ты что творишь?! — возмущается сирена. Мужчине хочется спросить то же в ответ. Он встает на подкашивающихся ногах, бросает взгляд на венок, лежащий у хвоста сирены. Пышный. Незаконченный. В паникующей голове крутится громогласная мысль: его всё ещё не съели, значит, лучше бы убраться отсюда поскорее, пока это не изменилось. Мужчина резко разворачивается, чтобы уйти. - Стой, - хватает его за запястье сирена. - Сестра. Ты нашел сестру? - Нет. - каким-то каменным голосом отвечает тот. - Ох. Мне... Мне жаль. Я иногда спрашивал, но никто не видел никакую девушку. Её здесь не было. - Но тогда где же она? - в интонации столько холода, что сирена невольно ёжится. - Я... Я... - только Ёнбоку нечего ответить. Он не знает и даже предположить не может, куда занесло людское создание, как она выглядит и жива ли. Мужчине же ясно всё. Он услышал его манящий голос еще за полверсты. Значит, сирена знал. Знал и звал. Стоявший весь их краткий разговор неподвижно, он наконец делает рывок, и теперь сам держит запястье сирены мертвой хваткой. Пока тот не успел опомниться, начинает тянуть на себя, дальше от воды, больнее пережимая руку. - Ай! Совсем не ожидавший подобного сирена пытается свободной рукой отцепить от себя чужую ладонь, впивается острыми когтями, раздирая до крови, но мужчине боль будто нипочем, он и бровью не ведёт. Незнакомец все дальше волочит получеловека по земле - камни и острые стебли, сорванные ветром палки задевают хвост, сдирают чешуйки. И это все ощущается так унизительно и жутко. - Больно! Больно! Пусти! Ёнбок пытается подтянуться к руке, чтобы впиться клыками, но это оказывается невозможным. - Я не ел никого! За что?! Не ел он. Ишь. Больно? Значит, пусть сознаётся. А если не сознается, то умрет. Сирены лучше белый свет не делают. И если это притворство, мужчина может только восхититься талантом лицедейства. Он швыряет сирену на земь у могучего тополя. До воды отсюда пару саженей. Он припечатывает русала к земле, блокируя руки коленями, и нависает над ним, хватает шею своими шершавыми крупными ладонями. Сжимает, перекрывая доступ к воздуху. Сирена царапается, впивается в плоть когтями, опять хочет укусить, но не может. Большими пальцами мужчина задирает подбородок вверх. Он сдавливает тонкую, разрезанную жабрами шею, вкладывая всю злость, отвращение и боль в свою силу. Смотрит с животной ненавистью. Сирена не перестает брыкаться, бить хвостом о земь, вертеть головой. Ему так страшно. Сирен редко убивали люди. Их не так легко поймать, ведь они открыты человеческому взору только на охоте и в такой момент им невозможно противиться. А тут вот как. Сирена даже не трогал никого, никого не звал намеренно. Видимо, мужчина был поблизости и поддался чарам, которые для него не предназначались. Ёнбок просто хотел отдохнуть на берегу, погреться на солнце. Чем он заслужил такую пугающую долгую смерть? В глазах застывают слезы, на лице грусть, непонимание, странная обида. До этого он пытался мужчине помочь, а теперь с ним так расплачиваются. Сирена не сводит взгляд с глаз мужчины, пытается найти ответ. Дышать становится всё труднее, он глупо, как рыба, раскрывает рот, издавая хрипящие сдавленные звуки, сил сопротивляться не остаётся. Воздуха не хватает и его зрение ведет, все вокруг расплывается. Смирившись со своей участью, он перестает брыкаться, и лишь продолжает смотреть на размытый облик человека, как на ориентир, который всё еще держит его в этом мире. Мужчина не понимает. Он перестает увеличивать силу своей хватки и отчего-то чувствует слезы сирены как свои собственные. Разве могут они плакать? Разве могут чувствовать то же, что люди? Почему эта сирена в глаза смотрит так пронзительно? Как будто даже... по-человечески. Безнадёжно и тоскливо. Когда тот перестает сопротивляться, лишь безмолвно плача, мужчина чувствует приступ вины, словно пнул маленького кучерявого ягненка. Ему не должно быть жаль. Он совершает правильный поступок. Сирены истребляют людей безжалостно. Но почему же от этого разбитого взгляда, будто даже невинного, так тошно внутри? Будто скользкие мерзкие слизняки наполняют нутро и ползают там, где заблагорассудится. Человек вспоминает венок и устремляет взгляд туда, где еще недавно мирно сидел сирена. Он видит охапку сорванных цветов. Мужчина понимает: пожалеет, что не довел начатое до конца, но он не может. Он почему-то не может его умертвить. Не хочет. В конце концов, даже если это и он виновен в пропаже сестры, то получил по заслугам. Сирена был на грани смерти из-за человека, и его неподдельный страх заставит задуматься о своей безопасности. Хватка на шее сирены исчезает, и тот начинает громко кашлять, по звуку кажется: ему разрывает горло, из глаз безостановочно сильнее текут слёзы. Мужчина молча поднимается и разворачивается, ступая прочь с опушки. Бросает сирену тут, вдали от воды. В спину ему долетают кашель, неутихающие надрывные всхлипы. Сирена на дрожащих и обесиленных руках пытается доползти до дома, врываясь пальцами в землю, иногда выдирая ее с травой и цветами. Он больше не рвется к людям.

***

Мужчина вернулся из леса в избу уже при сумерках. Всё тело было будто каменное, еле переставляя ноги, он дошел до лежанки и без сил упал на нее. Запершись, три дня не выходил из дому. Лишь метался по постели, не в состоянии крепко уснуть и что-либо делать. Есть не хотелось, он лишь изредка смачивал водой уже невмоготу дерущее горло. На третий день в дверь постучали. Мужчина сначала и не понял, что это за звук. В тишине дома потрескивание дров в печи было оглушающим, поэтому расслышать посторонний шум сначала не вышло. Когда постучали во второй раз, он широко распахнул глаза - в них горела надежда, - вскочил на ноги и бросился отворять дверь. Сердце билось как суматошное, готовое вот-вот разорвать грудь. Но за порогом не оказалось родных глаз. Три девушки, подружки, с которыми сестра иногда сбегала порезвиться в лесу, звонко хихикала, когда брат случайно заставал их в избе, возвращаясь раньше положенного, стояли, переминаясь с ноги на ногу, теребя в руках концы длинных расшитых поясов. Мужчина не знал, какие вести привели их сюда: счастливые или скорбные. Он усадил их за стол, налил чай и сам устроился напротив, ожидая. Спрашивать было боязно, но молчание затягивалось: девушки не поднимали глаз, опустив головы как провинившиеся собачата. Мужчина и старшая из подруг заговорили вместе. Это спугнуло девушку: она вжала голову в плечи и часто-часто заморгала. - Говори. Голос охрип и звучал низко и, вероятно, грозно - мужчина прокашлялся. Повторил уже мягче. И девушки рассказали. Про то, что Бина встретила юношу. Торговца. Он приходил в их деревню со своими мехами из волчьей шкуры, лисьей, заячьей. Последний месяц они много времени проводили вместе: сначала разговаривали за лавкой, но когда поняли, что непозволительно молодым так открыто общаться и явно не о товаре, оба сбега́ли в лес. Застали их за поцелуем. Да не абы кто, а целительница местная. Карга та еще. Испугалась Бина, что слухи пойдут недобрые, что брат будет зол, слезами упиваясь подругам всё поведала, а потом и сбежала с торговцем. - Кто он? Откуда? - нетерпеливо ерзает на месте мужчина. - Не знаю, не говорила. Ни имени, ни рода. Жива. По крайней мере ушла за человеком. А что за торговец такой, можно и у люда узнать. - А если кумихо? - спрашивает самая младшая. Робко, боязливо, будто одно только слово призовет названного. - Не выдумывай, - цокает старшая. - Они так не поступают. - Откуда-эт ты знаешь?! - Так, хватит! - гаркает мужчина. - Сказки не выдумываем. Влюбилась, ушла, сбежала. Бывает так в жизни. Он отправляет девушек домой, пока не стемнело. Еще чая заваривает. Бывает в жизни... Всякое, оказывается, бывает в жизни. С того дня многое меняется у мужчины в этой самой жизни. Он думает. Работает и много думает. О сестре, о том, где ее искать, вернется ли, хорошо ли с ней обходятся; о себе, как теперь быть в одиночку, как быт вести, кому теперь дарить тепло и заботу; о тех случаях на берегу, когда он отчаянно искал сестру, и позже, когда отчаянно искал виноватых. Оттого то металл не слушается, то сам он бьет, да промахивается. Он так возликовал, что всё-таки оставил сирену в живых. Иначе бы ведь смерти предал невинного, пусть и нечисть, а такое себе простить нельзя. Тело наконец настигает стыд. Да, он не умертвил, но хотел и попытался. А сирена этого не заслуживал, оттого и взгляд его... так в душу въевшийся, был печален и пуст. Мужчина помешивает варево в котелке и снова думает: бывает же в жизни. Странные и неестественные события окружают его.

***

Он стоит на помосте и переминается с ноги на ногу: стыд всё еще горит в груди. Как подступиться? Выплывет ли он? Мужчина наконец встает смирно и вглядывается в реку. Легкий туман летает у противоположных берегов, по воде не прекращается рябь, и снова знобко. Мужчина не знает, кого он призовет своим криком в этой тиши, но отступать не собирается. Наконец набирает побольше воздуха и кричит, с каждым словом всё отчаяннее: - Сирена! Эй, сирена! Беловолосый! Выплыви, ну! Пожалуйста! От первых вскриков пугаются лишь птицы с ближайших деревьев, они, всколыхнувшись, улетают прочь с громким каркающим ворчанием. Мужчине приходится повторять свой зов снова и снова, вновь пугая кусты неподалеку. Проходит некоторое время, прежде чем вода начинает откликаться. У человека от неизвестности сжимаются внутренности, горло пересохло — он тяжело сглатывает, ожидая гостей на поверхности. Наконец из воды пявляются три черноволосые макушки. Русалки. Они все хитро и притворно ласково улыбаются, подплывая ближе, их волосы струятся по водной глади как воротник. Вместо страха мужчина чувствует лишь разочарование и раздражение. Он злобно на них шипит: — Чего выперлись? Не вас звал. Все три опешили настолько, что приостановились на полпути к помосту. Первой опоминается та, что по центру, с венком из густой разноцветной косы. — И кого же ты ищешь, красавец? — подплывая, мурлычит морская дьяволица, голосом лаская слух. — Волосы белые, нос маленький такой, лицо в крапинку. Сирена. Загворившая оглядывается на подруг в неверении, те отвечают таким же недоумевающим взглядом. Повисает недолгая тишина, во время которой приплывшие будто переговариваются между собой без слов. Наконец все внимание снова возвращается к мужчине. Спрашивает уже другая, с толстенным ожерельем из каштаново-черных волос. — Ёнбок? Юродивый? Ай ли сирена? Русалки разражаются громким неприятным хохотом, режущим слух будто металл, провёдший по стеклу. — А блаженный-то не промах. Любит, значит, потомить, — обращается к подругам третья, с тонким браслетом из рыжих волос на запястье, продолжая смеяться. С каждым новым словом этих бледно-зеленых полуженщин отвращение растёт. — Наговорились? — с презрением смотрит мужчина. — Позвать его можете? — Я бы поглядела на такое, — усмехается та, что по центру. — Петь не вздумайте. Рот откроете — жабры поотрываю, ясно? — предупреждает он. — Сильно нужен, — фыркает с браслетом. — У больных и жалких яство не отнимают. Хихикая, все три скрываются в воде на, как кажется мужчине, целую вечность. Ему уже думается, что не придёт никто вовсе, но за аршин от помоста вздыбятся пузыри. Названный Ёнбоком появляется следом. Во взгляде столько злобы, точно искры посыпятся. Сирена ближе не подплывает, говорит негромко, но до мужчины доносится оглушающе. — Зачем ты пришёл, — тон не вопрошает — отчитывает. — Теперь все знают. Никто не должен был знать! — Что знают? — переспрашивает человек, хмуря густые брови, но его не слышат. — Убирайся прочь! И никогда не попадайся мне на глаза больше! — Я пришёл извиниться, Ёнбок. Прости меня, стыдно мне. Глаза напротив налиты красным. Жабры на шее раздуваются. Да как смеет этот человечишка после такого даже заявляться сюда?! Мужчина думает, что сейчас на него нападут, и немного отшатывается назад. Но вместо этого раздается низкое рычание: — Сестра пропала? — и затем вскрик. — Ну и поделом тебе! Больно бьют слова эти, метко. Мужчина тупит глаза в старые доски под ногами. — Знаю, не твоя вина то. Тогда не знал — чего еще мне было думать?! Разбит был, чувствовал, что соврал ты мне. Сам же сказал, нельзя сиренам верить. Прости меня. Самому дурно. Сирена молчит. Почти не моргая, продолжает прожигать человека взглядом, быть может проклятья сыпет, заговаривает — не узнать того мужчине. Пока вдали шумят листья да ветер бегает меж деревьев, каждый стоит на своем и о своем думает. Немного времени утекает, и вот сирена, так и не сказав ни слова, ныряет в воду, напоследок ударив хвостом о гладь с такой силой, что мощные брызги разлетаются в разные стороны и окатывают мужчину с ног до головы. С кончиков волос, слипшихся вместе сосульками, пальцев, по лицу стекают капли. Стоя промокшим до нитки, он лишь устало усмехается: — Ладно. Я заслужил. Но сдаваться мужчина не собирался.