Если надежда - только обрывок...

Дочитать книгу, лечь в постель. Обнять одеяло, фантомно чувствуя тепло. Не бионическими руками, потому что не помнит, каково это было, а живой грудной клеткой, из которой птицей бьётся трепетное сердце. И даже полуночные посиделки с интересной книгой, сбитый режим, отбой с рассветом не в силах унять весь тот неясный страх, что поселился между рёбрами. Одиночество. В спальне, полной давно уже находящихся в глубокой фазе сна людей, он одинок, потому что уже никогда не будет так, как прежде. Их не вернуть, и он давно уяснил это, но сейчас всё равно солёная обжигающая влага будет чертить дорожки на щеках, падая на простынь и подушку, и на одеяло, что уже зажато между пальцами с невероятной силой в попытке заполнить, затолкать ту чёрную дыру, которая, как от кислоты, расползается от слёз, растёт в диаметре, и в скорой перспективе заполнит его грудь. Вместо сердца, вместо бьющей крыльями души. Прикрыть уже сухие и болезненно стянутые остатками проявленной слабости глаза и открыть с противным писком будильника по ощущениям сразу же. Сон не хочет отпускать, он знает свою ценность, и запоздало отдающее сейчас тепло и мягкость одеяло вцепилось мёртвой хваткой. Трёх часов сна определённо организму недостаточно, но так хотя бы не мучают кошмары. Ещё один мираж как наяву с изувеченным телом Слепого Сфинкс не выдержал бы. Многие приходили к нему во снах: Стервятник стучал своей клюшкой, невесело так, криво ухмыляясь, пока Тень за его плечами обволакивала хрупкие на вид костлявые плечи брата; Волк скалился, избивая рыдаюшего Македонского, а Лось, в окровавленной одежде, сквозь рваные разрезы на рубашке которого виднелись кровоточащие внутренности, с непередаваемой печалью в глазах всё это видел и никак не мог остановить; Шакал, как прежде, нёс белеберду, свистывал всех наверх, только теперь его глаза казались застывшими и застеклёнными, а он сам был прикован металлическими цепями к шестерёнкам, что за его спиной неумолимо двигались, перемалывая постепенно хребет и без того искалеченного мальчика-старца. Русалка, которую впитывал, как губка, Серый Дом, печально молча улыбалась, смотря ему в глаза, в итоге оставались только её волосы, которыми сам Сфинкс был связан, и тащили его прямо в зубастую впитывающую пасть Дома, который потом всегда превращался в Бледного, и тот в итоге, глядя своими разочарованными белыми без зрачков глазами прямо в душу, отпускал сковывающие движения Сфинкса русые волосы и они растворялись, едва покинув пределы его рук. Разворачивался плавно на босых носках и уходил, в Лес, стремительно обрастающий его вокруг, теряя человечность, становился оборотнем, сжимаемый в кольцо собакоголовыми, разрываемый ими на куски. А Сфинкс тянулся, кричал и пытался хоть что-то сделать, но так быстро отдалялся, остановив затуманенный слезами взгляд на превратившемся обратно в человека друге, истерично загребал ногами землю, не понимая уже, чего сам хочет, лишь желая защитить. Но в мгновение всё исчезало, стоило лишь голове с застывшими белыми глазницами и перепутанными волосами отлететь от тела. Внутренний взор заволакивало кровью и белый кораблик, аккуратно сложенный из носового платка, плавал в красной луже. Он просыпался, дышал загнанно, в тщетных попытках хотя бы что-то разглядеть, чувствуя себя ребёнком. Тем самым мальчиком, которого там затянуло. Он всегда будет этим мальчиком в душе. Он вредил себе, читая и перечитывая раз за разом грустные и жуткие моменты из любимых книг и фанфиков, после сразу же накладывая марлевую повязку и жгут из милых моментов, чтобы не истекать кровью. Это считается селфхармом? Он хотел сделать столько, но в то же время не хотелось ничего, лёжа утром на кровати и осознавая, что вечер и ночь, как обычно, пролетели незаметно, а перед Сфинксом следующий день, что снова высосет все жизненные силы, оставив его под конец выжатой досуха коркой от лимона. И вроде бы, всё вдохновляет, но не осталось банально сил на исполнение этого, и хочется просто не вставать с постели, пролежать так трое суток, не открывая глаз, потому что смысла нет. Надо делать что-то несомненно очень важное, но по прошествии еженедельных выходных он осознаёт, что так ничего и не готово, а сроки поджимают и давят всё сильнее. И так по кругу, вновь и вновь. Когда-нибудь он же всё-таки взорвётся. Но сейчас приходится сдерживаться и молчать, потому что всем глубоко и с высокой колокольни. Никому нет дела, что совершенная норма для этого холодного, мрачного мира. Мы никому не нужны. И надо идти на занятия. Занятия с детьми, жизнь которых в разы хуже, потому что они обречены провести её в постели либо закрытыми от мира. Потому что они не для этого мира. Сфинкс понимает, он сам такой же. Он вырвался из цепких лап Серого Дома, но навсегда останется таким же. Он будет жить иллюзией, сам верить в то, что помогает этим детям, но с каждым разом всё глубже увязая в той трясине. И однажды он в моменте осознает, что совершил ту же самую ошибку, что и Лось, дал ребёнку надежду и веру в лучшее, закрыл ей глаза, спрятал от жестокого и равнодушного мира под своим заботливым крылом.... Но ведь ничто не вечно. И одна девочка выпустится после окончания девятого класса и будет влачить существование, а вторую заберут и отдадут другому учителю, потому что он полный идиот. Полнейший идиот, который не смог удержать в руках один единственный класс. И теперь придётся объяснять этому наивному ребёнку, что её скоро забирают, и они больше не увидятся, и он ничего не сможет с этим сделать. Что она никому не будет нужна. Нужна ему, нужна, как воздух, но он будет лишён возможности и права заниматься с ней. Потому что мир жесток. Потому что в этой системе образования нет никакого смысла. Потому что из-за одной родительницы, которой что-то не понравилось, забирают у учителя двадцать шесть детей, включая эту девочку. И учитель не имеет права голоса. И он будет, скрепя сердце, учить её оставшиеся недели, цепляться за эти пару месяцев как за песок, утекающий сквозь пальцы. Сфинксу безмерно жаль. Но он бессилен. И от этого бессилия вера в будущее, светлые надежды улетучиваются, как растворился в памяти одеколон Лося. Он всегда так крепко держал за руку, он был опорой. Он привёл Слепого, который тоже был опорой. А потом они оба ушли, их поглотил Дом, а Кузнечик так и остался. В одиночестве. И теперь точно так же уходит из жизней этих детей он. Неужели он действительно бессилен в этом, вынужденный повторять судьбу?