... И в венах горят чернила...

***

      Когда всё это началось, никто уже не сможет вспомнить.       Возможно месяц назад, возможно целых шесть. А может и четыре года в прошлом, когда Алби только-только поднялся по лифту вверх, стал Первым глэйдером, испытал дикий страх одиночества.       Но не сдался, как это сделал Ньют однажды.       А может быть, это началось, когда Ньют взглянул в светлые, карие глаза, что испуганно взирали из железной кабины лифта. И проводя ладонью по непослушным светлым волосам, Ньют до малейших бликов света может вспомнить, что когда на них попадает солнце, глаза могут вспыхивать зелёными искрами.       Словно Томми всем своим видом олицетворяет весну. Возрождение Ньюта из пепла.       Но сейчас, Томми на него не смотрит.       Впервые отводит взгляд, смотрит в совершенно другую сторону. — Знаешь, я думал, что мне всё по плечу. Что я смогу спасти Минхо и… — хриплый голос сидящего на крыше парня срывается в еле слышный шёпот и Ньют сглатывает. Отчаяние пронзает с новой силой. Ньют догадывается, но предпочитает молчание. — Понимаешь, я больше не могу это скрывать.       Ньют делает шаг. Другой. Пока не оказывается прямо перед дрожащим Томми, что задирает рукав куртки, оголяя запястье, покрытое шрамами и… чёрными венами, от которых уже Ньют чувствует себя больным.       Больным, слабым, отчаянным.       Возможно даже чувствует боль сильнее, чем Томми. — Как давно? — Не помню. Пару дней, может. Может недель. Я уже многое не помню. Прости.       Томас смотрит вперёд, вдаль, где на горизонте возвышаются здания Последнего Города. Смотрит и представляет, как тело летит вниз, с самого высокого здания. Разбивается вдребезги, в кровавые ошмётки плоти, желая стать единым с ветром.       Страшно, но ничего больше на ум не приходит. — Обещай, если я не найду в себе силы бороться дальше, ты бросишь меня. Оставишь позади.       И Ньют тихо смеётся. Жалкий, хриплый звук срывается с тонких губ, застревая где-то в глотке.       Они — подростки. Маленькие, испуганные подростки, что сейчас должны были сидеть рядом с родителями, есть лазанью, ходить в школу. Как должны жить нормальные дети. Но Ньют всеми фибрами души понимает, что они почти никогда не были маленькими. Они никогда не были нормальными, не в этом мире, где правит жара и вирус, что сжирает мозги без остатка. И «Вспышка» — олицетворяет всё происходящее.       Иронично.       Рано повзрослев, начинаешь задумываться о будущем, о том, что ждёт впереди. Без детской непосредственности, немного глупых мечт, что проворными радужными лентами должны были окутывать их сознание. Как это бывает у детей.       Они — лишь подростки, что проложили за собой дорожку из красного цвета, трупов и живых травм, что цветами распускаются у каждого в душе, прямо как на поляне в Глэйде. Они не должны думать о самопожертвовании, миссиях с туманным началом и вероятно плохим концом. — Ты не учил нас оставлять кого-то позади, Томми. Мы как-нибудь выкарабкаемся, — говорит это и понимает, что не верит.       Даже если Бренда до сих пор жива, её тело не покрывают уродливые вены, она не начинает гнить заживо, подобно тем шизам, на которых они, то и дело, натыкаются на своём пути.       В любой момент, кровь Ньюта может перестать действовать.       И она умрёт.       И Томми тоже умрёт.       Как умерли Алби, Зарт, Чак… Многие и многие глэйдеры, обычные люди, обычные подростки с, возможно, немного непростой кровью. — Расскажи об этом остальным, чтобы все знали и… — Нет. Ты не посмеешь. — тон Томми внезапно становится холодным, немного истеричным, но показывающим всё его отчаяние. — Не посмеешь… Я… Я не хочу сейчас оставаться позади. Это я всех потащил за собой. Наверное, это моё наказание за все проблемы, что я принёс одним лишь существованием. Дай мне искупить вину. Хотя бы, для себя.       И Ньюту снова больно. До боли в груди, в костях, в мышцах. Словно бы это он скоро начнёт харкаться кровью, жрать невинных людей и держаться за голову, понимая, что, вот он — конец.       Боль пронзает каждую частицу его тела снова и снова, когда он понимает, что Томми — его милый, и такой глупый порой, Томми — чувствует всепоглощающую вину.       Даже несмотря на то, что он пытался, пытается их спасти.       Даже если он предатель ПОРОКа.       Даже если он сам скоро станет сумасшедшим шизом — он винит себя за всё.       Ньют ничего не говорит. Просто садится рядом, плечом к плечу и смотрит. Долго так. Волнующе. И совершенно опустошённо. — Я тебя люблю, знаешь?       Томас усмехается, осторожно поправляет рукав куртки, скрывая уродство и пытается улыбнуться.       Пытается хоть на мгновение забыть о Вспышке, о боли, о смерти. Пытается просто быть подростком. — Всегда знал.

***

      Ньют совершенно точно не согласен отдавать Томми.       Оставлять его в одиночестве, среди всех этих странно одетых людей, которые идут по своим делам и почти никогда не видели смерти.       Осознавать это — очень странно.       Осознавать, что за Стеной живут обычные люди — до боли в стиснутых зубах непривычно. А вдруг, они догадаются?       Ведь каждый, в их своеобразной общине, так или иначе сталкивался и продолжает сталкиваться со смертью. Глэйдеры, потом их своеобразные «коллеги» по лабиринтам, люди Правой Руки. Да даже люди здесь, что стоят вокруг стен Последнего Города бессмертной стеной людей, теряют своих близких от одного желания тех, кому невыгодно спасти всех.       Осознавать это — тошно.       Но Томми непреклонен.       Тереза никогда не пойдёт ни за кем иным, даже за Ньютом.       Только Томас.       В её голове, в её сердце. А теперь будет приманкой и взгляд.       Нет, Ньют не ревнует. Возможно не ревнует. Он просто боится того, что он набросится на эту жалкую предательницу, как день назад это сделал Томми, когда увидел Галли.       Предателей не прощают. Предателей обычно уничтожают. Если не физически, так морально.       И Ньют также боится, что после всего, что сделала эта девушка для них — его Томми потеряет голову.       Даже несмотря на то, что он тихонько кашляет в рукав куртки, чтобы никого не беспокоить, он видит едва заметную пустоту на дне чернильных зрачков.       А также, то и дело слышит, как Томас повторяет одно единственное слово, уже находясь в болезненном бреду.       Стивен.       Стивен?       Это кто-то близкий или что?       Ньют видит, что Томми вспоминает.       Он видит, как воспоминания пугают Томми до дрожи. А возможно, его настолько быстро съедает вспышка, что он только и способен на дрожь и попытки удержаться в сознании.       Удержать в сознании прошлое, настоящее и «светлое» будущее. — Ты в порядке? Тебе бы поесть. Продолжишь так себя загонять и точно Минхо не спасёшь. Уже выглядишь как шиз на последней стадии.       Едва заметное движение и испуганные-испуганные, немного тёмные от освещения (или болезни) глаза.       Ньют мелко вздрагивает. Последнее предложение явно было лишним.       Ньют хмурит брови и, не замечая за собой эту глупую привычку, слегка приоткрывает рот и проводит языком по верхним зубам. Глаза Томми повторяют свой испуг шестимесячной давности. Действия тоже похожи как две капли воды. Того и гляди — вскочит на ноги, словно нет никакой Вспышки в его крови и крикнет: — «Томас! Моё имя Томас!»       И сердце слегка болит по тем временам, когда Томми — всего лишь новичок-шанк, а Ньют — насмехающийся над бегущим подростком более опытный человек. А вокруг них многие живы. — Меня зовут Стивен.       Неожиданно срывается с потрескавшихся губ хриплый, сломанный шёпот. Он запускает руки в тёмные волосы, треплет их, делая беспорядок. Выглядит это действие настолько болезненно слабым, что у Ньюта замирает сердце.       В который, блять, раз. — Что.? — Стивен. Это моё имя. Я помню маму… А ещё, мне страшно. Ньют, я забываю. Я вспоминаю.       И Ньют не понимает. Лишь хмурится сильнее, пока его глаза, что подобны колодцам осматривают его личное несчастье. Бормотание становится ещё более истерическим, а когда он поднимает голову, то по шее змеятся чернила вен.       Всё происходит слишком быстро.       Время проваливается в пустоту. — Хей, ты же знаешь, что я рядом. Я помогу вспомнить. Мы же обещали друг другу и… — Обещай, что убьёшь меня. — Нет.       Усталый вздох и еле заметный кивок головы.       Ни за что на свете.

***

— Томас, ты не понимаешь. Я должна была. Это наш долг, как врачей, как учёных. Эта история не только о нас, это история и многих миллионов… — Мне всё равно. Я их не знаю. Я не хочу умирать ради чужих людей, тем более, когда моих друзей осталось мало.       Спор продолжается некоторое время. Ньют прищуривается, пытаясь разглядеть — всё ли в порядке с Томми? Он может продолжать диалог, или стоит остановить всё прямо сейчас?       Томми заметно потряхивает. Заметно дёргает головой. И из-за нервов всё чаще кашляет.       Заражение идёт слишком быстро, чтобы кто-то мог этого не заметить. — Ты болен… — голос Терезы ломается, она вскакивает со своего места, но путь ей преграждает Галли, который спустя месяцы, словно бы стал ещё более высоким и мускулистым. В нём так и кипит жизнь, тогда как Томас становится лишь бледной тенью самого себя. — Ты говоришь и с нами тоже. Не только с ним. Посмотри на меня и продолжай говорить, — Галли бросает нечитаемый взгляд на Томаса и садится на стул.       Томас снова кашляет, закрывая рот ладонью, оставляя после себя лишь кровавые сгустки чего-то мерзкого и тёмного.       Ньют пытается делать вид, что он не смотрит на Томми, что он не сжимает руки в кулаки, желая тут же броситься к своему подростку, укутать его в куртку и заставить успокоиться.       Ведь они оба прекрасно знают, каково это — когда они обнимаются.       Когда тепло пронзает каждую часть тела, когда дышать становится легче.       И когда Томми похож на себя самого — будто бы живой, спокойный, от которого не пахнет смертью.       Ньют глубоко втягивает воздух в лёгкие, пытается почувствовать аромат кожи Томми, но натыкается лишь на тёмную сетку вен на коже шеи, что прорывается выше, по коже подбородка. Взгляд его пустой, он смотрит одновременно и на спину Галли, и в никуда.       Наверное, опять мысли о прошлом… Воспоминания…       Такое горькое и желанное слово патокой капает на язык и Ньют снова пытается сосредоточиться на Терезе и Галли, но мысли неуклонно возвращаются к другому.       Что для него есть воспоминания?       Жизнь в прошлом?       Его семья?       А были ли у него друзья, или он, как мальчик из пробирки, сразу же появился у учёных ПОРОКа?       Ньют часто задавался таким вопросом, пока не сломал ногу. А потом, как-то и не до этого было.       Но сейчас, рассматривая Томми (боже, он что реально опять на него смотрит?), ему не кажется, что иметь воспоминания — это что-то крутое, что-то, что задевает струны души и хочется вспоминать больше.       Ведь, Томми совсем не выглядит довольным.       Лишь едва заметное покачивание головой.       Лишь едва заметное облизывание губ.       Лишь едва заметная болезнь, что глубоко прорастает в мозгу у подростка, что никак не заслуживает такой кончины.       Тут он замечает пристальный взгляд Терезы. Он тут же хмурится из-за неприятного покалывания под кожей. Он чувствует себя лабораторной крысой, за которой наблюдают учёные. Или одна сумасшедшая стерва, что себя таковой считает. — Так значит, Бренда ещё не обратилась? Обычно, лекарство действует в течение трёх дней. Ньют, ты… — Если ты сейчас же не заткнёшься и не начнёшь вытаскивать из нас эти блядские чипы, я клянусь, от твоего милого личика останутся одни обломки.       «Как и от нашего дома в Глэйде».       Ньют и Галли понимающе переглядываются. Мысли одни и те же. Как и несколько месяцев, а может и лет назад.       Почему-то, он чувствует нахлынувшее спокойствие, словно снова оказался дома.

***

      У Ньюта слегка болит голова. И с каждой секундой, выбешивающие молоточки стучат по мозгам всё чаще.       Напряжённый взгляд то и дело встречается с напряжённой спиной Томми, что явно еле идёт за Терезой, грозясь упасть из-за слабости в мышцах.       Из-за неприятного желания навредить тому, кого он любит.       Томас делился с ним этими мыслями, но тут же замолкал, снова проваливаясь в неспокойный транс, где в голове у него тысяча и одно воспоминание, раскиданные вне хронологического порядка… — Томас где-то рядом, — Дженсон зевает и слегка хрустит шеей, поворачивая голову к Терезе, наблюдая за изменениями в лице, в эмоциях.       Мужчина, словно коршун, подмечает вздрогнувшие плечи, и явно приняв это на свой счёт, слегка усмехается.       Томас тоже едва заметно вздрагивает и Ньют не может понять — это от сдерживаемого кашля или из-за страха быть обнаруженным.       Ведь они все знают — стоит их обнаружить, стоит лишь на шажок отклониться от плана, как всё падёт в тартарары…       Они проходят мимо других охранников, когда к ним присоединяется спокойный Галли и они вместе, уже вчетвером, отправляются взламывать систему охраны. — «Слишком легко… Они пытают, мучают детей, пытаясь достичь воображаемого лекарства, когда у них нет ни нормальных людей в охране, ни безопасной системы управления. И как они до сих пор не сдохли от своей беспечности?»       Мысли прерывает надрывный кашель.       Галли вздрагивает, но предпочитает не смотреть, тогда как Ньют и Тереза одинаково обеспокоенно смотрят на Томаса, что дрожит и оседает на землю, сплёвывая гнилую, окрашенную в чёрный, слюну на землю. По его подбородку тонкой ниточкой тянется кровь вниз, образуя лужу. Невидящий взгляд, тяжело вздымающаяся грудь и едва приоткрытые губы — это всё, что составляет Томми сейчас.       Осталось ли у них хоть немного времени, или Томас прямо сейчас упадёт, превратившись в то подобие человеческого существа, жалкое нечто, состоящие из клеток ДНК homo sapiens?       Тереза как-то странно смотрит то на Томаса, то на Ньюта, и последний снова чувствует ревность, что пряталась у него где-то в организме.       Даже если у них двоих не было так много времени на общение, на чувства и на любовь — это не меняет того факта, что у них сердца бьются в унисон и сотни других «розовых» эпитетов, что возникают у Ньюта.       Томми говорил.       Ньют ему верил. — Я могу помочь.       Но Томас не слышит. Он едва ли не заваливается на лестничную площадку, когда внезапно Галли подбегает к нему и со всей силы бьёт по щеке. Отстраненно думает — лишь бы не осталось синяка. — Проснись, новичок. Не время раскисать. Думай о Минхо.       Кажется, слова выводят из равновесия, но при этом приводят в чувства. Томас судорожно кивает несколько раз. — Да, да. Ты прав. Прости.       И он действительно выглядит виноватым.       Позволил себе забыть.       Позволил окунуться в пучину воспоминаний, хотя явно не время для этого.       Не время и не место.       И он действительно пытается прийти в себя, пару раз громко вдыхая и выдыхая. — Я в порядке.       Но никто уже не верит.       Сетевидные чёрные вены медленно ползут по подбородку и левой щеке.

***

— Ты пойдёшь вместе с Галли. Он позаботится о тебе. — Нет. Я спасу Минхо. Из-за меня он попал сюда. — Я хочу остаться с тобой подольше.       Снова одно и то же: Ньют — как голос разума, а Томми — голос вины. И никто не знает, кто из них первый сломается. Хотя знает Ньют. И это будет он. — Хорошо. Но если тебе станет плохо, ты мне тотчас же говоришь и я беру тебя на руки, как принцессу. — Я не принцесса. Скорее, злой колдун. — О, опять кланк вышел из твоего рта. Просто заткнись.       Ньюту тревожно, потому что он умеет читать Томми и видит его колебание. Хоть сейчас и не понятны большинство из его мыслей, но он пытается понять.       Ведь пропустишь одну странную мысль и будет как в Глэйде — бессонная ночь и попытки убедить себя, что Томас, Минхо и Алби выживут. Или хотя бы кто-то из них. Или хотя бы Томми.       … А Томас затыкается. Правда на время, пока они не стреляют в очередных солдатов — как профессионалы обращаются с оружием. У Ньюта десять попаданий из десяти, а у Томми дрожащие пальцы, элементы неожиданности и чёртовая удача.       Минхо бы ими гордился. Особенно, гордился бы Томми, что так бесстрашно сражается за то, чтобы в последний раз увидеть его дать ему жизнь, хотя сам еле дышит, еле держит пушку, что вот-вот выпадет из ослабевших пальцев.       Ньют гордится собой тоже. Он меткий, хороший стрелок, что прикрывает спину Томми. Спасает его от шальных пуль, но на рожон не лезет, ведь если с ним что-то случится — ни Томми, ни Минхо уже не помочь.       Пусть он и берёт многое на себя, но зато за дело…       А когда они встречаются втроём, обнимаются, чувствуют наконец-то образовавшуюся вновь связь, что тонкими нитями снова сплетается в крепкий, вечнозелёный плющ, Минхо громко сглатывает и его улыбка, облегчение, куда-то улетучивается. — Ты… — Со мной всё в порядке, — повторяет.             И лжёт.       Постоянно лжёт, хотя внутри пылает лава, мысли ускользают так же быстро, как и воспоминания. И снова возвращаются. Как круговорот воспоминаний в природе. От этого зубы скрежещут и становится немного горько.       Ньют снова и снова слышит. Слышит, как подросток повторяет сам себе, но делает вид, что не слышит. Снова. — Чак, Алби, я так виноват. Я не хотел. Никогда не хотел. Мама… Мама, где ты сейчас?       Это нихрена не в порядке.       Но они молчат.       Молчат, ощущая, как внутри медленно трескается надежда, как трескается кожа Томаса от Вспышки.

***

— Возьми. Просто возьми это.       Томми никогда не был аккуратным.       Поэтому рассматривая протянутый листок пожелтевшей бумаги, сложенный в несколько раз, Ньют хмурится. — Что это? Если ты хочешь, ты можешь сказать мне, когда мы будем в… — Просто возьми это, гривер тебя дери!       И снова безбожный кашель.       Томаса трясёт, Томас болен как никогда прежде. И это не похоже на очередной грипп, простуду с температурой 38. Он просто понимает, что этот недо-грипп смертельный.       Станет смертельным для него, ведь он всё решил.       Уже чувствует шаги Смерти за спиной, чувствует липкий страх, ведь никто не хочет умирать, но если он в любой момент оступится, значит — кто-то пострадает.       Пострадает Ньют.       Ньют берёт крошечную записку и небрежно суёт в карман. — Потерпи пару минут, чёртов шанк. Они скоро придут. У Винса явно была где-то инъекция с моей кровью. Кто ж знал, что у тебя нет иммунитета, мы бы захватили…       Но Томас лишь зубасто ухмыляется, показывая зубы, покрытые чёрной заражённой кровью. — Поздно уже. Уходи лучше. Я не могу себя сдерживать больше. Если я причиню кому-то вред, особенно тебе, любовь, то мне не станет от этого лучше. — Ты не посмеешь…       Но Томас лишь горько улыбается и отворачивается. Его глаза стекленеют. Больше не реагирует.       Разговор окончен.       Ньют не решается подойти, лишь отстраняется немного в сторону, смотря туда, куда убежали Галли с Минхо парой минутами ранее. Надежда снова появляется у него в сердце и он готов слегка улыбнуться уголками губ, ведь уже почти всё кончено. Они вместе, они…       Выстрел нарушает тишину.       Рядом с Ньютом внезапно падает тело, но он даже не вздрагивает.       Не двигается.       Лишь улыбка приклеивается к губам, как маска мёртвого.       Теперь глаза Ньюта похожи на стекло.       Медленно поворачивает голову, словно надеется — лишь галлюцинация, но останавливает взгляд на широко распахнутых, немного рыжих, в свете пламени, глазах.       Он сглатывает, ощущая странное покалывание в носу, тяжесть в груди. Его слегка шатает, а воздух с хрипом забирается в лёгкие.       В глазах он почему-то не видит привычной пустоты, замкнутости, сумасшествия.       Лишь живой испуг и решительность.       Как у старого, доброго Томми. — А ещё меня называли суицидником.       Он смеётся.       А потом ещё громче.       Не замечал, что пошёл дождь. Не осознавал, что это его слёзы.

***

      В Гавани довольно спокойно.       Никто никуда не спешит, почти все знают друг друга. Спокойствие пронизывает каждый уголок этого Райского места.       Все выглядят счастливыми, восставая как мифические Фениксы из пепла, создавая новую жизнь на останках своего прошлого.       Сильный запах соли, что присущ лишь океану, мирное движение волн, зелёная трава (прямо как в Глэйде).       А ещё песок. Мягкий, нежный, он не забивается в обувь, не приносит дискомфорт, как в Жаровне.       Ньюту нравится смотреть на волны, думать о чём-то своём и просто дышать, вдыхая пронизанный йодом воздух. Рядом смущённо топчется Тереза, пытаясь вывести его на очередной, никому не нужный, разговор.       Ему не нравится, что многие забыли об её предательстве, позволив остаться безнаказанной, но теперь какая разница?       Его глаза снова стекленеют, когда он слегка ухмыляется: Галли пытался вывести его на разговор о чувствах несколько часов назад.       Как и Минхо, зная небольшую характеристику о Ньюте, пытается уже в который раз, не решается оставлять его одного.       И ведь дело не только в нём, не только в суицидальных мыслях, что забивают голову и не дают сосредоточиться на чём-то другом.       Дело ещё и в ноже, что так тщательно прячет Ньют от друзей. В ноже Томаса, что взял он как очередной сувенир, прямо с трупа.       Даже звучит… Мерзко.       Но ему всё равно — пока рядом с ним одна из его вещей, он может, пробует, пытается жить.       «Дорогой Ньют       Как бы тяжело мне не было сейчас, но я думаю, что ты заслуживаешь моего письма. Именно ты. Уже представляю, как ты плачешь, как пытаешься убить меня во второй раз, но — хэй! — я сам выбрал такую судьбу и жалею лишь о том, что позволил многим умереть. Погибнуть в безызвестности, хотя все для меня — герои. Намного лучше меня. Я лишь отсиживался в лабораториях, за экранами, проводил бесконечные тесты. И пытался спасти каждого. Когда ты, Ньют, делал всё, чтобы остановить это безумие.»       Ньют прикрывает глаза и садится на довольно крепкую кушетку. Пустые глаза безразлично скользят по тарелкам с едой, которыми заставлен стол. Их принесла и приносит Тереза, будто бы пытаясь для самой себя уничтожить ростки вины, что сидят в каждом живом Глэйдере, в Бренде, в Хорхе, в Терезе…       Тереза.       Почему ты выжила, хотя совсем этого недостойна? Ты занимаешь чужое место.       Занимаешь его место.       Ньют морщится, как от зубной боли и осторожно достаёт из-под ткани куртки помятое письмо, завёрнутое в несколько раз.       Он пару раз с любовью проводит шершавыми кончиками пальцев по измятым листам, пытаясь вернуть им прежний вид.       «Я знаю, что умру и ничего не поможет. Нет никаких шансов, понимаешь? Моя болезнь распространяется слишком быстро и от Хорхе я слышал, что это из-за частых переживаний. Я всегда был слишком эмоциональным, даже безрассудным и это меня погубило. Раньше ты охлаждал мои порывы, но теперь не сможешь…       Несмотря на то, что я теряю себя, я продолжу эту борьбу. Я втянул в это Минхо и всех вас, я просто обязан всех спасти. Снова. Хотя бы ещё одного. Даже если у всех нас есть надежда на то, что я выживу, смогу дышать без этой удушающей боли знаешь, как будто всё огнём горит в венах, у меня её нет.»       Ньют криво усмехается, ложится на кушетку, заменяющую кровать. Почти безразлично смотрит вверх, на деревянные доски его личного дома. — Конечно, Томми. Уже тогда ты всё решил за нас. Раз моя чёртова кровь — это спасение, так почему я не смог спасти тебя? Я был рядом… Если бы ты не был упрямым, если бы ты не пожертвовал собой ради моей безопасности, то всё было бы хорошо.       Но мироздание молчит. Не даёт ответа. Лишь где-то вдали слышится весёлый смех подростков.       «Ты… Ты для меня самый близкий человек. Если честно, то только мыслями о тебе я могу возвратиться обратно. Я с уверенностью могу сказать, что не жалею о том, что когда-то тянулся к тебе (хотя и сейчас тянусь), как подсолнух к лучу солнца. Хотя, ты и есть солнце.       Если честно, то я не боюсь. Но я не хочу прощаться, ведь мы не поплавали вместе в океане, не почувствовали запах свободы и… я не поцеловал тебя. Да, мы много говорили о наших чувствах, но мне не хотелось рушить нашу хрупкую любовь своими поползновениями, ведь я считал, что только в Гавани я смогу сделать это. Как видишь, не смогу. Прости.»       И снова извинения. Как их было много за те дни, недели, что они провели вместе.       Ньют уже и не помнил, сколько раз перечитывает именно эти строчки. Это явно признание в любви. Сколько раз они лежали на узкой кровати, вблизи Жаровни, смотря друг на друга? Сколько раз они рассматривали самые незаметные черты друг друга, пытались как-то слиться телами.       Духовно любили друг друга и это было и есть самым чудесным временем, что оставляет отпечатки нежных пальцев на его теле до сих пор. — Сколько раз, Томми, мы могли бы любить друг друга, если бы не твоё упрямство? Если бы у тебя был иммунитет? Хотя, наверное… Если бы я заразился, я бы тоже убил себя ради безопасности твоей жизни.       «Я никогда не забуду твои глаза, твоей улыбки, твоей этой вечной морщинки между бровей. Ты ещё так мило облизываешь губы и зубы, когда чем-то недоволен или взволнован. И ты любишь считать мои родинки… И, если честно… Я верю, что ты найдёшь в себе силы жить дальше. Даже без меня.       Ох, письмо получилось слишком длинным и сопливым? Прости, но мне так много хотелось сказать тебе… Я просто трус. Кучка кланка, что не может открыть рот в твоём присутствии и сказать, как сильно ты мне дорог.»       Ньют кивает, смотрит на письмо и хочет разорвать его в который раз. Хочет разорвать то единственное доказательство их любви, что у него осталось от него.       От…       Имя словно запретный плод. Скажешь один раз — и оно сломит волю, заставит просить больше и больше.       У Ньюта такой возможности нет.       «Мне жаль, что я не могу быть рядом с тобой прямо сейчас, когда ты в этом нуждаешься больше всего. Но я знаю, что до последнего вздоха, буду цепляться взглядом за твою спину, буду видеть тебя храбрым, сильным. Ведь именно ты тот, кто должен быть лидером.       После… Того разговора, что произошёл между нами пару дней назад, я понял, что если бы тебя не было рядом — я бы пытался до тех пор, пока бы не умер. Ты очень сильный.» — Ложь. Я не сильный.       «Ты позаботишься о себе и о других вместо меня. Может даже найдёшь себя в творчестве… Мне всегда казалось, что ты вылитый художник. О, или писатель… У тебя всегда такие красивые пальцы, что…       Это письмо затягивается, да?       Для меня было честью знать тебя.»       Судорожный всхлип.       И снова боль оплетает его клубком пряжи.       «Не знаю почему, но я вспомнил, что у тебя есть сестрёнка. Это Соня. Или Лиззи. Элизабет. Я хочу, чтобы ты воссоединился с ней. Это твоя родная семья, всё-таки.       Но твоего имени я так и не вспомнил, прости.       Найди в себе силы жить. Я горжусь тобой.» — Поздно. — ненависть к самому себе стекает с губ, подобно заражённой крови изо рта Томми.       «С любовью»       Во тьме блестит что-то острое, отражая всполохи пламени.       «Всегда твой» — Мы скоро встретимся. Прости, что не оправдал твоих надежд. Я же говорил, что слаб без тебя. Это ты нашёл бы в себе силы жить дальше. Не я.       Не я…       Отголоски прошлого слышатся где-то за пределами Гавани.       «Томми.»       Первые капли чего-то красного окропляют землю.