Узри рассвет на закате своей жизни.

Акира при жизни имел чудную способность: перемещаться на небольшие расстояния. Перемещаться он мог куда угодно, но не более, чем на час. Так же акт перемещения осуществляется только тогда, когда он действительно этого хочет. То есть украсть пачку "Доширака" из местного магазина у него не получилось ни разу. Про его способность никто не знаел, даже его родители. С ними кстати все было сложно. Дома ему не комфортно, нет, он не мог там находиться, но за неимением выбора, Акира приходил туда, а после он спешил убраться из него куда подальше. Родители убивали в нем ту толику смысла жизни, с каждым разом заставляя своими словами и действиями выплескивать гнев на него, заставляя полосовать свои руки, ноги, предплечья, плечи и горло лезвиями, ножницами, вгрызаться зубами в запястья и тушить сигареты о себя. И все же Акира смог найти способ выпустить пар, успокоиться, применяя свою способность. Он перемещался на высотку, что стояла напротив его дома, туда он не мог забраться вручную. И там, прыгая с самой крыши, за пару метров до приземления, возвращался обратно в комнату, получая тонну адреналина и душевного успокоения. Но со временем шрамов на руках парня стало больше, как и ссор с родителями. Он все чаще уединялся в комнате, где мог повторять махинации с крышей, попутно выкуривая по пачке украденных или выбитых сигарет, свесив ноги с окна высокого этажа. Постепенно эмоции начали гаснуть, он равнодушно относился ко всему, ему было плевать на это всё. Он как бездушная машина делал повседневные дела. Точнее, не делал. Его состояние давало сил лишь взять ружьё и вынести себе мозг. Ужасающая меланхолия шизоида... Да, он был болен. И нет, он ничего не мог с этим сделать. И только в очередной раз сделав шаг, расправив руки, отдавшись ветру, он обретал счастье, покой, а на утро был весел, пока не выходил из комнаты за порцией нового негатива от тех, кого принято называть родителями. В один день мать Акиры в порыве ярости сказала ему, что жалеет, что воспитала его. Она жалеет, что... тот родился? Или просто пыталась вразумить его такими словами? Что бы это ни было, он был разбит, хотя было бы куда больше, но поняв, что обречён на ненависть и невысказанную обиду, за дремлющий гнев в себе, за желание резать, рвать, бить и убивать. В тот вечер он долго сидел над тетрадью, где рисовал кровавые кресты. Акира долго думал: что за чувство страха не даёт спокойно прийти на памятную крышу, снова очистить голову и удовлетворить потребность, отдавшись минуте полёта прямиком вниз. Пересилив гнетущее состояние, он снова оказывается на крыше. На этот раз он уверен в том, что ему нужно. Слезы застыли на его, словно горящих зелёным пламенем, глазах. Вот оно счастье: прыжок, полет, мягкая кровать... Постойте, почему кровать..? Вдруг она оказалась вовсе не мягкая... Почему кровать должна быть мягкой? Что за шрупый вопрос... Ведь он также спал на полу, но разбитое состояние не проходило вне зависимости от того, где он просыпался и спал. Какие идиотские мысли... Порыв ветра. Эти мысли смело, как осенние листья. Парень раскуривает фильтр, оставленный каким то бездомным на крыше, понимает, что докуривать уже нечего, кидает его с крыши пинком задав траекторию, а после разгоняется, прыгает... Расставляет руки так же легко и просто, как дети делают снежных ангелов. Волнистые нечёсанные волосы не лезут в глаза, они там, треплются сзади, их лижут потоки ветра, лаская и гладя каждую прядь, каждый непрочёсанный колтун... Ветер стремительным потоком бьёт в лицо, Акира пролетает мимо того самого фильтра... не это ли счастье? И вот он миг, когда стоит лишь подумать о доме, и он тут же окажется в просторах своей комнатки.. что то пошло не так. Он не очнулся в комнате, не испытал лёгкого головокружения от перемещения в пространстве, он уже не летел... Он лежал, впечатанный лицом в асфальт, истекая лужами крови... Злополучный сигаретный фильтр валялся среди того, что когда то было органами парня. Толпа людей с криками стряхивали с себя месиво, кровь. А всё дело в желании вернуться: его не было. Он не хотел ни жить, ни быть дома, ничего. Он хотел покоя, и обрёл его сейчас, лёжа в тёплой луже алой жидкости изуродованный до неузнаваемости. А вдруг не обрёл? Что если его последним чувством был страх? Испуг, как у животного... Но чего бояться, если жизнь — малая жертва ради свободы... На следующий день в новостях объявили, что очередной подросток скончался, наложив на себя руки. Всего лишь очередная новость, ничего нового не было для мрачного народа.