(Не)достойная

— Расскажи мне, что такое цвет. Анна — это холодный ветер с Финского залива. Чёрная прядь волос на бледном лице; острые скулы, родинка над губой, тонкие пальцы, умопомрачительная нежность. — Это… Это как запах, только видишь его глазами. Медуза — это мраморная пыль в нагретой солнцем мастерской. Выпуклый шрам на жёсткой ладони, деревянные бусинки, вплетённые в дреды; сандал и морская соль. В их доме нет ни одного зеркала. — Ты включала свет, когда жила здесь одна? — Нет, а зачем? Анна пытается представить себе, как это — смуглая кожа, зелёные глаза. Ей просто безумно хочется увидеть глаза Медузы, даже если она превратится в камень — всё равно это бы того стоило. Но она не видит даже темноты. Анна гладит лицо Медузы — обветренные, потрескавшиеся губы, длинные ресницы, вмятинка-оспинка на виске. Целует, чувствуя лёгкий привкус крови (медь и море, дым и виноград); проводит языком по чуть выступающим клыкам, таким острым, что кажется — вот-вот порежешься. Медуза тихо выдыхает (ты мой воздух, ты моя кровь, ты моя вера), обнимает крепко; запускает руки под майку и проводит пальцами по позвоночнику, чувствуя, как тонкая кожа под её рукой покрывается мурашками; в который раз удивляется, какая же Анна худенькая — словно маленького зверька обнимаешь, летучую мышку, осторожно-осторожно, боясь ей что-нибудь сломать. Анна буквально обвивается вокруг Медузы, жалея, что и в самом деле не родилась летучей мышью — хочется обнять ещё сильнее, укутать крыльями. Шепчет: «Свет мой, душа моя, солнце моё», прижимается настолько близко, насколько возможно и невозможно. Нежность переходит в страсть, сердце бьётся, как сумасшедшее, невозможно, невозможно, нужно ближе, ближе, и кажется, что не то что одежда, даже собственная кожа — это что-то лишнее, хочется растаять, слиться каждым чувством, каждым звуком, каждой мыслью. Анна выворачивается из объятий — нежно, необидно; садится верхом Медузе на бёдра, по-мальчишески одной рукой снимает с себя майку. Осторожными и точными движениями расстёгивает пуговицы на медузиной рубашке, проводит горячими пальцами по выступающим ключицам. Медуза закрывает глаза — зачем ещё и зрение, когда и так тонешь в ощущениях? Так ведь не бывает, просто не бывает, не бывало, не имело права быть — чтобы так ярко, так сладко, чтобы такое счастье, она же недостойна… Достойна. Откуда-то Медуза знает, что все проклятия сняты, что она свободна, но сейчас неважно даже это. Сейчас вообще ничего не важно, кроме тихого одновременного шёпота двух голосов: — Люблю тебя.