Под навесом

      Свежий воздух обдувал со всех сторон, хотя беседка была окружена полупрозрачной вуалью зелёного цвета. Тело Бартоломью содрогалось от холода, но, собственно, это были не его проблемы.       «Оракул»… Вот как его звали в этом мире. В его родном мире… Увы, он мироходец, живёт намного дольше остальных. Вот и пришлось сюда вернуться спустя несколько сотен лет. И чтоб повидать старые края, и чтоб начать тут новую жизнь. И желательно подальше от брата…       Брат… Его младший брат-близнец. Они росли вместе, путешествовали по различным мирам вместе. Казалось бы, всё ж у них прекрасно! Но… Он оказался тем, кого Бартоломью стал ненавидеть больше всего, хоть они и были одной крови. А всё почему? Его алчность, азарт и чувство собственной важности… Он возомнил себя богом в большинстве миров, создал много семей, оставив их на произвол судьбы, уничтожил ещё больше. А про миры… Ох, про миры… Чего стоит тот же Мир Тринадцать! Он много лет прожил без родной звезды (и вообще удивительно, как там люди остались в живых), и вот только относительно недавно создали три искусственных.       Бартоломью закачал головой, отметая от себя мысли и воспоминания о своём брате. Нет, он не хочет о нём вспоминать… И не будет вспоминать до конца своих дне--       — Вижу, ты как всегда тут, старший брат, — лениво пролепетали сзади, из-за чего Оракул дернулся и повернул голову в сторону голоса.       Как говорится: «Вспомнишь солнце, вот и лучик». Хотя к этому больше бы подошла вариация: «Вспомнишь дерьмо, вот и оно». За пределами беседки, опираясь на её перила и чуть отодвигая ткань в сторону, чтоб было видно лицо незваного гостя, да и чтоб разглядеть сидящего внутри, был его брат.       — Что ты здесь забыл, Эбардо? — попытался сымитировать радость старший, но ничего не получилось.       — Хах, — названный ухмыльнулся и перескочил перила, — только не говори, что не хотел меня видеть! — весёлой походкой он подошёл к подушке для тех, кто приходил к старшему за теми или иными советами, и плюхнулся прямо на него, опираясь руками назад.       Бартоломью всё же подал признаки раздражения. Вот кого больше всего ему не хотелось видеть из «посетителей» — это вот этого чёрта, что фальшиво-мило улыбался. Уже какой раз ему противно собственное лицо, ведь у него точно такое же, разве что кожа чуть бледнее, усов нет, да и глаза более ядовитые.       Младший лишь закатил театрально глаза и фыркнул.       — Мне просто захотелось повидаться со своим братом, что такого?       — Эбардо…       — Но, по всей видимости, ты, как обычно, в этом захолустье, в этом слишком скучном, собственно, как и ты, мирке. «Оракул, что даёт годные советы и предсказания», ага.       — Эбардо.       — Вот если бы ты был как я, путешественником по мирам и буквально вершителем судеб, почти что богом, вот тогда…       — Эбардо! — старший нахмурился и оскалился, уже не скрывая даже чуть-чуть своего недовольства.       Сидящий напротив него изумился резкому всплеску эмоций со стороны Оракула, ведь тот почти что не проявлял внешних негативных эмоций даже к нему. Но после ухмыльнулся и поставил руки перед собой, опираясь о столик и переползая к Бартоломью, наклонив голову так, чтобы лица были в сантиметре друг от друга. Лица обдали тёплым дыханием обоих.       — Да неужели наша мышка решила погавкать?.. — ребристая от шрамов и частого использования пустотной магии рука провела по его щеке ладонью, что быстро оттолкнули от лица.       — Пошёл вон, Эбардо — шипит Бартоломью, хмурясь.       Но, естественно, его не послушали… Кто ж Эбардо такой, чтоб слушаться кого-либо?       Он придвинулся ещё ближе, чуть ли не оседая на его бёдра. Один рывок вперёд — он обнял его за плечи и впился в его губы, тихо замычав от их привкуса.       Ещё одна из многих причин, за что Бартоломью ненавидит Эбардо, — вот это. Это и всему подобные моменты инцеста, которые он проявлял к нему…       «Отвратительно…» — проносится у него в голове, а также мысли о том, чтобы пытаться сопротивляться. Но он ещё в здравом уме, он ещё помнит, что случилось в самый первый раз при его сопротивлении. Пытаться он не будет.       Наконец, от него отстранились, напоследок лизнув нижнюю губу, погладив по щеке, также задев пальцами усы-подкову.       — Так колятся… Не хочешь сбрить? Потом, когда закончим, я тебе помогу. Но потом…       Младший брат повалил его на задние подушки, нависая над старшим, и начал снимать его тканевую безрукавку, после приступая к рубахе с узорами на рукавах. Ему нравился этот процесс чужого обнажения: как стягивается сначала первая порция, а потом вторая, постепенно открывая те или иные участки кожи… Медленно и тягуче. Уже от одних таких мыслей стало узко в штанах, что можно было понять по характерному стояку, выпирающему из-под ткани.       Но, несмотря на своё возбуждение, он продолжал раздевать своего старшего брата, наблюдая за его краской на щеках, за его хмурым взглядом, за его поджатыми губами. Будь кто-то другой на его месте, он бы сорвал сразу же одежду, абсолютно всю, и приступил к делу, причём к грубому. Но это ж его брат, почти точно такой же внешне. Жаль, что не внутри… Но даже в этом есть своя прелесть.       Наконец, одежда снята, и Бартоломью лежит полностью голым. Лишь белая бандана на лбу осталась. Эбардо аккуратно её развязал и завязал на зелёных глазах, скрывая от себя взгляд презрения.       — Ты меня ещё полюбишь в ответ, я знаю… — шепчет парень, спускаясь к шее и нежно прикусывая, гладя его талию.       Старший дёрнулся и ахнул. Так как его лишили временно способности видеть, все ощущения ощущались в несколько раз сильнее. Но хотя бы один плюс: он не видит этой рожи.       Поцелуи продолжились ниже, спускаясь к груди и дразня языком вставшие от прохлады соски. Приглушенные стоны послышались сверху, что вскружили голову.       — Ммм… Не могу больше терпеть… — шепчет он, опускаясь ниже, на ходу стягивая с себя брюки.       Он видел оба члена: свой вставший и чужой, брата. Его огорчает, что у того не встал от таких ласк. Но всё же Эбардо — не пальцем деланный, он и такого упёртого может возбудить.       Встав между его ног, он соприкоснулся с ним пенисами. Братья шумно выдохнули. И младший обхватил оба агрегата, начав надрачивать в медленном темпе, особое внимание уделяя головкам. Бартоломью случайно застонал в голос, закрыв почти сразу себе рот, тяжело дыша через ноздри. Но его руку сразу же оттолкнули.       — Ооо, нет, нет, дорогой… Я не позволю скрывать от себя такую музыку… И от окружающих тоже, — он двинул бёдрами, проходясь своим стояком по чужому. — Хочу, чтобы все знали, чей ты, Бартоломью.       Трение всё продолжалось, а стоны всё разносились. Оракул выгибался под ним и извивался, лишь бы уклониться от противных, но таких приятных действий со стороны брата, от которых только блевать и хочется.       — И всё же что-то в тебе есть, что бы мне не хотелось, чтоб в тебе менялось… — отстранившись, он приставил пальцы к чужому входу и чуть толкнулся. Шумный вдох. — Твоя реакция на меня, когда мы занимаемся сексом.       Пальцы продолжали двигаться. Старший стиснул зубы и заскулил.       «Чёрт… Ну, почему ж так хорошо…» — проскользнула мысля в голове пассии.       Пальцы будто в мгновения ока добавились, и растягивали уже много раз траханное до этого самим Эбардо нутро, и стоны разносились по беседке. Член начал подрагивать. Ещё бы пару движений по простате, и он бы излился только от пальцев, да только их из него уже вытащили. Эбардо поднял его ноги и расположил их себе на одно плечо, нежно поглаживая и иногда похлопывая загорелые бёдра Бартоломью.       — Такие красивые и крепкие… Удивлён, что ты со своими-то способностями имеешь такие бедра, — он прикусил кожу ближе к колену и лизнул. — Хотя мне это по нраву, — ещё раз погладил вверх-вниз. — Их приятно сжимать и целовать.       Другой рукой он обхватил свой член и, дёрнув по нему пару раз, распределяя предэякуляр по всей длине, он приставил головку к колечку мышц и вошёл только головкой. Стон. И всё же прошлые разы давали свои плоды: входить становилось куда легче. Он продолжил входить, проталкиваться вглубь, пока не дошёл до упора и застыл, переводя своё дыхание, убирая пот со лба, рассматривая лицо пассии. Рот вбирает воздух в легкие, щёки красные, тело подрагивает, а ладони сжимали подушку.       — Ты — самое прекрасное, что я когда-либо видел, Бартоломью… — шепчет он, делая первый толчок, откидывая голову назад, простонав в унисон с братом.       Первые толчки, как и всегда, были мягкими и плавными. Давали полностью проникнуться моментом обоим. Мягкие поглаживания перешли с ног на торс, поглаживая пресс и выступающий бугорок, что то появлялся, то исчезал. Пот стекал по телам. Эбардо влюбленно улыбался зубастой улыбкой, прикрывая глаза, проникая глубже и всё быстрее толкаясь внутрь, добираясь до простаты.       — Эбардо… — сорвалось уже ненавистное имя Бартоломью, но это даже скорее не он сам произнёс, а просто инстинкт. Ведь имя было произнесено так нежно, так чувственно, будто очередной стон, что… Ну, не может он так его называть.       — Тц-тц-тц, — пустотный маг покачал головой, убрав одну ногу себе на другое плечо, сделав глубокий толчок. Снова стон. — Мне нравится, когда ты произносишь моё имя, — по коже второго мироходца прошлась дрожь от тона голоса, — но называй меня как и раньше… — его согнули. — Эо, — над ним склонились, обдавая горячим дыханием. — Давай, хотя б один разик…       -… — Бартоломью подрагивал под ним и стонал, хотя стоны были похожи больше на хрипы, ведь голос почти пропал за всё это время. — Э… Эо… — прохрипел он.       Зрачки актива расширились, губы расплылись в улыбке, а губу нижнюю закусили. Такое произношение заставило ускорится и чуть ли не вдалбливаться в чужое нутро. Хриплые стоны превратились в крики. И приятно, и противно… И всё же больше приятно. Он откинул голову назад, протяжно воя от тянущего узла ниже живота, извиваясь и выгибаясь навстречу. Впервые за долгое время, когда они таким занимаются, он такой настойчивый и страстный. И даже сейчас, вновь спускаясь к шее, начинает кусать его, словно помечая, как своего… Слишком настойчив.       И всё же первым не выдержал именно он, кончая себе на живот. Ноги чуть забились в лёгкой судороге, пот стёк по лбу и под повязку, а раскрытый рот в немом стоне заткнули чужими губами, и внутри растеклось ещё одно склизкое тепло.       Повязка сползла с одного глаза, из-за чего Бартоломью зажмурился, ведь в глаз ударил яркий свет. Но зрение вскоре пришло в себя, и зелёные взгляды коснулись. Эбардо хихикнул и чмокнул его в веко и после в бровь, устало сжимая его бёдра, всё еще находясь внутри.       — Ты скоро примешь это… И то, что я делаю… И то, кем я являюсь… И то, что нас ждёт… И меня… — всё ещё влюблённо улыбаясь, младший лёг на старшего, утыкаясь в его плечо лицом, вдыхая еле чувствуемый запах пота. — Я обещаю, я стану богом этого мира… — ладони огладили бёдра, поднимаясь выше, останавливаясь на выпирающих бёдрах. — И мы будем править им вместе… Почему мы? — смешок. — Потому что ты мой. Мой и ничей больше, Бартоломью.