Смертный приговор

Хёнджин шипит, когда смоченный в растворе бинт касается разбитой губы. Минхо недовольно цокает языком и хмурится, но действие не прекращает. Чёрные глаза смотрят сосредоточенно и сердито, но злится он вовсе не на брата. – Как я тебя учил? С колена и в нос. – Но он же мой отец. Голос тихий и слабый, насквозь пропитанный болью и страхом. Парень ёжится от новой порции нравоучений Минхо, словно бы вся его кипящая масса эмоций нацелена только на него. Конечно, он знает, что вовсе не он сам причина плещущейся ярости на дне глаз старшего, а причина его разбитой губы, но не может устоять перед мрачной аурой. – Да в гробу я таких отцов видел. Минхо шипит ненавистно и скалится, зависая всего на секунду, чтобы вновь смочить бинт в антисептике. Поджимает губы, недовольно смотря на раны, и вымученно вздыхает. Хёнджин выглядит как мокрый и несчастный котёнок, и вопреки тому, что Минхо знает, кто виной такому его состоянию, тот всё равно тихо и слабо выдыхает: – Не говори так… Родителей не выбирают. Минхо всегда поражала эта разница между ними. Они оба застали ласку и любовь матери, но после её смерти только Хёнджин сохранил в себе мягкость, наивность и любовь ко всему на свете, в то время как Минхо утопал в собственном мраке изо дня в день. Он упорно боролся за то, чтобы его душа не почернела, и чтобы он не свалился на колени под давлением отца, но понимал, что самостоятельно никогда с этим не удавалось справиться. Только Хёнджин, его теплые руки и счастливая улыбка могли удержать его, спасти. И, к сожалению, именно ему и доставалось больше всего. Светлому, ранимому ангелу, которому резали крылья каждый день, час и минуту, пока Ли пытался сделать всё, чтобы вытянуть их из этого дома. Больше всего Минхо боялся оставлять его одного в этом проклятом доме, но у него никогда не было выбора. Брать младшего на все эти мутные сделки, таскать его по злачным местам в попытках продать пару граммов разбавленного порошка было абсолютной тупостью. Хотя каждый раз, когда он вот так залечивал его раны или видел, как младший скованно кутается в одежду, пряча за тканью побои, эта мысль казалась куда лучше, чем оставлять его одного в компании пьяного и обезумевшего отца. Но он так же имел страх, что, узнай его горячо любимый брат, откуда Ли берёт деньги на его колледж, увидев, какую жизнь он ведёт, яркий огонёк бесконечной любви в его глазах вмиг обратится в презрение и отвращение. Едва ли его способ заработка был хуже, чем образ жизни их отца, но в восприятии Хёнджина старший всегда был образцом для подражания и символом честности и порядочности. Не хотелось бы пасть в его глазах и окончательно увязнуть в этой грязной изнанке человеческого мира. – Хён, ребята хотят собраться в конце недели. Сходить в боулинг думают. Хёнджин сидел на столе в своей комнате, с аптечной мазью на пухлых губах. Как только Минхо закончил обрабатывать его раны и начал складывать лекарства в аптечку, с лица парня пропала та тревога и горесть от произошедшего пару часов назад. Он вновь выглядел беззаботным ребёнком и даже так же по-ребячески качал ногой в воздухе. Хотел бы и Ли так же забывать горести и оставлять ужасы их жизни за спиной. Младший смотрел на него чистыми глазами, поджимал губы и видно, что хотел о чём-то попросить, но щёки предательски смущённо горели. Наверняка стыдно вновь произносить эту фразу. Но Минхо никогда не имел ничего против этого. Наоборот, он из кожи вон лез, чтобы с лёгкой руки выполнить любую прихоть младшего брата и лишить его денежной нужды. – Сколько? – Сколько можешь! Мне много не нужно. Просто скинуться на боулинг и всё. Нас будет пятеро, так что там выйдет небольшая сумма. Минхо закрывает аптечку и поднимается с чужой постели. Хёнджин крутит кольцо на пальце, смотрит на него смущённым взглядом и краснеет еще больше. Ему давно понятно, что Минхо ничего для него не жалко и просить о чём-то стыдиться не стоит. Но всё равно каждый раз он не может прямо высказать свою просьбу или вовсе не доносит до Минхо их, а заранее отказывается от походов в кино или кафе. Да, деньги в их доме не особо-то водятся, но Минхо просто поработает лишний часок, возьмёт на продажу больше товара, и проблема решена. Хотя бы на время. – Хорошо. Я скину на карточку, ладно? Хёнджин кивает головой и смотрит благодарно, с блеском в бездонных глазах, а на щеках появляются ямочки от счастливой улыбки. Минхо приобнимет его за плечо и оставляет мягкий поцелуй на виске. Возможно, слишком долго задерживается в этом жесте, но младший тянется и жмётся к нему, как котёнок, и обнимает за талию. – Спасибо, хён. Сердце вновь трещит по швам, и Ли чувствует, как же сильно он слаб перед своим ангелом. Ласково проводит ладонью по его спине и со вздохом выпускает из своих объятий. Почти девять часов. Совсем скоро ему нужно в очередной клуб, чтобы избавиться от нелегального товара. Мысль о том, чтобы покинуть дом ощущается слишком тяжело. – Не забудь закрыть дверь в свою комнату на ключ, хорошо? – А ты придёшь сегодня? – Конечно. Но ложись спать. Не жди меня. У меня есть свой ключ. – Хорошо, хён. Хёнджин выглядит послушным парнем и смотрит так, словно клянётся на мизинцах выполнить просьбу брата, но Минхо знает, что даже если вернётся под утро, младший всё равно будет его ждать, сидя на подоконнике с чашкой кофе и очередной книгой, взятой в библиотеке колледжа. Засыпать в одиночку он уже давно не может. Ночные кошмары мучают, да и просто страшно. Но Минхо всё равно каждый раз просит его о том же, в надежде однажды застать младшего мирно спящим и не нуждающимся в объятиях для крепкого сна.

***

В доме ощущался стойкий запах перегара. Минхо поморщился и раздражённо покосился в сторону дивана, где расселся уже пьяный отец с ещё одной начатой банкой пива. Интересно, какая по счету это была? Впрочем, не важно. Тошноты от ситуации количество выпитого им алкоголя не уменьшит. Не здороваясь и вообще не подавая никаких особых признаков своего присутствия в доме, Минхо прошёл на кухню. Хёнджин торопился приготовить бутерброды. Его было почти не слышно и казалось, что он даже дышал через раз. Вести себя как можно менее заметно было самым разумным решением в их доме. За годы такой жизни младший выработал удивительный навык выполнять любое действие с минимальным шумом. Сам Минхо обычно не отличался тишиной. Быть невидимым для отца он никогда не старался. Хотя бы потому, что над ним тот никогда не нависал такой сильной угрозой, как над его младшим братом. Слишком слаб он был перед Ли, и вероятность мгновенного ответа пугала его не на шутку. – Привет. Хёнджин испуганно вздрагивает, резко оборачивается и смотрит круглыми глазами, почти задыхаясь от неожиданности. Минхо виновато поджимает губы и подходит ближе. Младший расслабленно выдыхает и шикает, приложив палец к губам. Это вызывает лёгкую улыбку. Ли кладет ладонь на чужую поясницу и ворует кусок сыра прямо с ломтика хлеба, а в ответ получает осуждающий и грозный взгляд. В нём буквально читается угроза, что Хёнджин готов его покусать, если старший вновь осмелится на такую наглость. Но Минхо только улыбается шире, тыкает пальцем в мягкую щеку и кивает утвердительно, когда Хёнджин почти на ухо шепчет: – Тебе приготовить? Он оставляет младшего на кухне на считанные минуты, чтобы переодеться и помыть руки. Кажется, что за этот короткий промежуток времени ничего случиться не может, но он вовсе забывает, в каких условиях они живут. Каждая секунда как на пороховой бочке. Один неверный шаг или секундная задержка могли повернуть мирное русло вечера к безумному водовороту. И когда Ли выключает кран, до его слуха наконец-то более чётко доносятся звуки возни, пьяное и бессвязное рычание отца и тихий вскрик Хёнджина. Минхо отбивает локоть об дверной косяк, когда срывается с места и спешит обратно на кухню. В ситуации нет никакой необходимости разбираться. Виноват всегда один. Собственно, как и жертва из раза в раз одна и та же. Ли нередко задавался вопросом, почему именно Хёнджин вынужден терпеть каждый раз эти издевательства. Но ответ всегда приходил сразу же. Хван никогда не найдёт в себе духу ответить. Не просто от страха, что силы не равны, а потому что каждый раз он повторял Минхо «он наш отец». А родителей, как известно, не бьют. Но это не случай Минхо. Последние уцелевшие чашки в их доме с грохотом летят на пол и разбиваются вдребезги, когда Минхо хватает мужчину за ворот футболки и рывком оттягивает от Хёнджина. Затылок того встречается со стеной, но до болезненного шипения никому нет дела. Его прижимают лопатками всё к той же поверхности, а ткань трещит по швам, когда Ли сжимает её в кулаках и сталкивается с дорогим отцом взглядами. Парень смотрит с яростью, скалится, и на дне его глаз плещется лава из ненависти, злости и готовности убить. И, казалось бы, человек, который не брезгует поднять руку на уже взрослого сына, мог бы быть достойным противником, но мужчина напротив весь сжимается, втягивает голову в плечи и смотрит, как испуганный и загнанный в угол зверь. – Ты… Ты д-дома? Минхо фыркает, сжимает зубы и, если бы не ладонь Хёнджина на его плече и умоляющее «не надо, хён», он бы давно без сомнений ударил, а потом ещё и ещё, до тех пор, пока отца невозможно было бы узнать. Хёнджин никогда не был под угрозой, когда Ли возвращался домой. И всё до банального просто. Ли мог дать отпор. Мог разорвать за младшего, и если бы пришлось, то непременно бы вспорол и брюхо обидчику. И каждый раз, когда он заставал такие сцены, мужчина потом мог неделю не протягивать мерзкие ручонки к Хёнджину. А потом в его голове что-то щёлкало, прошлые уроки забывались, и он вновь принимался мучать младшего сына. И это стало замкнутым кругом, из которого, казалось, нет выхода. Хёнджин дрожит, и старший это ощущает даже сквозь пелену ярости. Не может оторвать взгляда от лица напротив, но уверен, что у брата дрожат и губы от усилий не заплакать и от страха. Как бы там ни было, и в какой бы момент Минхо не оттягивал отца, но Хван всегда умолял его остановиться. Что бы тот ему не сделал, парень никогда не хотел для мужчины достойного наказания. И неясно, за кого он переживал и боялся больше, но Ли всегда сдерживал себя. Не всегда удачно, но сдерживал. По крайней мере, после таких стычек отец всегда был способен ходить, и жизнь его особо не портилась, за исключением не единожды разбитого носа. – Хён… Пожалуйста, я прошу тебя, хён… Хёнджину не нужно произносить всю просьбу. Минхо и так знает, о чём его просят. Пальцы разжимаются, и мужчина сползает вниз по стене с испуганным стоном. По его лбу стекают крупные капли пота. Поразительно, как при таком страхе перед Ли он всё еще с завидной регулярностью мучал Хёнджина. Что бы Минхо ни делал, навсегда желание к истязаниям младшего отбить у отца не получалось. Наверное, только если его убить, можно было бы как-то это остановить, но он ещё не опустился до такой звериной ярости, чтобы потерять контроль над собой и совершить правосудие, достойное этой личности. Минхо был бессилен, и не было никакого достойного способа отгородить брата от очередных издевательств в пьяном бреду. Это раздирало его изнутри, и каждый раз, когда он с отвращением смотрел в заплывшее от алкоголя лицо отца, его ладони чесались, а челюсть сжималась до боли в зубах, но выход ненависти он дать не мог. Минхо цепляет брата за локоть и тянет за собой в его комнату. Хёнджин плетётся за ним на ватных ногах, с мокрыми дорожками от слёз на щеках и тихими всхлипами. В груди болезненно трещит от этого. Успей Минхо появиться на кухне чуть раньше, и этот вечер мог бы стать вполне мирным для младшего. Они бы могли посмотреть вместе фильм, обнимаясь под пледом в его комнате, или лучше вообще куда-то уйти из дома. Конечно, это всё ещё можно было сделать, но он знал, что даже несмотря на всю лёгкость личности Хвана, тот всё равно до самого рассвета останется нервным и напряжённым даже сквозь улыбку и напускную беззаботность. Как же Ли ненавидел эти моменты, когда ему не удавалось предотвратить очередной конфликт. Оказавшись в спальне и закрыв за собой дверь, Минхо наконец-то разворачивает к себе младшего брата лицом и может осмотреть его. Нет никакой видимой ссадины или синяка, за исключением ярко-красного следа от пальцев на запястье. Есть только слёзы, испуг и дрожащие губы. Старший пальцами стирает влагу с чужих щёк, смотрит виновато, с сожалением, и тихо, словно бы их кто-то мог услышать или слова его имеют тайный смысл, произносит: – Прости меня. Я должен был поспешить вернуться к тебе. Хёнджин в яростном отрицании машет головой и касается горячих ладоней Минхо. Жмётся к нему ближе и падает в объятия, пряча нос где-то в изгибе шеи. Ли чувствует влагу на коже, и позволяет чужим страданиям найти выход. Обнимает за талию и, словно пытаясь успокоить ребёнка, раскачивается из стороны в сторону. Сколько они так стоят, посчитать невозможно. В комнате почти гробовая тишина, время от времени разбавляемая всхлипами младшего. Минхо знает, он уверен в этом, что Хван невероятно сильно устал от такой жизни. И сейчас он плакал в его объятия дольше, чем обычно, стремясь освободить свою душу от тяжелого груза боли и страха. Такой ранимый и безгранично мягкосердечный, он бы никогда не смог постоять за себя перед отцом, не смог бы выдать больше, чем вялое пререкательство. Его способом было скорее просто терпеть и ждать, когда само всё решится. Ли же оставалось только каждый раз залечивать его раны, как душевные, так и телесные, и при возможности дать опор вместо него. Минхо часто задавался вопросом, отчего у них было такое разное отношение к отцу. То ли воспитание их матери сказалось, то ли то, как они самостоятельно воспринимали себя и свою жизнь. Иногда он думал, что ответ был на поверхности. Ли не был родным сыном. И пусть пьяница, который когда-то был вполне достойным человеком, воспитывал его с самого первого года жизни, он всё-таки не был родным. И позже, когда Минхо повзрослел, тот нередко об этом упоминал. Чувство, что он никогда не был любим отцом, сопровождало его всё взросление. Ненависть и отчуждение от отца в нём растились годами, и только живая мать удерживала Ли от выплеска этих чувств. Теперь же, когда этот зверь издевался над единственным дорогим для него человеком, а матери с её способностью запереть его мрачные чувства подальше внутри души, не было, Минхо нередко мог хорошенько приложить по мерзкой роже обидчика. И всё же ему бы хотелось большего наказания для него. Да вот только чистые глаза Хёнджина, полные тёплого света и надежды на лучшее, каждый раз тормозили его на самом краю. – Давай сходим где-то поедим? Когда Хёнджин успокоился и смущённо вытирал мокрые дорожки слез рукавом кофты, Минхо в очередной раз собрал всю свою злость в кучку и запер в потайной коморке внутри себя. Он не может выпустить всех своих демонов наружу и напугать младшего, сделать ему больно. А Ли уверен – сделай он что-то ужасное с отцом, и младший разобьется вдребезги, всё ещё храня в своём сердце веру, что человек в гостиной с бутылкой в руках ещё способен стать хорошим и любящим отцом. Просто… наверное, заблудился в своём жизненном пути и на дне бутылки. – Хорошо… Я только умоюсь. – Конечно. Сейчас Хёнджин не мог сделать усилие над собой и отпустить эту ситуацию так легко. Не мог улыбнуться через силу и вернуть душе былое спокойствие и лёгкость. Минхо видел, как его младший брат с каждой такой ссорой увязал во мраке собственных чувств, как он ломался, сдавался. Тёплая, широкая и яркая улыбка теряла свой свет, а в глазах мерк озорной огонёк. Он не мог бы быть вечно таким же беззаботным и наивным ребёнком, находясь под вечным гнётом отца. Из него каждый раз выбивали всё хорошее и оставляли только всё чёрное и серое. Теперь его было уже не так легко успокоить и развеселить, и он подолгу сидел в тишине и смотрел в стену невидящим взглядом. Но когда Минхо входил в комнату и привлекал к себе внимание, Хёнджин непременно ярко улыбался и делал вид, что ничего не происходило секунду назад. Ему была необходима помощь. Его нужно было спасать. Держать за руку и тянуть на себя, чтобы он так же не рухнул во тьму. Где так сыро, холодно и невыносимо больно и тяжело. Ли боялся, что Хёнджин становится похожим на него, но не знал, как исправить ситуацию. Ему даже не удалось спасти себя от этого. Разве мог он помочь ещё кому-то? Спустя час они шли по вечерней улице. Младший кутался в тёплый шарф и жмурился от порывов холодного ветра. Зима в этом году выдалась не снежной, но очень ветреной и морозной. Хёнджин всегда был чувствительным к холоду и замерзал, как маленький котёнок, за считанные минуты. Оставленные дома перчатки оказались одной из самых больших ошибок сегодняшнего вечера. Парень натягивает рукав куртки на пальцы, пытается спрятать руки в кармане и забавно пыхтит, пока не слышит треск ткани. Вторая ошибка. Минхо улыбается и протягивает свою ладонь. Теплую и мягкую. Хёнджин бросает всего один мимолётный взгляд на неё, прежде чем спешно переплести пальцы, сразу ощутив, насколько горячая чужая кожа. — Может быть, тебе стоит привязать перчатки на резинки, как детям, чтобы ты их не забывал? Хёнджин бросает хмурый взгляд и щеки дует, словно бы обиделся по-настоящему, но вместо тирады с извинениями вызывает лишь добрый смех. Минхо прячет их руки в кармане собственной куртки, и лицо младшего расслабляется. Сейчас он уже не выглядит так, словно его что-то тревожит и на груди лежит тяжелый груз из семейных проблем. Он бросает на Минхо тёплые взгляды и по-детски игриво толкает его бедром, а старший беззлобно повторяет. В такие моменты их жизнь ощущалась совсем иначе. Словно в ней не было всех тех страшных ночей, насилия и страхов. Как будто, вернувшись домой, их встретит домашний и семейный уют, а не грязное, холодное и насквозь пропитанное запахом алкоголя и перегара жильё. Минхо вдруг думает, что ему стоит заняться чем-то большим, чем наркотики, или найти ещё один способ заработать деньги, чтобы он мог снять квартиру для них. Место, куда бы каждый из них возвращался с лёгким сердцем, и где точно знаешь, что тебя будет ждать лишь тепло и спокойствие. Сделать это нужно как можно скорее, пока не стало слишком поздно.

***

Слишком поздно. Об этом подумал Минхо, когда вернулся домой. В этот момент он понял, что теперь его не сможет остановить даже Хёнджин, и он уже нырнул за край, глубоко в собственный ад. Контроль трещит по швам, а перед глазами расстилается пелена, когда он слышит пронзительный и насквозь пропитанный мольбой крик Хёнджина, донёсшийся из гостиной. Больше не было ничего, что могло бы его остановить, и даже здравый рассудок вдруг начал требовать закончить эти мучения раз и навсегда. Минхо видит, как грузный мужчина, прижав к дивану младшего, удерживает его руки на груди одной ладонью, а второй рыскает под футболкой. Видит, как Хёнджин выгибается, отчаянно машет ногами в попытках скинуть с себя противника, а по его щекам текут слезы, и с губ всё срываются просьбы оставить его в покое, отпустить. А потом Минхо лишь только помнит обрывками, как сокращает расстояние между ними за считанные секунды, лампу из прочного стекла в своих руках и грохот рухнувшего на пол тела. А потом лужа крови. Руки безвольно падают вдоль тела, пальцы отпускают лампу, а взгляд цепко смотрит на тело отца и красную жидкость, вытекающую из-под его головы. Хёнджин поджимает ноги на диване, тяжело дышит, всхлипывает и с ужасом смотрит туда же. Сознание Минхо возвращается медленно, и он постепенно осознает, что видит перед собой, что произошло и чьих это рук дело. Испуганно поворачивает голову в сторону младшего и ожидает встретить в его глазах осуждение, страх и ненависть, но Хёнджин смотрит на него горестно, жалостливо, с сожалением. А потом ползёт по дивану, спотыкается через собственные ноги и крепко обнимает за шею. Минхо только и видит под закрытыми веками бездыханное тело, ибо всматривался в него очень долго, чтобы заметить хоть малейшее движение грудной клетки, но нет ничего. Только кровь, которой всё больше и больше, что невозможно поверить, как в человеке может столько поместиться. Крупная дрожь накрывает позже, когда становится достаточно ясно. Он убил отца. Убил мучителя. Освободил их! Но почему-то на душе не было ни чувства свободы, ни спокойствия, ни облегчения.

***

Они сидели на диване и тупо пялились на тело, словно отец вот прямо сейчас встанет. Хёнджин поджал под себя ноги, когда кровь добралась до мебели. Минхо же не сделал ничего, чтобы спасти обувь от алой, чуть густоватой жидкости. Казалось, что разум сразу двоих оказался где-то за гранью, в потерянности. Сидеть в полной тишине, смотреть на бездыханное тело, лужу крови в полумраке казалось сюрреалистичным, но никто не решался сказать и слова или нарушить это созерцание чего-то ужасного. Можно было подумать, что они словно бы смотрели на праздничный огонь в камине, глубоко уйдя в свои мысли, но картина перед ними не дарила спокойствия, а в голове было пусто. Первым осмелился нарушить тишину Минхо. Его голос казался чужим, хриплым, низким и отдавал металлом. – Нужно звонить в полицию. Хёнджин наконец-то пошевелился. Он уставился на старшего подозрительно испуганно. Его губы дернулись, как будто он хотел что-то сказать, но не решился. Ли ощущал чужой взгляд, но посмотрел в ответ не сразу. Парень перед ним был взволнован, напуган, на грани паники или истерики, но почему-то показалось, что причиной этому было вовсе не убийство. – Мы не можем этого сделать. Минхо нахмурился, поворачиваясь всем корпусом к Хёнджину. Вопреки выжидающему взгляду старшего, Хёнджин больше ничего не сказал. Молчаливо смотрел, взволнованно царапая обивку дивана, и медленно перевёл взгляд обратно на труп. Только когда тишина вновь слишком затянулась, он почти шепотом произнёс: – Если они узнают про наркотики, то никакие слова о самообороне не спасут тебя от тюрьмы. Противные мурашки заставили старшего поёжиться, дыхание сбилось. Хёнджин вдруг показался старшему незнакомцем, но в то же время кого-то напоминал. Он напоминал Минхо его самого. Его взгляд стал таким холодным, расчётливым и тёмным. С лица пропала вся тревога, и появилась глубокая задумчивость. Младший принимал какое-то решение внутри себя, и Ли ощутил, что это ему не понравится, но не мог ничего сделать. Ему показалось, что контроль над ситуацией ушёл от него остаточно ровно в тот момент, как он вошёл в квартиру. И он потерял Хёнджина, пока пытался его спасти. Человек перед ним больше не казался светлым и чистым, как когда-то. Младший опустил ноги на пол, без омерзения пачкая их в крови, и посмотрел на Ли. – Я не могу позволить им забрать тебя. Нам нужно избавиться от трупа… И от твоих наркотиков тоже.

***

– В гараже стоит деревянный ящик. Освободи его. Хоть Хёнджин и был тем, кто решил, что от трупа нужно избавиться, но именно на плечи Минхо легла задача решить, как это сделать. В конечном итоге, он не мог позволить младшему взяться за это. Показалось, что слишком жестоко так поступать с ним. На дне опустевших глаз всё ещё виднелось маленькое и испуганное дитя, которое кричало и стремилось убраться подальше из этого дома, избежать этой ситуации. То, что Хван взял на себя жёсткость и хладнокровность принять такое решение, ещё не означало, что он не испытывал ужаса от трупа отца и мысли, что именно Минхо стал тому причиной. Ли был уверен, что ему бы хотелось горевать, впасть в истерику, стереть из памяти эту картину, но вместо этого он стоял рядом и помогал своему брату. Старший боялся, что это станет последним шагом к его личной пропасти. – Зачем? Он же не поместится туда. – Поместится. Если постараться. Минхо вдруг ощутил подступившую тошноту. Его тело дрожало от озноба, но он не был болен. По крайней мере, не простудой. Сама мысль о том, что ему предстояло сделать, пугала его, но отказаться от неё он уже не мог. Самое удивительно, что он не испытывал ни стыда, ни вины за совершённое, и понимал, что не будет испытывать и позже. Ему не было жаль отца. В какой-то мере он даже ощущал облегчение и радость, что того больше не было, но понимал, что теперь их ждала жизнь не менее тяжёлая. Он должен был хорошо постараться, чтобы у них была хоть какая-то фора решить, как им двигаться дальше. Куда идти, что делать и стоит ли вообще исчезать из этого города или страны. Если он справится с задачей прямо сейчас, то, возможно, их жизнь будет течь дальше по мирному руслу, и бояться не будет никакой нужны. Пальцы крепко сжимают заточенный нож. Минхо с удивлением обнаруживает, что его руки не дрожат, и если закрыть глаза, то можно представить, что перед ним обычная свинина. Но закрыть глаза он всё же не мог, и в этом была самая большая проблема. Опустившись на колени перед телом, он коснулся ещё мягкой руки, потянул её на себя и провел пальцами до плечевого сустава. Если найти его правильно, нащупать сухожилия и место, где две кости соединяются, то всё пройдет легче и быстрее. Он вновь начал убеждать себя, что стоит об этом думать, как о разделке туши животного. Впрочем, это не сильно отличалось от истины. Последние несколько лет их отец и правда был как животное. Нож рассекает кожу словно мягкое масло. Одно движение с нажатием, и лезвие входит глубоко в мясо. Ещё одно движение – лезвие упирается в кость. Чуть левее, и режет сухожилия. В полной тишине звук бьёт по ушам. Он кажется таким громким, словно его пустили через колонки прямо в мозг. Минхо вновь воротит, и приходится остановиться, чтобы перевести дыхание. Руки всё ещё не дрожали. Минхо надеялся, что у Хёнджина хватит ума не возвращаться в гостиную, пока сам он не выйдет. Ему не нужно видеть ни эту картину, ни то, что его брат способен на такое. Когда лезвие рассекает кожу второй руки, ситуация уже не кажется такой страшной. Всё ещё воротит, всё ещё громко и мерзко, но постепенно в голове стирается образ отца и осознание, что перед ним его тело. Теперь это становится завораживающим. Ткани под лезвием расходятся в стороны, открывая вид розового, влажного мяса. Если не смотреть дальше места разреза, то можно и не вспомнить о том, что он делает и с кем. Хрящи хрустят, когда Минхо выворачивает суставы, если нож перестает справляться. Тошнота отступает, а ушах вдруг подозрительно тихо, в голове пусто. Это не становится приятным, чему Ли благодарен всему живому и даже всевышним силам, но терпимым, не таким жутким. Грань стирается, и вокруг лишь густой мрак, остаточно поглотивший его. Спастись теперь нет шанса. Он нырнул глубоко в пропасть своей тьмы, и теперь больше нет ничего ужасного или прекрасного. Есть правильно и неправильно. Избавиться от трупа — правильно. Позволить видеть это Хёнджину — неправильно. Словно сам дьявол, глубоко засевший внутри него, теперь взял на себя управление. Стало спокойно, и тревога не мучила его, пока рука нажимала на рукоять ножа, а лезвие резало очередные сухожилия. Труп становится безликой тушей без прошлого и уж тем более будущего. Манекеном, куском мёртвого животного или силиконовым экспонатом в музее. Чем угодно, но не когда-то живым человеком. Просто никем. Просто неживым. Когда Минхо заканчивает и выходит из гостиной, у самого входа его ждёт тот самый деревянный ящик с крышкой. Когда-то в нём хранился разный хлам из гаража. Хотя и сейчас ничего не изменится. Просто теперь это хлам немного другого типа. Хёнджина не видно ни на кухне, ни в гараже, но, кажется, Минхо слышал шаги наверху. Его чёлка прилипла к влажным от пота лбу и вискам. Проведя по лицу грязной рукой и убирая волосы, Ли вдруг думает, что грязнее уже не станет, даже если искупается в этой крови. Греховность стала его вторым именем. Он хладнокровно и ни разу не дрогнув складывает части тела в ящик и закрывает крышку. На губах скользит ухмылка от мысли, что гроб у их отца всё-таки есть. Погребение тоже будет. Почти настоящие похороны. Он бы даже мог положить ему в могилу недопитую бутылку соджу, но подумал, что тот не заслужил таких почестей. Иметь ящик уже слишком много для него. За собой ящик оставляет огромную лужу крови, и тянется она полотном вслед за ним к гаражу. Здесь ему пробыть до глубокой ночи, пока Минхо не сможет вывезти его отсюда без посторонних свидетелей. Хёнджин так же не выходил в гостиную, когда Минхо принимается вытирать кровь и стирать существование следов преступления. Ковер придётся отправить вслед за отцом или сжечь. Он ещё не решил, как лучше. Крови оказалось так много, что Ли подумал, словно в самом теле её не осталось. Раньше, когда он смотрел фильмы ужасов, то ему казалось, что сцены преувеличены в количестве крови, но, оказалось, они сквозили правдой. Даже на стене ему пришлось вычищать подсохшие капли, а позже проверять с фонариком каждую поверхность. Нельзя было оставить ничего, никакого следа. Вода в ведре окрасилась так сильно, как будто сама стала той самой густой жидкостью. Минхо подумал, что это навсегда останется его ночным кошмаром, а красный станет нелюбимым цветом. Он находит Хёнджина на крыльце заднего двора. Его лицо напоминало белое полотно, но не выражало никаких эмоций. Осунувшиеся плечи слабо согревала тёплая кофта старшего. Несмотря на ощутимый холод, младший не дрожал и не пытался закутаться теплее. Он смотрел на вялую траву во дворе, но как будто мимо неё, прямо в пустоту или ад под землёй. Волосы всё ещё находились в том же беспорядке, что образовался после стычки с отцом. Минхо присел рядом, достал мятую пачку сигарет из кармана, успешно испачкав в крови и джинсы. Зажечь зажигалку удалось не сразу. Пока Хван не взял её из ладони и не чиркнул чётко по колёсику. Его пустой взгляд скользнул вдоль рук по локоть в засохшей крови и даже не дрогнул. – Ты закончил? Ровный, уставший голос резанул слух. Минхо странно вздрогнул, словно за время уборки следов преступления, в том числе избавления от тела, отвык не только от голоса Хёнджина, а вообще от присутствия живого человека. А ещё младший звучал до ужаса спокойно и пусто, но если всмотреться в его лицо, то можно было увидеть, насколько оно опухло и покраснело от слёз. Кажется, всё это время он плакал – до тех пор, пока не закончились силы горевать. – Почти. Осталось решить, что делать с ящиком. Или закопать здесь или в лесу. – Только не здесь… Не хочу, чтобы он был в этом доме даже после смерти. Минхо сделал глубокую затяжку, прежде чем выдохнуть густой дым. Посмотреть в глаза Хёнджину было страшно. Страшно в них увидеть отвращение к себе и осуждение. Он всё это сделал для него, дорогого младшего брата, любимого парня, но что если теперь он стал монстром в чужих глаза? Что если теперь в чужой душе была лишь ненависть к нему, и там не осталось места ни для чего хорошего и тёплого? Минхо вздрогнул, когда младший вдруг коснулся его лица и заставил посмотреть на себя. Хёнджин с силой потер кожу на его лбу и нахмурился. – Почему ты не отмыл кровь с себя? Минхо пожал плечами и вновь сделал затяжку, выдыхая дым почти в лицо младшего. К его удивлению в чужих глазах не было ничего из того, что он так боялся увидеть. Наоборот, ему показалось, что Хёнджин смотрит на него с прежним теплом и волнением. – Я избавился от наркотиков. Прошу, больше не храни их в доме. А лучше вообще оставь это. – Откуда ты вообще узнал? Хёнджин усмехнулся и осуждающе покачал головой. Ли нахмурился. Очевидно, что прокололся он банально и слишком просто, тупо. – Нашёл в твоем шкафу, когда ты просил меня принести кофту. Сложил в голове твою ночную работу, вечные пропажи и количество наркотиков в шкафу и понял, как именно ты находишь деньги для моего колледжа. Точно не барменом работаешь. Хёнджин странно посмеялся, и это вызвало ответный смех у Минхо. Скорее нервный, под давлением стресса и необходимости найти ему выход, чем от настоящего веселья. Спустя секунду они затихли. Минхо смотрел на Хёнджина и понимал, что не жалеет о произошедшем. Более того, он понимал, что этим всё и должно было закончиться, чтобы они могли жить спокойно и без страха, что кошмар в виде отца вернётся. Это казалось логичным завершением событий. Младший подвинулся ближе, прижался всем телом и положив голову на чужое плечо. На улице становилось темно, а холод усилился. Поднимался ветер. Совсем скоро улицы полностью опустеют. – Что теперь? – Не знаю. Хёнджин тоже не знал. Всё, что ему было известно, так это то, что он не позволит Минхо исчезнуть из его жизни, не позволит, чтобы его у него отобрали. Это всё, что ему было нужно, и он готов бросить всё, лишиться того скромного, что имеет, только бы их не разлучили. Смерть отца он может вытерпеть и даже чувствует, что для него это совершенно не проблема, но лишиться Минхо означало лишиться всего мира и самого себя. Пусть кто-то бы назвал это больной привязанностью, нездоровой любовью или даже Стокгольмским синдромом, хотя это уж точно не могло касаться их отношений, но старший был для него как воздух. Каждое касание, теплый взгляд и щедрый жест заставляли сердце Хёнджина болезненно трещать от разрывающей, далеко не братской любви. И то, как Минхо оберегал его, касался ласково и целовал в висок, заставляло его думать, что чувства взаимны. В конечном итоге, он убил ради него и даже сделал вещи похуже. – Хён… Спасибо, что ты рядом. Минхо чувствует, что держать в себе немногие оставшиеся светлые чувства невозможно и, пока мрак не поглотил его полностью, ему необходимо дать знать о них, выплеснуть. Хёнджин не ожидает резкого порыва со стороны старшего, когда сухие и тёплые губы смазано целуют его, но отвечает спустя секунду задержки. Неуместно, слишком нелепо и странно, но при этом с полным чувством страха остаться одному и потерять то, что всё ещё оставалось рядом. Никто из них не станет спорить, что они оба повязли во тьме после того, что случилось. Никто больше не чистый и не светлый, но всё ещё верный. И даже не себе, а друг другу. Поцелуй короткий, но многословный. И после него они вновь оказываются в тишине, пока на улице не темнеет окончательно, а руки не мёрзнут до температуры арктического льда. Теперь им предстояло освободить свои жизни от отца окончательно.