И откуда ты такой искалеченный?

— Здравствуй, король. — Привет, шут. Натаниэль скалится, упираясь подбородком в ладонь. Он, освещённый лунным светом из окна, сидит на подоконнике и болтает не согнутой ногой, рассматривая Эндрю в лучах настольной лампы. Луна холодная, а лампа такая тёплая-тёплая, что можно согреться от одного вида. Веснински думает, что если коснуться пальцами света-волос-Эндрю, то можно почувствовать, как внутри оживает что-то созданное из бабочек и цветочной пыльцы, что-то мерзкое и недоступное, отрицаемое им всю жизнь. Эндрю поднимает глаза и кидает на него скучающий взгляд. У воображаемых друзей есть такое глупое свойство — не меняться, вот и этот совсем не меняется. Натаниэль спрыгивает с подоконника и широкими шагами подходит ближе, тоже попадая под тёплый свет лампы. Мерзко, но ничего более. Веснински продолжает скалиться, когда достаёт из-за спины бумажную корону и опускает её на взлохмаченные волосы Миньярда. Снова. Эндрю игнорирует это, потому что это ничто. Он только хмыкает, возвращаясь глазами к учебнику. Король бумажной страны. — Игнорируешь меня? — Натаниэль пристраивает подбородок на чужом плече, начиная специально дышать в самую шею. — Фу таким быть. Я же всегда приходил, когда ты меня звал. — Сегодня не звал, — равнодушно говорит Эндрю. Он замирает, потому что это единственный способ не спровоцировать на дальнейшие действия, хотя знает, что Натаниэлю никогда и не нужны были провокационные действия. — Так что свали. — Не хочу, — тот фыркает и плюхается спиной на заправленную кровать, начиная разглядывать потолок. Ни-че-го. Ни трещинки, ни пятнышка. Сплошное убийство воображения. Эндрю с громким вздохом закрывает книгу, оборачиваясь в сторону постели. — Зачем ты пришёл? — Ты хотел. — Нет. Натаниэль поднимает на локте, глядя на Эндрю с кривой усмешкой. — Быть воображаемым другом значит, что ты чувствуешь всё, что у твоего создателя в голове. Натаниэль Веснински был чертовски отвратительным воображаемым другом хотя бы потому что был настоящим. Настоящим, забирающимся в окна мудаком. — Так почувствуй, что тебе здесь не рады. Веснински на мгновение поджимает губы, а затем падает обратно на спину, продолжая глядеть ни на что. Эндрю, если честно, заебался гадать, что творится в этой рыжей башке. Они познакомились пару лет назад, на каком-то тупом матче между Лисами и Воронами, после которого Кевин напился и ныл-ныл-ныл в плечо Натаниэля, которого Эндрю хотел ударить чем-нибудь тяжёлым ещё во время игры. Натаниэль же терпеливо сидел и, на удивление, нежно гладил волосы пьяного придурка, лепечущего что-то на французском. Эндрю не считал это проблемой, пока Веснински не поднял на него глаза. Пиздец какие голубые, как будто все ручки мира разом потекли, чтобы заполнить его. — Золотце моё, — тихо говорит Веснински, убаюкивая Кевина. — Хватит. Золотце моё, так не делай. — Ты ненастоящий, — вдруг произнёс Миньярд, а Натаниэль улыбнулся и ответил, что всегда хотел быть чьим-то воображаемым другом. Кевин уснул в его нежных руках, покрытых десятками грубых шрамов, а Эндрю провожал рыжую макушку на рассвете, чувствуя, что солнце садится. Потом Натаниэль начал таскать бумажные короны. — Нахуя? — спрашивал Эндрю, отшвыривая самую первую в угол. — Чтобы Рико не достались, — просто отвечал Веснински с больным смехом, крутя ещё одну на пальце. Миньярд впервые увидел его почерк, которым аккуратно было выведено имя Кевина. Свою он подбирать не собирался. Эндрю снимает корону с головы, крутя её в руках. Белая-белая. Цвета потолка в его комнате и бинтов на рёбрах Натаниэля, которые едва можно разглядеть под задравшейся футболкой. У Натаниэля на скуле тройка, а на голове постоянный бардак, как будто взорвался самый рыжий кот. У Натаниэля, распластавшегося на кровати, вид ковра, который поела моль. — Откуда ты такой искалеченный? — Упорхнул из Гнезда. — У тебя в шкафу ничего не скребёт? — неожиданно тихо говорит Веснински, продолжая смотреть в потолок, выискивая хоть малейший изъян, который можно было бы принять за его тупую татуировку на лице. — Тебя по голове ударили? — А у меня вот скребёт, — продолжает он. Эндрю смотрит на свой шкаф, точно зная, что там только одежда, несколько конфет и маленькая бутылочка водки, которую положил Кевин. Ничто из этого не может издавать звуков, но Эндрю понимает, что просто заткнул каждый из своих скелетов. — Думаю, что когда-нибудь заберусь туда и не вылезу. — Сделай уж одолжение, раздражаешь, — Миньярд закатывает глаза и возвращается к книге. Его это всё заебало. Короны эти тупые, которые тоже валяются в шкафу, где-то под домашними футболками; ночные визиты через окно; Натаниэль, который каждый раз, как в первый, когда прошибает до самых костей и что-то внутри бьётся-бьётся-бьётся. Натаниэль, который больше ничего не говорит, и это бесит только сильнее, потому что когда Эндрю снова поворачивается через несколько минут, кровать пустая. Он проводит по холодной ткани рукой и смотрит в сторону окна. Всё заебало. Луна, лампа, Натаниэль, который, может быть, всё-таки воображаемый, потому что слишком тихий и бесполезно красивый каждый раз.

***

Они встречаются снова на очередном тупорылом банкете, который никому не нужен, кроме журналистов, ожидающих драки или пьяных истерик. Лисы с Воронами могут им это обеспечить в тройном объёме, даже просить не нужно. Они встречаются снова, но только теперь «они», это глаза Эндрю и спина Натаниэля, обтянутая чёрной тканью рубашки. — Дыру прожжёшь, — бесцветно говорит Аарон, вставая рядом. Эндрю вдруг интересно: — У тебя были воображаемые друзья, когда ты жил с Тильдой? — Ага, — отвечает тот, делая глоток чего-то бледно-розового из бокала. — Когда она угощала своими таблетками. Устраивали все вместе семейный ужин. — Хуйня, — Эндрю отмахивается, даже не глядя на брата, тот стоит рядом молча ещё некоторое время. — Кевин сегодня опять напьётся. — А мне какое дело? Я не его нянька. — Ты — нет, — спокойно подтверждает Аарон, указывая полупустым бокалом в сторону Воронов. — Рыжий — да. Может, что у вас и выгорит. Эндрю задумывается о роли Натаэля в жизни Кевина и Воронов в целом. Он смотрит на Веснински, наблюдает за тем, как тот прикрывает плечом француза, когда к ним подходит Рико; как его лицо перекраивает непривычный оскал, стоит Морияме открыть рот; как француз кладёт ладонь на чужое плечо и качает головой. Эндрю вспоминает как Натаниэль гладил волосы пьяного Кевина, и совсем не понимает, как тот научился нежности в жестоком Гнезде. Эндрю всё смотрит и смотрит, а в ответ ничего не получает, только какой-то неясный скрежет в голове, как будто его собственные скелеты из шкафа снова научились говорить. Он находит бокал такой же гадости, какую пил Аарон, и высушивает тот залпом. На языке привкус пепла и послевкусие дрянного лекарства от простуды. — Младший, — звучит как собачья кличка, которой Морияма подзывает Натаниэля к себе. Тот скучающе оборачивается, мазнув взглядом по фигуре Эндрю. Миньярд не позволяет себе развивать мысль о том, что раньше этот взгляд держался на нём, по меньшей мере, секунд десять. Натаниэль смотрит на Рико заёбанно, как никогда не смотрел на самого Эндрю, Кевина или того француза. Веснински и на Рико так никогда не смотрел. Всегда издёвка или отвращение, и никогда усталость. Точит и точит камень водичка. Эндрю чуть склоняет голову набок. Он не слышит, но читает по бледным потрескавшимся губам «чего тебе?», и ждёт в ответ крика, но Морияма только усмехается как-то особенно мерзко. Бокал трещит в руке. Этим вечером Натаниэль Веснински так на него и не смотрит, а Эндрю Миньярд, хоть и не запирает окно на ночь, на утро не обнаруживает никакой бумажной короны.

***

В пятницу они едут в Сумерки и Кевин говорит, что позвал с собой Ната. — И что? — не «зачем мне эта информация», а «что он сказал?», но самым скучающим тоном, потому что Эндрю тоже заёбанный. Как взгляд Натаниэля. Натаниэля, который так и не появился с их последнего разговора три недели назад ни разу. Натаниэля, который не смотрел на него на банкете. Натаниэля, который, вообще-то, не был воображаемым, так что вполне мог написать сообщение или позвонить посреди ночи, как делал, стоило ему выбраться из-под земли. Мог позвонить и опять наболтать всякой чуши, которую Эндрю помнил наизусть. Но он не звонил, а Эндрю никогда не отключал звук. — Он не ответил. Натаниэля, который, блять, мог бы и ответить. У Эндрю в черновиках около сорока сообщений для Веснински. «Кевин ноет без тебя, приходи и успокой своего грёбанного приёмыша» «У меня закончилась бумага, которую можно скомкать и швырнуть в Аарона. Приходи и принеси свою тупую корону» «Отвечая на твой вопрос: да, в шкафу скребутся. Приходи и послушай» Десятки «приходи», которые не он так и не отправил, потому что… Что? Потому что это тупо. Он сам сказал, чтобы Натаниэль не вылезал из своего шкафа. Чтобы моль его там дожрала. А теперь они оба покусанные. — Кевин, — говорит Ники. — Ты выглядишь почти жалко… Хочешь я тебя обниму? Ники не понимает проблемы, но пытается решить её так, как его научил Натаниэль — с нежностью. Дэй смотрит в сторону входа каждый пять минут, в остальное время пьёт и разглядывает толпу. Эндрю, наверное, тоже сейчас выглядит жалко, но ему об этом никто не говорит, потому что Аарон со своей болельщицей, а Натаниэля, блять, тут нет. — Нат… — начинает было Кевин. — Что? — тот появляется, по обыкновению, тихо. Эндрю думает, что где-то рядом есть окно и почти начинает оглядываться. Почти, потому что полностью сосредоточен на Веснински, на лице которого сто и один блик идиотских светодиодов Сумерек, мешающих сфокусироваться. Свет заливает его глаза, щёки, каждый шрам на руках, превращает волосы в непонятное месиво красок. — Нат! — Ники встаскивает с места, едва не сбивая поднос с напитками. Он тянется к Веснински руками, и тот на мгновение расширят глаза, и напрягается. Этого хватает, чтобы напрягся сам Эндрю, готовый тут же перехватить кузена, но Натаниэль вдруг улыбается и расставляет руки в ответ. Это ощущается странно. Как та розовая жижа с банкета. Эндрю думает: почему ты не делаешь так со мной? Эндрю отвечает сам себе: потому что я так не делаю. Но почему? В нём говорит алкоголь и скребутся шкафные скелеты. Миньярд переводит взгляд на Кевина и видит покой. Зелёное стекло глаз Дэя, так похожих на разбитую бутылку пива, сменяется чем-то живым. — Ты мог бы и ответить, — говорит он, с лёгким упрёком. Натаниэль, всё ещё обнимающий Ники, с улыбкой отвечает: — Телефон разбился. — Как же ты тогда тут оказался? — Эндрю говорит мрачно, откидываясь на спинку дивана, складывая руки на груди и закидывая ногу на ногу. — Дай угадаю, скажешь свою чушь про «желание создателя»? Натаниэль смотрит на него побитой собакой. Эндрю сглатывает и выпрямляется как-то неосознанно, хочет сказать ещё что-то, но Веснински отворачивается, рассказывая Ники глупую историю о падении и лужах. Эндрю Миньярд впервые чувствует себя таким мудаком. Натаниэль Веснински садится от него слишком далеко, улыбаясь Кевину.

***

— Какого чёрта? — Миньярд громко хлопает дверью запасного выхода, когда выходит вслед за Натаниэлем. Тот оборачивается, держа в руках подожжённую сигарету и затягивается, глядя ему прямо в глаза. Наконец-то, блять. — Что? — Что? И правда, что? — Где ты был? — Эндрю напирает, делая широкие шаги к Натаниэлю, а тот стоит неподвижно, только курит и смотрит, как будто совсем не боится. Хотя, Натаниэль никогда не боялся. Он забирался через окно, клал подбородок на плечо, дышал в шею, играл с волосами и пальцами, надевал свои дурацкие короны, называл Эндрю другом. Ворон ничего не боялся, улетая из Гнезда. Но почему-то вдруг перестал, даже если ему открывали окно специально. Веснински стряхивает пепел в лужу и чуть дёргано жмёт плечами, морщась. Эндрю цепляется за это движение и протягивает руки, как Ники, но Натаниэль только хмурится и кидает окурок куда-то на землю. — Ты сам сказал мне оставаться в шкафу. — Эндрю ничего не отвечает, только стоит как дурак с протянутыми руками и хмурым лицом. — Да ладно, Миньярд, я не такой тупой, чтобы не понять очевидного «отвали от меня». Ты выглядел как сплошное «нет». Эндрю скалится и тянет Веснински на себя за ворот, тот шипит, но не вырывается, просто стоит и дышит глубоко-глубоко. — Откуда ты такой искалеченный? — Эндрю проводит руками по его спине, рукам, шее. Везде, где может дотянуться, чтобы почувствовать бинты под одеждой. — Не помню, — легкомысленно и хрипло летит в ответ. Не в ухо, как обычно, как правильно, а куда-то в сторону. Эндрю жёстко перехватывает чужую челюсть, заставляя посмотреть на себя. Потёкшие ручки смотрят сквозь. — Ещё скажи, что не знаешь. — Не знаю, — Натаниэль опять жмёт плечами. Это злит и разочаровывает. Всё это Эндрю направляет на самого себя, потому что король из него хуёвый, не уследил за единственным подданным. Из создатель он тоже паршивый, потому что воображаемый друг всё больше превращается в иллюзию самого себя. Тусклую, полупрозрачную. — Скрываешь? Ну ладно, — чеканит Миньярд, перехватывая Вороново запястье, таща за собой обратно в клуб, в сторону комнат персонала. — Скрываешь, и славно. Он закрывает за ними очередную дверь. Натаниэль Веснински, поеденный молью ковёр, смотрит на него непонимающе. Эндрю складывает руки на груди и приказным тоном говорит: — Раздевайся. — Зачем? — Раздевайся. И Натаниэль вдруг слушается. Покров за покровом, стягивает с себя худи и футболку. Чуть медлит, морщится от боли в перемотанных рёбрах, но снимает джинсы. Он весь — набор бело-синего. Бинты и гематомы, гематомы под бинтами. — Доволен? — он смиренно выдыхает, прислоняясь спиной к двери, а Эндрю смотрит-смотрит-смотрит. Думает, что убить Рико — не такая большая потеря для любимого экси Кевина. Смерть Рико — вообще не потеря, наоборот, приобретение. — Могу я теперь?.. — Золотце моё, — хрипло произносит Эндрю, повторяя слова Ворона, обращённые когда-то Кевину. — Хватит. — он медленно шагает ближе, всем видом источая вопрос «можно?». Натаниэль поджимает губы. Смотрит так, будто видит впервые, ищет что-то на чужом лице, а потом просто кивает, враз как-то сдувшись, став совсем крошечным в такой огромной сейчас комнате. Он часто-часто дышит, а Эндрю гладит его волосы и прижимает к себе. — Золотце моё, так не делай. — Я тебе там принёс, — привычно в шею после пятиминутного молчания. — В кармане. Можешь выкинуть. Скомкать, швырнуть в Аарона, как хочешь. — Надень. Эндрю разжимает объятия, наблюдая за тем, как Натаниэль достаёт очередную белую-белую бумажную корону. Он неловко, впервые за время их знакомства, мнётся, прежде чем подойти, чтобы положить ту Эндрю на голову. Миньярд стоит несколько секунд, после чего кивком головы указывает на лежащую на полу одежду. Натаниэль едва заметно улыбается. — Почему ты перестал носить такие Дэю? Звеня ремнём, Веснински усмехается: — У меня только один король. В голове Эндрю набатом звучит «золотце, золотце, золотце», когда он проводит большим пальцем по своему имени на бумаге.

***

— Здравствуй, король, — Натаниэль тенью проникает в распахнутое окно, не задерживаясь на подоконнике. Он льнёт к Миньярду, макушкой потираясь об его щёку, едва ли согреваясь. Эндрю накрывает своими руками ладони, обхватившие талию и прикрывает глаза. — Привет, шут. Он оставляет лёгкий поцелуй на рыжих волосах. Они оба своего рода калеки — понемногу ковёр молью побитый. Но теперь в шкафах тишина, а губы саднит от долгих поцелуев, под белым-белым потолком, с короной на голове и пальцами на шее.