Шарф и варежки

Пурга воет суровая, запугивает, чтобы люди носы не высовывали из дому, а они, настырные, лишь прячут их в воротники да шарфы. Морозец красный пощипывает щеки и руки, что не спасутся одними карманами. Пальцы на ногах немеют постепенно, сапоги норовят поскользнуться в некоторых местах, а люди все бегут, трепетно в руках подарки сжимая. В этот день никакая погода им не помешает дойти до нужного дома, компанией или в одиночку. Особенность, некая чудесность, витающая в холодном воздухе превозмогает всякие желания оставаться в тепле. Кто-то уже давно продрог, а у кого-то в окнах все ещё горит желтый свет, в котором кипят себе трепетные приготовления. Как в особняке одном, на вид мрачном, но ставшем спустя время светлее солнца, все благодаря новому его обитателю. Эдогава засматривается на мгновение ускоряющимся снегопадом за рамой, миганием огней гирлянды, отражающейся в стекле, но слыша шаги долгожданные, оборачивается моментально. Внутри вспархивают бабочки на миг. — Я готов, милый. Как тебе? — слегка смущённо бормочет, как обычно. Взгляд медленно поднимается снизу вверх. Привычные сапоги на каблуках, но теперь более зимние, строгие брюки окружены ремнём, пряжка сияет вместе с цепью, поместившейся поверх главного атрибута по-писательски изысканного наряда — красного фрака, вышитого золотыми нитями. Этот стан завораживает и пленит к себе, Рампо никак не может удержаться не поддаться искушению. Руки добираются до воротника рубашки, детектив игриво наблюдает ещё не успевшее пропасть, бордовое пятнышко на шее (остаток от прошлой ночи). Прячет его тканью воротника, сверкая зелёными глазками. — Выглядишь сегодня…ещё ужасающей обычного, — ему слабо давались комплименты, но великий детектив всегда и во всем придумает тактику, — Ужасающе прекрасней. И план безотказно срабатывает. Довольного детектива награждают пунцовым румянцем и смущенной улыбкой. И ещё один бонус — неловкий смех! Ах, это смертельное комбо, ради которого не жалко придумать ещё тысячу глупых комплиментов… И останавливаться совсем не хочется. Руки нежно скользят дальше по широким плечам, опускаются на спину, принимаясь мягкими поглаживаниями вызывать мурашки по всему телу. Улыбка становится ещё ехидней, замечая, как дёргается кадык. — Ах, ну перестань… Рампо, тебе тоже нужно одеваться, — старается оставаться невозмутимым, даже с таким пылающим лицом. Как стойко, мрачный писатель. — О, правда? Ведь, при виде тебя, мне хочется сделать совсем наоборот… Но на этот раз попытка оказалась неудачной, нужно знать меру, детектив! Писатель впредь закатывает глаза, но не спускает улыбки. Перехватывает ладонь хихикающего парня, ведёт к зеркалу, усаживая на мягкий пуф. Длинные пальцы проводят по тёмным волосам — они спутавшиеся и колючие, но одновременно мягкие, пахнущие сладким шампунем. Рампо ерзает от щекотки, Эдгар же достаёт из ящика гребешок вместе с лаком. Некоторое время проходит, когда что-то похожее на прическу почти готово. Из-за того, что детектив вечно крутится и отвлекается, довольно сложно делать все аккуратно, но писатель справляется. Он привык к этой неугомонности, сопровождающей теперь каждый его день. И Эдогава тоже выучил некоторые повадки своего возлюбленного, по ним порой очень многое можно было понять, так как первой повадкой мрачного писателя была скрытность. Но детектив на то и детектив, тем более, великий, чтобы в два счета раскрывать тайны. Вторая — вечно поправлять чёлку, трясти головой, чтобы она сама спала, либо помогать рукой, но значение этого — По боится зрительного контакта, и как можно тщательнее старается избежать его. С другими. При Рампо он обычно заправляет часть, чтобы было видно хоть один глаз, как сейчас. И детективу определенно льстит факт того, что именно он может любоваться глубокими, вечно скрытыми, серыми глазами. Для таких целей в комоде появилась пачка заколок в виде звёздочек, сердечек и разных зверюшек (Рампо они безумно нравятся). Третья — По перестают слушаться руки, когда он нервничает. Пальцы взволнованно сжимаются и разжимаются, трясутся, хватаются за одежду, предметы выскальзывают… Вдруг гремящий звук разрывает тишину раздумий — гребешок звонко падает на пол. Момент будто застывает, этот звук вышел таким неловко громким. Писатель быстро подбирает его, мысленно проклиная себя. Руки с каждой секундой начинают подрагивать все заметнее. Он не смог скрыть. Детектив уже все понял. Рваный вздох, Эдогава встаёт с пуфа, поворачивается, медленно раскрывая взор свой. Эдгар старается вновь отвести взгляд, хоть и прекрасно знает, что не выйдет. Он и сам не понимает, чего же так страшится, ведь его руки лишь берут в свои, тёплые и, успокаивающе поглаживая черствую кожу, спрашивают: — Что такое, Эд? Рампо не просто требует ответа, он волнуется за состояние писателя. Невозможно молчать. Попытки замять тревогу провалились, совершенно глупо. — Я все же переживаю… Мне точно стоит идти? Серьёзность лица напротив сменилась вопрошающим выражением: «Это правда мой Эдди сказал такую чушь?» Рампо нарочно приблизился настолько, что носы чуть не втыкались друг в друга. Проверял, не подменили ли. Потом вынес вердикт: — Ну конечно! Нас двоих же пригласили, глупый! И мы это уже обсуждали. Давай, помоги-ка мне со свитером. Потянул детектив растерянного писателя. Вложил ему в руки свитер, дожидаясь, пока он, как заботливая мать, наденет так, чтобы не задеть волосы. И его немую просьбу конечно же исполняют. Затем, так же читая мысли, завязывают аккуратно праздничный галстук, один из любимейших в коллекции Эдогавы. — Все агенство уже давно ждёт нашего общего визита… Йосано-сан мне все уши прожужжала, ей-богу! — Рампо усмехнулся, вспоминая об озабоченной подруге. Именно она помогала ему с праздничным нарядом. Только она могла научить комплиментам, (которые Рампо все равно сам выдумывает на ходу) выражению привязанности и чувств, как это принято у обычных людей. Взгляд пал на енота, незаметно пытающегося добраться до ужасно интересной гирлянды. Детектив вновь заулыбался. — Да и по Карлу дети соскучились… И Эдгар, расправившись с галстуком, тоже обратил на него внимание. Он бы возмутился, если бы все ещё не был подавлен собственными мыслями. — Но я очень редко бываю на всяких мероприятиях и, тем более, на праздниках… Вдруг у меня не получится со всеми поладить? Эдгар очень хотел быть сильным ради Рампо, очень боялся не оправдать ожиданий по поводу, о Боже, парня самогó величайшего детектива! И этот детектив прекрасно читал все по тусклым, взволнованным глазам. Он вздохнул, отошёл на секунду, чтобы забрать енота со шкафа, посадил на плечо писателя. Во-первых, он знал, что По так привычнее и спокойней. Во-вторых, придумал маленькую шалость. Достал красную ленточку из ящика и принялся аккуратно повязывать ее на шее зверька. Тот послушно сидел, не двигаясь. — Знаешь, ты даже примерно не осознаёшь, насколько ты обаятелен. Сладкий шёпот, такой любимый, вновь вызывает смущенный румянец. Похоже, писатель никогда не привыкнет к комплиментам с уст детектива. Каждый для него как новый, самый свежий глоток воздуха. Он беззвучно наслаждается им. Енот, дождавшись терпеливо, пока детектив закончит, спрыгнул с плеча на стол перед зеркалом. Начал заинтересованно рассматривать себя красивого, с очаровательным красным бантиком. — Просто будь собой, каким ты привык быть со мной, хорошо? Бордовые кудри нежно заправляют за ухо. Палец игриво ведёт по скуле, до покусанных губ. Эдгар, все ещё румяный, невольно вспоминает прошлую их ночь, что начиналась примерно так же. Грязные мысли бесцеремонно лезут в голову: «Лучше никому не знать, каким я бываю с тобою, дорогой.» — Это не так-то просто… — наконец выдавил хоть пару слов, отгоняя неуместные мысли. — Да ладно тебе, я ведь буду рядом, и в этот раз, никуда не уйду, обещаю! Детектив рассмеялся и дразняще чмокнул возлюбленного в щеку. Эдгар тоже развеселился, решая принять вызов. Руки прохладные быстро скользнули под рубашку, выпытывая ожидаемое «Ах». Беря компактное тело в охапку, одновременно водя круги вдоль позвоночника, По разгулялся, затягивая Рампо в более глубокий поцелуй. Он целовал сперва так же, поддразнивая, но затем сдался, полностью овладевая пылающими губами и языком. Сказать, что Эдогаве безумно нравился такой Эдгар — ничего не сказать. В подобные моменты он мог позволить себе поддаться. Они бы так и продолжали эту страстную игру без победителей, совсем позабыв о всяких встречах и агенствах, если бы их не прервал стучащий по ушам бой маятниковых часов в гостиной. Ударов прогремело десять. Понадобилось целых пятнадцать долгих секунд, чтобы отлипнуть друг от друга и осознать: «Мы опаздываем!» Карл совершенно спокойно наблюдал, сидя на столике, как двое его хозяев забегали, заспешили, засуетились из стороны в сторону, подхватывая впопыхах нужные вещи, приговаривая: «Не забыть бы то, не забыть это». После, его самого подняли, усадив на привычное местечко на плечах. Енот покружился и уселся поудобнее, помяв когтями ткань плотного пальто. Писатель в очередной раз метнулся в сторону, быстро выискивая что-то. Он точно помнил, что оставлял ее здесь! — Рампо, где моя сумка?! — вопрос требователен, он точно знает, что юркий детектив ее куда-то запрятал. Эдогава рванул в спальню и, вернувшись, в мгновенье ока всучил писателю его вещь. И у того уже готовы претензии: — Что она там делала? Я ведь ее тут оставлял! — Нет времени, быстрее! — подгонял детектив, убегая от вопроса. Аллан решил, что разберётся потом. Собрав и проверив последнее, удостоверившись, что не забыли головы, они обуваются в прихожей. Ключи в карман, выключается свет… — Погоди, возьми шарф, дурень! — в последний момент напоминает детектив своему писателю, которому вечно «не холодно». Встаёт на цыпочки, заботливо повязывает шарф прямо поверх уложенных кудрей. — А ты не забудь варежки! — передразнивает этот писатель, постоянно примечающий, как сильно мёрзнут нежные руки детектива. Тут же помогает облачиться в шерстяные рукавицы. Все втроём они бегут до метро, пуская частые клубы пара и расталкивая, извиняясь, прохожих. Ступеньки наверх мелькают одна за другой, пришлось отказаться от лифта. (Кто-то решил провезти ёлку прямо в нем, уж никак не хотелось лезть в и без того тесную кабинку, так теперь ещё и с колючками) Детектив мысленно проклинал этого умника, запыхавшись уже на втором этаже. Эдгар же поднимался удивительно резво для человека на каблуках. (А ещё несущего Карла, подарки и сумку) Ещё издалека был слышен громкий бит музыки, а теперь, застывши у двери, весёлые разговоры и крики, в перемешку с прочим шумом суеты, давят глухим эхом на уши. Рампо наконец нагнал писателя, облокотился на спину его, пытаясь отдышаться. Но По никак не реагировал на тормошения, лишь когда Эдогава успокаивающе сплёл их пальцы, сняв одну варежку, и заглянул как можно осторожнее в глаза встревоженные, он очнулся. Поддерживающая улыбка напоследок, как никогда важная. Она неустанно напоминает: «Я рядом.» Рука девочки тянется повыше, к более крепкой и видимой ветке, аккуратно, стараясь не уколоться, вешает шарик в виде головы тигра. И этот самый тигр, любезно подсаживающий ее, замечая любимую игрушку, подаренную ему когда-то агенством, улыбается ещё теплее. Огни мерцающие отражаются в его восторженных глазах. Ацуши каждый год признаётся, что Рождество — определенно его любимый праздник. И Кёка его в этом поддерживает. Куникида в который раз проверяет содержимое праздничного стола, все ли по списку, все ли на месте. Каждый раз он особенно пристально следит за вазой со сладостями, чтобы кое-кто не стащил незаметно угощения, предназначенные для всех. Но пока этот кое-кто опаздывает, он не сводит сердитого взгляда с ошивающегося у алкоголя Дазая. Тот делает совершенно невинную гримасу, изображает заинтересованность во все краше преображающейся ёлке. Йосано тоже была бы не прочь уже выпить, но вместо этого лишь лениво переключает музыку в проигрывателе. Наблюдает за близнецами Танидзаки, вешающими ленточки на стены, за Кенджи, перетаскивающим тонны подарков для каждого члена агенства, за снегом, особенно настырно пытающимся попасть за оконную раму. Директор с Харуно болтали мирно о насущном. У каждого все шло своим чередом, но даже снежинки испуганно встрепенулись, когда образовавшуюся идиллию праздничной суеты прервал громкий хлопок двери. Пара сапог уверенно шагает вперёд, одна рука торжественно вскидывается наверх — агенство восторженно улюлюкает при виде величайшего детектива. На Рампо налетают с объятиями и поздравлениями, Карл убегает и попадает в детские руки, а стоящий рядом писатель автоматически скрючивается, подмечая про себя, что его желанием на праздник будет провалиться под землю. И лучше всего, прямо сейчас. Но, к огромному сожалению, закончив приветствия с Эдогавой, его чересчур громкие коллеги добрались и до Эдгара. — Отчего твой мужчина снова такой зажатый, Рампо-кун? Праздник же, По-сан! — игриво тянет довольная Йосано, обращаясь к По, но строя нахальные глазки детективу. Рампо знал, что этого не избежать, потому лишь ухмыляется. И он готов поспорить, что Эдгар бы вспыхнул моментально от такого прозвища, если бы не был сейчас как на иголках. — И правда, По-сан, расслабьтесь! — Дазай никак не мог не присоединиться к Акико, весело поднял успешно выкраденную прямо из-под носа Куникиды бутылку шампанского, — Присоединяйтесь к нам, разопьем! У По ещё больше подкосились колени, а спина напоминала вопросительный знак. Он, в надежде на спасение, устремил растерянный взгляд на своего возлюбленного. Детектив поймал серые глаза из-под челки, постарался незаметно положить ладонь на чужую спину, поглаживая успокаивающе. Заставил немного наклониться, чтобы прошептать: — Вдох-выдох, Эдди. Они точно не отвяжутся, просто выпей с ними. Только не переусердствуй, я тебя знаю! И пока писатель смотрит все так же умоляюще, Рампо подталкивает того в спину, будто мама заставляет капризного ребёнка идти куда-то против его воли. Двое развеселившихся сотрудников подхватывают Аллана, ведут за стол, резво поддакивая. — Только не смейте его спаивать, не то плохо будет нам всем! — кричит им в догонку удивительно озабоченный детектив. А после, ловит на себе взгляд директора, и спешит в его сторону, подальше от вновь поднявшегося гама. Привычно задорно здоровается, сияя во все тридцать два. Фукудзава так же привычно сдержанно в ответ приветствует своего подопечного. С тех пор, как Рампо переехал в особняк По, они стали реже видеться, от чего на душе у мужчины порой скребутся кошки. Шумного детектива не хватает, но одновременно он рад, что тот наконец нашёл в жизни особенного человека, благодаря которому теперь излучает ещё больше света. «Эдогава совсем вырос.» — проносится мысль в седой голове, которая непременно вызовет тёплую улыбку. — Спасибо, что пришли, Рампо, — молвит директор серьезно, но по-своему мягко. Детектив потирает затылок и посмеивается смущенно. — Да не за что, директор, это в порядке вещей, мы не могли иначе! — как раз кстати всплыли воспоминания о том, как долго Рампо уговаривал своего писателя пойти с ним на вечеринку. А собеседник будто читает его мысли. — Ты хорошо справляешься с ним. Молодец, — каждая похвала от директора вводит в состояние приятного шока, но эти слова прозвучали впервые, отчего детектив смутился, кажется, сильнее, чем когда-либо за всю свою жизнь. И именно в этот момент по-глупому пропали все необходимые слова для ответа на подобное. — Спасибо, директор, мы… А… — детектив нервно галстук закручивает, оттягивает слегка, пытаясь освободить побольше места для воздуха, но он предательски тяжелеет и опускается на дно Марианской впадины, где, казалось бы, его должно быть ничтожно мало. — Все в порядке. Я вижу, как ты с ним счастлив. Это самое главное, — вновь кроткая, но мягкая улыбка, что значит так многое для сияющих благодарно изумрудных глаз. Они выискивают среди коллег своего возлюбленного, глядят очарованно на неловко принимающего напитки, старающегося отклоняться от вопросов об их отношениях, краснеющего стыдливо писателя, который только ради любимого согласился выйти из зоны комфорта. Про себя детектив вновь находит: «Он такой милый, когда суетится…» Будучи прошлым Эдогавой Рампо, он бы укорил себя за такие глупо-влюблённые мысли. Но теперь, благодаря Эдгару, он понял, что быть идиотом вместе с кем-то важным не так уж и плохо. Громкая, специально праздничная музыка, весёлые разговоры о всяком и смех, уже наполовину нетрезвый, подкреплённый звоном бокалов друг о друга, ещё долго доносились из высоких окон буро-кирпичного, застланного белым одеялом здания. До тех пор, когда до заветных двенадцати часов остались считанные четверти, но интерес к прежним занятиям постепенно начал угасать. Музыку поубавили до ненавязчивого шума на фоне, а Куникида наконец отобрал у уже полу-ватных бессовестных коллег, и насильно присоединившегося к ним, на удивление, более стойкого писателя, почти истратившуюся бутылку шампанского, предназначавшуюся на главный тост. И те даже практически не стали сопротивляться. Младшие сотрудники устали докучать еноту, отпустив его наблюдать за детективом, который теперь перестал пытаться своровать сладости. Директор молча оценил нынешнее состояние праздника и сделал умозаключение, дескать, пора бы заняться чем-то общим, чтобы скоротать время до полуночи. Непривычно мертвенная тишина воцарилась в зале. Взрослые пытались пораскинуть мозгами, пока кто-то из младших не предложил восторженно: — А давайте истории рассказывать, но только, чтоб рождественские! И детективное агенство вновь узнаваемо оживилось, подхватывая друг друга и, по общему решению, переместилось в соседнюю комнату, где возвышалось величественное дерево, приглашающее узреть свою восхищающую праздность. Каждый выбрал себе самое удобное местечко на диванчиках, пурпурно-розовых, подготовленных специально для таких тёплых посиделок. Получился своеобразный прямоугольник, начинающийся с молодежи, и заканчивающийся самым почётным членом организации — директором. Посередине расположился самый важный очаг, без которого не обходится не один холодный вечер в Японии — котацу. На него для большего уюта поставили парочку свечек и корзинку мандаринов. Все необходимое собрано, но…что насчёт самой истории? И снова повисла неопределенная тишина. Каждый пытался выцепить что-то интересное из воспоминаний, но похоже, сегодня генераторами идей выступают именно начинающие детективы. — А может, у По-сана есть какие-нибудь истории? Он все-таки писатель, — скромно предположил Ацуши. И сразу же бы взял свои слова назад, если бы умел распознавать сквозь чужую чёлку пронизывающий до костей, устрашающе холодный взгляд. Каждая пара глаз устремилась на писателя, старавшегося слиться с диваном, как можно усерднее вдавливаясь в мягкую поверхность, нервно впиваясь пальцами в собственные колени. — Ч-что? Я? Н-но у меня даже нет никаких книг с собой, что вы… — кое-как процеживает сквозь зубы. Но отговорка с крахом провалилась, сегодня судьба явно насмехается над ним. В прямом смысле. Сидящий до того рядом детектив вскакивает с места, отправляется в коридор и, вернувшись, победоносно показывает перед всеми драгоценную сумку По. А после выуживает из неё тонкую книжку, приковывающую теперь на себя все внимание. В синей, окаймленной золотом обложке, Эдгар узнает свою прошлогоднюю, множество раз переписанную повесть, которая, по просьбе Рампо, однажды из излюбленного романистом жанра превратилась в ненавязчивую, тёплую историю, без крови, убийств, пугающих загадочностей и прочих прелестей детективов в стиле По. И теперь осознание надобности этой давнишней прихоти его требовательного сокровища приходит постепенно само по себе. — Вообще-то, есть, — ехидно подмигивает Эдогава возлюбленному, а тот, проморгавшись, вздыхает тяжко. Каждодневная реакция на проделки детектива. Пока Рампо с неимоверно самодовольной гримасой всучивает Эдгару собственное творение, теперь приносящее дискомфорт, и вновь поудобнее усаживается рядышком, прижимаясь поближе и кладя голову на угловатое плечо, писатель думает про себя, пытаясь унять дрожь и не выпустить совершенно непозволительный на данный момент румянец: «Вот проказник… Будто заранее знал. Или же подстроил.» Но молодежь в ладоши хлопает восторженно, а взрослые переглядываются заинтересованно, и даже енот, умостившись на спинке дивана под головой хозяина, навострил ушки, жаждущий узреть волшебные строчки вместе со всеми. И потому, писателю этому ничего не остаётся делать, кроме как вздохнуть безысходно в очередной раз, прочистить горло в оттягивающем моменте и огласить название наконец, под мерцающие огни, размеренное дыхание у плеча и тонкий, любезно успокаивающий, струящийся запах хвои.

«Шарф и варежки»

«Вы задумывались когда-нибудь о том, какое значение порой придают люди подаркам, ненароком забывая о самой сути праздника? Жили-были на сем белом свете один талантливый детектив, блистающе превосходный, который однажды повстречал одного не менее талантливого, удивительно профессионального для своих лет, писателя. Несмотря на совершенно противоположные друг другу характеры — довольно вредный, хитрый, по-лисьему и непредсказуемо сложный у одного; скромный и зажатый, но одновременно таинственно-неизведанный у другого, двое этих личностей в общем необыкновении смогли найти схожесть, и, спустя много встреч, стали до теплоты близкими друзьями. Рождество уже не топчется на пороге, не стучится в разукрашенные двери и окна, оно бесцеремонно пробирается внутрь каждого дома, заполняя комнаты своим звоном и блеском торжественным, ароматом хвои и мороза, весёлыми голосами и искрящимся смехом. Ведь дни первого месяца зимы уж беспощадно пролетели, оставляя за собою серебристую тропинку, и на календарях показалось число долгожданное — 25 декабря. Оно подгоняет, напоминает всем своей срочностью — сегодня праздник, поторапливайтесь, проверяйте последние приготовления, собирайтесь в кругу самых близких! И все люди повинуются. Снуют по улицам, что снежным кружевом окутаны, по площадям, походящим на катки из-за гололедицы, по магазинчикам и рынкам, в поисках оставшихся предметов в списке на праздничный стол. Все, но не каждый. Исключениями, оторвавшимися от общей суеты ненадолго, являются наши герои, прежде упомянутые, что встретились по-обыкновению в знакомом кафе за чашечкой кофе и горой сладостей. По-искреннему тёплая атмосфера волшебства окружала их, и счастье неподдельное витало в частичках кислорода, но отчего-то не один из них не был весел. Даже вечно болтливый детектив не спешил начать разговор, а лишь сконфуженно, в такт сердцебиению, по столу пальцами постукивал. И отводил взгляд всякий раз, как очи их сталкивались в неловкой тишине. Спустя одну мучительно затянувшуюся игру в молчанку, оба не выдержали и вскочили с мест своих, принимаясь выдумывать глупейшие оправдания, лишь бы поскорее разойтись по разным сторонам. Но никто и не подозревал, что причины волнения у них абсолютно одинаковы. Полночь все ближе подбирается к стенам города, уже давно опустившегося в вечернее сияние вывесок и фонарей, пока детектив с писателем отправляются в раздельное приключение по поиску подарков друг для друга в самый последний момент. Детектив растерянно бродит по торговой улице, красные ладошки да костяшки потирает, клубы пара на них пускает, отогреть старается. — Руки замёрзли. Интересно, как там сейчас мой друг? — невзначай о писателе вспоминает, бормоча под нос себе. А объекты, вдаль расположившиеся, ещё больше о нем напоминают, улыбку тёплую из сердца вынимают. Мелькает мимо книжный магазинчик — «Тут он любит покупать книжки». На глаза попадается их любимое кафе — «А здесь любит эти книжки со мной обсуждать…» Ноги в сапожках тёплых ведут детектива дальше по неопределенному пути, до тех пор, как не заметит он на крыльце дома одного старушку опечаленную. Она тихо слёзы платочком утирает, дрожь в плечах пытается угомонить. Долг вершителя правды с чистым сердцем — помочь, он непоколебимо направляется навстречу. Авось, добро это вернётся. Старушка замечает пред собой появившегося из ниоткуда паренька, что учтиво берет снимает при приветствии. — Что случилось у Вас, мисс? — задаёт вопрос он вежливый. Женщина видит все бескорыстие, что исходит от юноши этого, потому понимает, что с безысходности можно и довериться. — Да вот, милок, пропала у меня сумка… Совсем уже не знаю, куда деть себя от горя, — она последнюю слезу утирает, прячет платок в карман неплотной куртки. Парень вздыхает, да делать нечего. Хоть и работа эта не годится для величайшего детектива, долг следует исполнять, раз уж собрался. — Давайте помогу Вам найти! — задорно восклицает, да достаёт очки пластиковые из-за пазухи. В мгновенье ока, не успевает фонарь уличный моргнуть трижды, сумка возвращается к восхищенной старушке. Она кланяется, осыпает детектива благодарностями, вновь утирая слезы, но теперь, полные счастья. Он пытается отмахнуться от всяких сувениров в уплату за помощь, неловко затылок почесывая, но женщине удаётся уговорить его взять хоть одну вещь. Бордовый шерстяной шарф, вручную связанный, радует глаз своим теплом. В мыслях мелькает: «Идеально подойдёт кое-кому». Юноша благодарит ее в ответ, спрашивая напоследок: — Отчего же Вам так дорога сумка эта, что Вы так опечалились ее пропажей? — он надеется, что вопрос вышел не слишком щепетильным. Старушка понурила взгляд на миг, но ответила все же. — В ней я храню кое-что драгоценное, напоминающее мне об одном важном человеке… Только, сейчас мы не вместе. Знаешь, милок, если у тебя имеется человек, что важнее вещей всяких… Будь рядом с ним. И детектив тотчас осознал, пробудился ото сна будто. Просиял, бросая на прощанье: — Я понял, спасибо Вам. С наступающим! И замахал рукой свободной вслед, убегая теперь с полной уверенностью о направлении. Тем временем, писатель мрачный набрел на очередную, пестреющую разнообразием своим ярмарку. Ходит круг неё, как загнанный, ощущая с каждою минутой все более колкий ветер, что продувает шею неприкрытую. — Ах, как же шею морозит… Интересно, каково сейчас моему дорогому другу? — с нежностью он шепчет в пустоту, примечая о себе, что слишком часто великий детектив ему на ум приходит. Но вовсе не противится этому. Каблуки стучат по дорожкам меж гудящих, гремящих, зазывающих своими чудесами ларьков. Среди них выделяется один со сладостями: самыми вкусными на вид крендельками, леденцами да пастилками. Уголки губ сами приподнимаются с мыслью: «Ему бы здесь точно понравилось.» Поодаль можно понаблюдать, как детишки с ледяных горок катаются — «Точно потянул бы меня кататься с ними.» Всплывает образ развеселившегося детектива с румяными щеками, который ведёт за рукав с искрами в глазах, словно ребёнок малый. Но растворяется он, как только углом из-под челки показывается одинокий пожилой мужчина, что сидит у крыльца темнее тучи. Совесть игнорировать не позволяет, и, пересиливая скромность, писатель приближается к нему. — Что случилось, сэр? Отчего Вы так печальны в этот день? — осторожно интересуется, после кроткого приветствия. Старик качает головой, но молчать более не смеет. — Очень хочу увидеться сейчас с одним человеком… Но мы в ссоре уже давно, и я не имею понятия, как извиниться, — изъяснил он проблему, заставившую писателя призадуматься на миг. Однако, решение пришло мгновенно. — Может, Вам помочь? Если бы я извинялся, то излил бы свои чувства на бумаге… — писатель отчетливо увидел, как у старика вдруг бровь изогнулась вопрошающе. — В стихах? — Самых настоящих! Писателя, похоже, принимали за сумасшедшего, (какими они обычно и бывают) потому он обязан был доказать, что не пустословит. И, спустя рекордное количество времени, на свет родились довольно изысканные, наполненные смыслом строки, заставившие прежде предвзятого мужчину пожать теперь руку писателю благодарно. Старик никак не мог отпустить его с пустыми руками, как бы тот не отговаривался. Высокий парень, приковывающий внимание прохожих своей необыкновенностью, смотрит очарованно на мягкие, немного колючие варежки. Они чуть меньше его собственных ладоней, из-за чего улыбка вновь наполняется теплотой. «Они точно подойдут моему дражайшему…» Но он не посмел уйти, оставив единственный вопрос не высказанным. — Извините за возможно неуместный вопрос, но… Сэр, из-за чего вы в ссоре? Густота седых бровей вновь очертила тень меж морщин, но старик, собравшись с мыслями, промолвил хриплым голосом: — Думали, глупцы, что какие-то вещи важнее взаимоотношений… — и, погодя, добавил с ноткой заботы, — Никогда не повторяй этой ошибки. Единственный открывшийся глаз из-под челки вдруг озарился светом. Писатель просиял, окончательно избавившись от прежней неопределённости и, подорвавшись с места не забыл крикнуть напоследок: — Я понял, сэр, спасибо Вам. С наступающим! И умчался удивительно резво, стуча каблуками по местами оголившейся от сугробов плитке. Такая величественная, стремящаяся ввысь, прямиком к звёздам, ёлка, мерцающая вдали, пестреет, своей верхушкой путь освещает, словно маяк для заплутавших кораблей. Они плывут по улицам, подхваченные ветром, но растворяются в темноте, разбредаются по домам своим уютным. Толпы прохожих рассосались самопроизвольно, тем самым возвращая улицам спокойствие, насколько оно возможно в шумном городе. Ведь времени осталось совсем мало до рокового часа, и бегущие под частыми фонарями, игнорирующие холод и сжимающие трепетно подарки в руках двое парней это прекрасно осознают. Высматривают, ищут знакомый силуэт средь редких скоплений таких же спешащих прохожих. Писатель решает остановиться у зелёной красавицы, вблизи кажущейся ещё более раскидистой и величавой. Воротит голову по сторонам, в надежде разглядеть наконец столь желанную на данный момент бурую шапочку. Как вдруг, кто-то со спины налетает на него, чуть не сбив с ног, и хохочет заливисто, и пытается щекотать сквозь плотную ткань пальто. Писатель оборачивается, наконец наслаждаясь видом румяных щёк и носа, растрепанных темных волос да мокрой от снега одежды. — Ну здравствуй… — И тебе привет. Вновь выходит неловко и по-глупому, отчего новая волна смеха вываливается из довольных уст. Уже приевшаяся тишина виснет в воздухе, но лишь на миг, оба прерывают ее одновременно: «У меня для тебя кое-что есть!» Из-за спин они протягивают друг другу новоиспеченные подарки: писателю — шарф, а детективу — варежки. Глаза уставились попарно удивленно, а слова испарились, они и не нужны были в подобной ситуации. Каждый из них в понимающем молчании завершил свои преподношения — один встал на цыпочки, повязал тёплый шарф поверх спутавшихся кудрей, другой ловко помог расправиться с колючими, но приятными рукавицами. Теплом обливаются теперь не только части тела, но и сердца — каждый чувствует их заходящийся трепет, ускорившийся от чего-то. А затем слышится и долгожданный бой колокола. Ударов прогремело двенадцать, ещё долго, набатом отзываясь в ушах, они запомнятся навсегда. Навсегда, вместе с совсем особенными, самыми согревающими объятиями на сем белом свете. — С Рождеством, друг мой. — С Рождеством, мой дорогой детектив. По пути домой, сопровождающимся предвкушением наконец погреться с помощью распития горячего шоколада со свежими пирожными, им попадается пара пожилых людей. Они выглядят такими счастливыми, искренне радующимися встрече, что заставляет писателя с детективом переглянуться, будто читая мысли друг друга. И писатель, осенённый только что пришедшей музой, молвит, выпуская пар горячий: — Кажется, у меня есть идея для новой повести.» Завороженные взгляды замирают вместе с дыханием, даже огоньки на дереве принимают общий окрас и останавливаются вмиг, до тех пор, пока из уст писателя не прозвучит завершающее: «Конец.» Ребятня начинает в ладоши хлопать, подхватывая друг друга, взрослые решают присоединиться к ним в поддержку. Каждый норовит наградить Эдгара похвалой за столь замечательно получившийся рассказ. Он, стушевавшись, скромно рукой машет, мол, ничего нечто особенного и не поведал. А детектив, скрестивший руки на груди и нахмурившийся, тем временем не выдерживает и отрывается от чужого плеча, возмущённо восклицая: — Между прочим, все было не так! В конце писатель и детектив не просто обнимались, они… — но Аллан вовремя спохватился, прикрывая рот вдруг всполошившемуся парню, обрывая тем самым последнюю, самую рискованную фразу. Выдыхает тяжко и шепчет на ухо с ноткой укоризненности: — Тише, милый. Ну не при всех же… На что со всех сторон послышались смешки да хихиканья, заставляющие отпрянуть друг от друга смущённо. Дазай с Йосано перешептываются, словно подружки-сплетницы на скамейке, Куникида глаза закатывает, учтиво отворачиваясь, а Фукудзава глазеет на Рампо, но совершенно по-мягкому, как отец смотрит на чадо своё излюбленное. А молодёжь уже собирается вопросы задавать Эдгару, по теме и не очень повести, впечатлившей их так сильно, но их собирают в охапку старшие и ведут прочь из комнаты в другую, вместе с шумом и гамом, к праздничному столу. Стрелки на часах все ближе с каждой секундой к двенадцати. Акико останавливается на миг, чтобы напомнить: — Рампо-сан, полночь совсем близко… — но видит, как детектив уже приласкался к возлюбленному, усевшись на колени чужие и нежно кудрями его поигрывая. Йосано глаза в улыбке тёплой прикрывает, вместе с дверью, бесшумно оставляя их наедине. — Да-да, Йосано-сан, мы придём чуть позже! — звучит вслед закрытой двери, никем не услышанное. Мысли в очередном петляющем танце обоюдно сосредотачиваются на особенном моменте. — Ты отлично справился, Эд, — молвит с собственной трепетностью Рампо, оставляя поцелуй в уголке сияющих губ. — Ах, спасибо, дорогой, — румянец украшает в обыкновении бледное лицо, только Эдогава знает, как его вызвать. Долгожданная, искренняя улыбка на лице любимого отдаётся наливным теплом изнутри. — Знаешь, что я понял из твоей истории? — перейдя на задорный тон, негаданно выдал Рампо. Эдгар бы ожидал вывода о морали произведения, о самой важности праздника, от любого другого, но не от своего детектива. О, писатель бы подумал, что его подменили, скажи тот подобное, — Что мне теперь до ужаса хочется поцеловать тебя! А ещё, тех пирожных из кафе… Детектив вслушивается в ласкающие нотки тихого, бархатистого смеха. А писатель обвивает талию его руками, прижимает ближе, щекочет уши опаляющим шепотом: — Пока что, мы можем осуществить только одно твоё желание… — слова быстро прерываются слишком нетерпеливыми чужими губами. Пурга воет суровая, в окнах отражаются разноцветные огни и волшебные фейерверки, взлетающие так громко, как бьют куранты по ушам вместе с пробками шампанского. Но двое мужчин не заинтересованы этим, на данный момент, головы их мозговитые заполнены друг другом — прикосновениями изнеженными, губами сладкими, до невозможности родным теплом, излучаемым пылкими телами и шерстяным свитером. Спустя одну бесконечность Рампо с самым счастливым выражением лица отстраняется, чтобы добавить: — Ого, выходит, чудеса и впрямь случаются в Рождество! И выпытывает этим новый смешок, сопровождающийся на этот раз последним поцелуем в лоб, прежде чем они вернутся ко всем. — Это ты настоящее чудо, Рампо.