Appreciating

      Версия дунхуа       Поначалу Цзян Чэн не произвёл особого впечатления на Лань Ванцзи, пока находился на обучении в Облачных Глубинах.       На самом деле, Лань Ванцзи должен был присоединиться к первому циклу занятий вместе с ним, но вместо этого решил остаться в уединении ещё на несколько месяцев, сосредоточившись на укреплении своей воли и своего сердца. Это означало, по словам его брата, что он пропустил поистине эпическое противостояние между неуправляемым шисюном Цзян Чэна и его дядей – то, за что Лань Ванцзи, если честно, был благодарен. Он слишком хорошо знал, что, будь он там, его дядя не смог бы устоять перед тем, чтобы сравнивать их, или потребовал бы, чтобы Лань Ванцзи присматривал за ним, или что-то в этом роде, и, честно говоря, взаимодействие с этим парнем, Вэй Усянем, казалось, потребовало бы немалых усилий и терпения.       Вместо этого Лань Ванцзи вернулся только после того, как Вэй Усяня отослали, а Цзян Чэн остался, и он обнаружил, что наследник Цзян был серьёзным и искренним молодым человеком, что было гораздо больше ему по вкусу. Он был прилежным и трудолюбивым, талантливым, умным и немного доверчивым, и для Лань Ванцзи было большим облегчением учиться рядом с кем-то, кто не был таким глупым и легкомысленным, как Не Хуайсан – который столь преданно и усердно пестовал свою бесполезность, что это неизменно поражало Лань Ванцзи, – и кто не был таким высокомерным и эгоцентричным, как Цзинь Цзысюань. Единственный недостаток, который Лань Ванцзи смог заметить в Цзян Чэне, заключался в том, что иногда он был немного болтливым – в такие моменты он всегда оглядывался через плечо, как будто ожидал, что кто-то вмешается и прервёт его, – но в некотором смысле это тоже было комфортно; Лань Ванцзи мог сидеть рядом с ним и позволять Цзян Чэну заполнять тишину, а наличие постоянного компаньона помогло его брату перестать всё время выглядеть таким обеспокоенным из-за него.       Тем не менее, они были всего лишь соучениками, а не настоящими друзьями. Лань Ванцзи находил наследника Цзян приятным, но не тем, кто мог всерьёз его взволновать – и это тоже было облегчением, учитывая, насколько его энергия Ян в то время выходила из-под контроля. Подростковый возраст действительно был испытанием.       Только позже он начал по-настоящему ценить Цзян Чэна.       Возможно, это случилось в перевоспитательном лагере, когда Цзян Чэн тихо принёс свои соболезнования, но не слишком настаивал на своём обществе – он и без этого был занят, пытаясь удержать знаменитого Вэй Усяня от втягивания их в неприятности с орденом Вэнь, что, честно говоря, раздражало Лань Ванцзи; как будто другой мальчик не понимал, что по ним судят об их семьях, и что за любое сумасбродство, которое он устроит, их близкие заплатят кровью и слезами. Если даже представитель ордена Лань был готов отложить в сторону абстрактные вопросы справедливости и праведности ради защиты тех, кого он любил, единственным доступным ему способом, разве не мог Вэй Усянь сделать то же самое, хотя бы ненадолго?       Возможно, несмотря на весь свой ум, он верил, что будет единственным, кто понесёт ответственность за свои поступки, а других это не коснётся.       Тем, что привлекло Лань Ванцзи к Цзян Чэну, было усталое выражение его глаз; в них бремя ордена, знакомое ему по лицу его сюнчжана, сливалось с не менее знакомой смесью любви и лёгкого раздражения по поводу нелепости старшего брата, которую, как знал Лань Ванцзи, часто демонстрировал он сам. Он мало что мог сделать, не ставя под угрозу то, что осталось от его семьи – его всё ещё раненого дядю, умирающего отца и пропавшего брата, – но он мог сидеть рядом с Цзян Чэном в те ночи, когда ему не удавалось уснуть, и предлагать ему молчаливую поддержку своим присутствием.       Он ловил себя на том, что желает сыграть для него на гуцине, хотя, конечно, ему не позволили оставить при себе инструмент; в итоге он барабанил пальцами по подходящему бревну, стараясь создать нечто похожее на успокаивающую мелодию, а Цзян Чэн улыбался ему над пламенем костра. Иногда даже казалось, что они вернулись в свои тихие годы обучения, когда они разделяли друг с другом взгляды, наполненные взаимным весельем и разочарованием из-за несуразности их соучеников.       Цзян Чэн был тем, кто понимал бремя обязательств, в то время как Вэй Усянь смотрел только на бремя жертвы, подумал тогда про себя Лань Ванцзи, и позже он окажется прав, даже если не будет знать об этом долгие годы.       Возможно, всё началось в перевоспитательном лагере, но именно во время кампании «Солнечный выстрел» искра, наконец, вспыхнула, зажигая тихий, стойкий свет в его сердце. Цзян Чэн потерял всё, как и Лань Ванцзи, и его любимый шисюн тоже пропал без вести, как и его собственный сюнчжан после сожжения Облачных Глубин; Лань Ванцзи немедленно вызвался помочь теперь уже не наследнику, а лидеру Цзян, в чём бы тот ни нуждался.       Это было хорошо с точки зрения объединения орденов и кланов, а также безопасности, поэтому Лань Сичэнь и Лань Цижэнь дали своё согласие, но в глубине души Лань Ванцзи задавался вопросом, не ушёл ли он только потому, что хотел увидеть, как кто-то другой справляется с той же болью, что была у него.       Ответ, прямо сказать, был «плохо», но… но Цзян Чэн до сих пор был тем же серьёзным и искренним молодым человеком, прилежным и трудолюбивым, и, вооружившись лишь собственной решимостью, он сумел воскресить павший орден и превратить его в одно из их самых смертоносных орудий против Вэней.       Лань Ванцзи играл ему на гуцине всякий раз, когда мог, и слушал Цзян Чэна, когда тот говорил, – всё ещё оглядываясь через плечо в поисках Вэй Усяня; инстинкт, который он, казалось, не мог преодолеть, – и, к своему удивлению, однажды обнаружил, что где-то по пути очень полюбил этого человека – ворчливого, наполненного горечью и всегда старающегося сделать всё, что в его силах.       Это было не то, на что, как он думал, будет похожа любовь, судя по тому, как пострадал от неё его отец: внезапный взрыв в его сердце, который захлестнул его и унёс прочь; потоп, который поглотил его и разрушил все самоограничения; целенаправленный эгоизм, когда один человек становится светом всей жизни до такой степени, что это отбрасывает всё остальное в тень, не оставляя места ни для чего другого – ни для себя, ни для ордена, ни для семьи.       Нет, это было… спокойнее. Признание того, что его дни становились ярче, когда он мог видеть и слышать Цзян Чэна; ощущение уюта и близости, которые раньше ассоциировались только с его семьёй; медленное осознание того, что он хотел, чтобы таким был каждый его день: он и его спутник, рядом друг с другом, вместе занятые делом.       Осознание того, что он хотел большего, чем это.       Он хотел иметь право обнимать Цзян Чэна, когда ему было грустно, укладывать его в свою постель, когда он был счастлив, проявлять жадность к тем редким мягким улыбкам, что он дарил, и гордиться, когда другие восхищались им…       Лань Ванцзи давно смирился с тем фактом, что он был обрезанным рукавом (на самом деле, именно бесплодные попытки борьбы с этим осознанием удерживали его в уединении те дополнительные несколько месяцев), и он догадывался, что есть довольно высокая вероятность, что его отвергнут, но он уже достаточно хорошо знал Цзян Чэна, чтобы понимать, что следование первым инстинктам, побуждавшим его скрыть свои чувства в глубине своего сердца, позже только причинят Цзян Чэну боль.       После падения Пристани Лотоса Цзян Чэн начал испытывать дискомфорт из-за того, что находилось вне его контроля; его пугало то, о чём он не знал, скрытые мотивы в сердцах людей, о которых они никогда не говорили, и больше всего ему была ненавистна мысль о том, чтобы другие люди принимали за него решения.       (Иногда он говорил об этой ненависти, в тех случаях, когда другие лидеры или выжившие старейшины Цзян пытались заставить его сделать то, что, по их мнению, было для него благом; в такие моменты он всегда потирал руки, как будто ему было холодно. Только после того, как Лань Ванцзи услышал полную историю о том, как Цзян Чэн был связан Цзыдянем и вынужден уйти, чтобы остаться в живых, когда его родители отвергли его собственные желания и даже в их последнюю встречу обращались с ним, как с ребёнком, лишив его права выбора, он понял источник этого чувства.)       Лань Ванцзи знал, что если он предаст доверие Цзян Чэна, то его мечты о будущем никогда не исполнятся, поэтому он собрал волю в кулак и признался ему.       Точнее, он написал ему письмо, зная, что отсутствие красноречия может помешать ему, если он попытается сказать это вслух, но он лично вручил письмо и подождал, пока Цзян Чэн прочитает его. В письме содержалось множество заверений о том, что Лань Ванцзи никогда не предпримет никаких действий, если его чувства окажутся нежелательными, что он не будет возражать в случае отказа и что между ними всё останется по-прежнему, что он просто хотел, чтобы Цзян Чэн знал.       Выражение глаз Цзян Чэна смягчилось, пока он читал письмо, и на мгновение у Лань Ванцзи появилась надежда, но в конечном итоге он был отвергнут – однако не по той причине, по которой он предполагал.       – Ты ещё не познакомился поближе с Вэй Усянем, – сказал Цзян Чэн, опустив взгляд. – Одно соревнование по стрельбе из лука и несколько мимолётных встреч во время перевоспитательного лагеря не в счёт. Ты не можешь… я знаю, ты думаешь, что я тебе нравлюсь, но ты ещё не узнал его. И однажды ты узнаешь, когда мы найдём его, поэтому я не могу ответить согласием.       Лань Ванцзи не понимал, какое отношение к этому имеет Вэй Усянь.       – Это похоже на то, как если бы человек, который видел только луну, внезапно повстречает восход солнца, – попытался объяснить Цзян Чэн. – Я не могу позволить тебе совершить ошибку, о которой ты потом пожалеешь.       В конце концов, Лань Ванцзи всё-таки получил шанс поближе узнать Вэй Усяня и немного понял опасения Цзян Чэна: Вэй Усянь действительно был яркой личностью, его великолепие во всех аспектах слишком легко затмевало немалый талант Цзян Чэна. Он был остроумным и обаятельным, харизматичным даже тогда, когда не прикладывал усилий, умным мыслителем с богатым воображением, который отказывался принимать «нет» за ответ – он считал девиз ордена Цзян «стремись достичь невозможного» вызовом, который он был способен принять. И, возможно, по этой причине никто не замечал десятки невозможных действий, которые Цзян Чэн тихо совершал каждый день.       Так было и раньше, внезапно подумал про себя Лань Ванцзи. В пещере Черепахи-Губительницы Вэй Усянь бросил этому существу вызов и едва не потерпел поражение – если бы Лань Ванцзи не отвернулся от него, раздражённый без какой-то определённой причины, он мог бы не заметить дрожащего ученика, который, несомненно, застрелил бы самого Вэй Усяня вместо зверя, и пролитая кровь привела бы существо в неистовство, от которого они не смогли бы спастись.       Тогда Цзян Чэн был тем, кто вывел учеников, найдя проход в мутной воде, в то время как Вэй Усянь и Лань Ванцзи сражались с Черепахой-Губительницей, но людям запомнилась только блестящая идея Вэй Усяня, чтобы Лань Ванцзи использовал технику Убийственных Струн, пока он сам выманивал существо, которое они хотели обезглавить. Цзян Чэн был тем, кто нёс на спине раненого Вэй Усяня семь дней без всякого отдыха, чтобы доставить его на Пристань Лотоса для лечения, всё время избегая ордена Вэнь, но людям запомнилась только праведность Вэй Усяня и остроумный вызов, который он бросил Вэнь Чао. Подвиги Цзян Чэна в сравнении с его шисюном упускались другими из виду, но от этого они не переставали быть подвигами.       Вэй Усянь был таким же ярким, как солнце в небе, но его свет ослеплял, а его жар обжигал тех, кто находился слишком близко. Лань Ванцзи мог бы полюбить его, в этом Цзян Чэн был прав; в Вэй Усяне было что-то почти неотразимое. Если бы он был первым светом, который увидел Лань Ванцзи, он мог бы быть ослеплён им, неспособный увидеть никого другого, отрезанный от остального мира, как его отец – взрывом любви, её потопом.       Однако он не был.       Позже Лань Ванцзи подумал, что его величайшим достижением в жизни было то, что он поймал Цзян Чэна незадолго до празднования месяца со дня рождения Цзинь Лина и наедине сообщил ему, что обдумал всё и пришёл к выводу: он больше предпочитает спокойное удовольствие созерцания звёзд при лунном свете, чем блеск восхода солнца. Благодаря этому он смог стать свидетелем зрелища широко распахнутых глаз Цзян Чэна, полных безграничного счастья, не отягощённого ни печалью, ни горечью – зрелища, которое, возможно, появилось тогда в последний раз на этой земле.       Позже, после всего, Лань Ванцзи поселился на Причале Лотоса. Он не говорил о любви, потому что Цзян Чэн поначалу не мог думать о таких вещах, он лишь предложил свою компанию и свою музыку, как делал это раньше. Он помог Цзян Чэну заново узнать пределы своего горя, обнаружить и провести грань между справедливым гневом и простой яростью; он помог Цзян Чэну защититься от погружения в горечь и гнев, не позволил спрятаться ото всех за своей маской на всю оставшуюся жизнь.       Он остался, и Цзян Чэн, который начал сомневаться в том, что кто-нибудь когда-нибудь сделает такой выбор, постепенно полюбил его.       (Это Лань Ванцзи понял, что со смертью Вэй Усяня было что-то не так, и начал расследование в частном порядке, однако, как ни странно, в конце концов именно глупый, легкомысленный Не Хуайсан выяснил правду и начал действовать первым – даже если то, как он это сделал, не было чем-то, что Лань Ванцзи когда-либо одобрил бы.)       После того, как Вэй Усянь вернулся в теле Мо Сюаньюя, после того, как они втроём отправились расследовать, что случилось с Не Минцзюэ, Цзян Чэн обратился к Лань Ванцзи со старыми сомнениями, которых он не видел в нём более десяти лет, и сказал:       – Ты не собираешься?..       – Нелепость, – сказал Лань Ванцзи, и Цзян Чэн улыбнулся.       – Фу, вы такая сладкая парочка, – заскулил Вэй Усянь, как будто он уже не был твёрдо занесён в чёрный список Лань Ванцзи за открывшуюся правду о том, что он сделал с золотым ядром, не сказав об этом Цзян Чэну. – Почему вы до сих пор не супруги, серьёзно? Цзян Чэн! Какой позор! Будь мужчиной и исполни свой долг!       – Проваливай, – сказал Цзян Чэн, но в его глазах была лёгкость, которая очень нравилась Лань Ванцзи. Даже со всеми его секретами и его ложью, возвращение Вэй Усяня было тем, что делало Цзян Чэна счастливым, а то, что делало Цзян Чэна счастливым, одобрялось Лань Ванцзи, пусть даже это была такая ходячая катастрофа, как Вэй Усянь. – Мы не заключали брак.       – Мы могли бы, – сказал Лань Ванцзи, и, как и ожидалось, Вэй Усянь радостно завопил, в то время как Цзян Чэн покраснел. Лань Ванцзи проигнорировал возмутителя спокойствия и потянулся, чтобы взять Цзян Чэна за руку. – Я твой. Целиком и полностью.       Ладонь Цзян Чэна крепче сжала его собственную, и несмотря на то, что он отвернулся, чтобы скрыть свои слёзы, Лань Ванцзи знал: он наконец-то выиграл свою награду – то будущее, тот самый каждый день, о котором он так долго мечтал.