Cuffing Season

      Он ничего не почувствовал, когда рука Кевина треснула. Когда Рико раздробил ее клюшкой. Когда звук ломающихся костей и криков эхом отразился от плексигласа. Его икры сводило судорогой от упражнений, которые он выполнял перед тем, как его выгнали с корта ради поединка, и это казалось более серьезной проблемой, чем плачущий, вздрагивающий человек, рухнувший на среднюю линию. Он знал, что это неправильно, что завтра ужас от того, что сейчас произошло, настигнет его и он поймет, что пути назад уже нет. Но пока все ощущалось, будто происходит где-то очень далеко.       Нил был измотан. Жан был рядом с ним, все еще в своем банкетном костюме, накрахмаленная ткань облегала его бедра и была немного коротка в лодыжках. Несмотря на скудный рацион, он стал выше ростом. Доказательством тому служила его парадная одежда: из-под края черных костюмных брюк выглядывали черные носки. Как кольцо внутри дерева — очередной физический признак того, что они пережили еще один год в темноте. В следующем году Жану понадобится новый костюм. В следующем году он понадобится и Нилу. Если они все еще будут живы.       Кевин всхлипывал, а по лицу Жана текли беззвучные слезы. Но Нил не мог заставить себя что-то почувствовать. Он протянул мизинец и взял руку Жана. Почти сразу же тот раскрыл ее и переплел их пальцы. Если бы кто-то увидел, их бы избили, но все внимание было приковано к Рико и хозяину, спорившим на резком и громком японском, пока Кевин плакал. Они наблюдали, как хозяин протянул руку и отвесил Рико сильный подзатыльник прямо над ухом. Значит, это не было запланировано. Ошибка. Еще один из тех, теперь уже частых, случаев, когда Рико зашел слишком далеко. Лицо того исказилось от ярости, но он не стал спорить дальше. Хозяин схватил Рико за плечо железной хваткой и выволок его с корта, оставив Кевина плакать. Оба нападающих сняли пиджаки и галстуки, играя в брюках и черных рубашках. Скомканная ткань выделялась на фоне плексигласа, и казалось, что была подвешена в воздухе. Парадные туфли Рико скрипели по паркету, когда его выводили через двери. Нил подавил легкую улыбку, услышав этот звук. Он не знал, что с ним не так. Он не знал, как объяснить это Жану.       — Ты в норме? — спросил Жан, достаточно громко, чтобы он услышал. Его глаза расширились, когда он поднял на него взгляд и пожал плечами. Жан был печальным. Произошло что-то печальное. Он тоже должен был печалиться, но не мог.       Ведь он все еще был измотан. Постоянно изматывался в попытках угнаться за старшими братьями. Измотан от того, что сегодня вечером он в одиночку упражнялся, пока остальные Вороны находились на зимнем банкете. От того, как он представлял себе Жана, одинокого, под пристальными взглядами и шепотками. От осознания того, что каждое его движение будет тщательно изучено, сложено, оценено и жестоко наказано впоследствии. Что завтра у них будут длинные иссиня-черные полосы, пересекающие плечи, и впалые глаза. После того, как они разберутся с этим. После того, как починят Кевина.       Жан не отпускал его руку, и вдруг они оказались на корте. Их обувь тоже скрипела. Он не знал, как Кевин и Рико вообще в них играли.       А потом рука Жана отпустила его, и он присел перед Кевином, откинул его волосы с мокрого от пота лица и нежно, так нежно, прижал его к себе. Отсутствие ладони Жана, прижатой к его ладони, разрушало неподвижность, в которой он находился. Нил не знал, что делать. Он сунул руки в карманы и стал ждать.       — Кевин, дай мне посмотреть, — приказал Жан, и Кевин, прижав сломанную руку к груди, застонал — звук был настолько душераздирающим, что прорвался сквозь дымку, в которой находился Нил, и заставил его сердце бешено заколотиться. Жан что-то пробормотал, но это лишь заставило Кевина зарыдать еще сильнее, тело выгнулось так, что тот выскользнул из хватки Жана и прижался лбом к корту, словно кланяясь. Словно умоляя какое-то неведомое божество отмотать время назад, чтобы он мог найти способ успокоить Рико. Не забивать тот последний мяч, который решил его судьбу. Сбалансировать необходимость доказать свою значимость и покорность так, чтобы не оказаться сломанным. Это чувство было знакомо, и было немного приятно видеть, как кто-то еще борется с ним.       Он сказал себе, что не винит Кевина в случившемся. Он знал, что ни у кого из них никогда не было выбора. Ладно. Рико дал Кевину выбор между ним и Жаном. И Нил никогда бы не пожелал, чтобы тот сделал иной выбор. Он снова выдержал бы это — возможно выдержал бы это снова, — чтобы спасти Жана от… этого. Как бы он ни убеждал себя, что это шок, что его сознание задвинуто слишком далеко, что завтра он будет в порядке, он знал, что это ложь. Что-то внутри него было сломано.       — Nous devons l'emmener à l'hôpital. — сказал Жан, и Нил резко рассмеялся. Когда Жан продолжил на него смотреть, его улыбка померкла.       — Ты серьезно.       — А какой еще у нас есть вариант? — недоверчиво спросил Жан, глядя на Нила вверх с колен.       — Ты можешь ее вправить? — спросил Нил, и это был не совсем безумный вопрос. Он уже сбился со счета, сколько пальцев Жан вправил им обоим. У того был талант вправлять суставы так, чтобы маленькие косточки можно было зафиксировать шинами до следующего раза, когда Рико решит их сломать.       В ответ Жан дотронулся до Кевина и потянул его руку вверх, схватив за запястье и заставив высунуть конечность из клубка страданий, который застонал при этом движении. Запястье было целым, но кости руки торчали из-под кожи, и по предплечью стекали струйки крови. Пальцы казались разной длины — настолько были искривлены пястные кости. Тыльная сторона руки представляла собой ужас. Нил уже видел подобное, но только в подвале отца. Когда жертва все равно собиралась умереть.       Он тяжело сглотнул.       — Что еще?       — Нил…       — Что еще мы можем сделать, мы не можем просто отвезти его в больницу, — процедил он сквозь зубы.       Жан осторожно опустил его руку, и они оба смотрели, как Кевин подгибает ее к себе, прижимая к груди. Тот так сильно вспотел, что его рубашка казалась на тон темнее, чем у Жана, кровь собиралась лужей и пятнами под ним, жидкость отражалась в свете стадиона.       На прошлой неделе Кевин держал его в такой же луже. Кевин толкнул его в лужу пота, крови и других телесных жидкостей, приподнял его бедра и задвигался чаще. Он уставился в стену и не реагировал ни на что, что делал Нил. Ни на царапанье, ни на впивающиеся ногти, ни на вырывающиеся из легких выкрики. Как только Нилу удавалось собраться с силами, чтобы попытаться подняться, рука, та самая, что сейчас была изувечена, опускалась между лопаток и удерживала его на месте. Он так устал. Он ломался, когда количество людей, находившихся в безопасности, резко сократилось вдвое.       — Нил. Нил. — огрызнулся Жан, и он переключился.       — Его отец. — уточнил Нил.       — Что?       — Ты, вероятно, видел его сегодня на банкете. Возможно, они все еще там. Но его должен забрать кто-то другой. Жан, это не можем быть мы.       — Я не знаю, что делать, — сказал Жан, закрыв лицо руками.       — Его отец может отвезти его в больницу, вылечить и вернуть. Мы можем сказать, что Кевин запаниковал, — Нил огляделся по сторонам в поисках кого-нибудь, кто мог бы сесть за руль. Несколько Воронов все еще сидели на трибунах, наблюдая за происходящим в костюмах и платьях, словно они были слишком потрясены, чтобы двигаться.       Жан снова уставился на Кевина, наблюдая, как дрожат его плечи. Нилу не понравилось выражение его лица. Жан был молчаливым. Но Жан не был пустым. Когда приходило время для боли, тот прятался и жался. Выражение его лица сейчас было совсем другим. Этот взгляд Нил узнал в зеркале, но не видел у Жана уже очень, очень давно.       — Он уходит, — сказал Жан, и то, как он встретил взгляд Нила, сказало ему, что он не имел в виду на ночь.       — Нет. — сказал Нил, отмахнувшись от него.       — Да. — сказал Жан. — Его отец оставит его у себя.       — Жан, мы не можем. Он не может.       — Почему нет? Рико… он становится только хуже.       — И ты думаешь, что если мы заберем Кевина, он станет лучше? Половину времени, больше половины, он останавливается только потому, что Кевин…       Нил оборвал себя. Кевин не просил останавливаться ради него. Нил думал, что тот мог бы. Он позволил себе на мгновение поверить, что тот перенаправит его, как он всегда это делал, когда Рико пытался втянуть его в свои игры. Но даже после того, как Кевин двинулся к нему, его разум противился, уверенный, что это какой-то трюк. Уверенный, что нет, это не то, что происходит.       — Кевин заставляет его остановиться. — сказал Нил, прогоняя все мысли об обратном. — И ты хочешь лишить нас этого? Ты же знаешь, что это с ним сделает.       — Мы все равно должны это сделать. Я... я заберу его. Ты… ты можешь выиграть нам время?       Нил уставился на него.       — Может быть пару часов. Мы… я доберусь туда и обратно за пару часов.       — Ты сумасшедший.       — Не говори мне этого, — зашипел Жан.       Нил заколебался, и Жан уловил это движение, впервые за эту ночь обратив на него все свое внимание.       — Нил. — резко сказал он, сузив глаза. И Нил никогда, никогда не смог бы сделать ничего, кроме того, о чем просил его Жан. Он не мог представить себе ни одного сценария, в котором отказал бы ему. Он кивнул головой, резким рывком выражая согласие.       У него будет время подумать о Кевине.

***

      Не было смысла тянуть с этим. Не было смысла начинать раньше времени, кроме того, что чувство небытия, разлуки охватило его в тот момент, когда двери закрылись, и Жан оказался снаружи без него. Достаточно было остаться одному в длинном коридоре, ведущем к выходу, но осознание того, что Жан там с Кевином, со старшим парнем, который вез их, вызвало такой прилив опасений, что он сухо выдохнул. В желудке у него было не так уж много еды, но тело вдруг отчаянно захотело от нее избавиться. Он надеялся, что Жан успел поесть на банкете. Было бы странно, если бы он не ел. Ему хотелось двигаться, ему нужно было двигаться, чтобы выплеснуть эту беспокойную энергию, но он позволил себе лишь несколько резких шагов. Нил чувствовал себя так, будто мог бы сейчас отыграть весь матч, но знал, что рано или поздно, сегодня ночью, его тело сдастся. Ему нужно было беречь силы.       Он расположился так, чтобы видеть закрытую дверь кабинета хозяина, и заставил себя не шевелиться. Было легко услышать, что Рико все еще внутри: они оба кричали, их голоса были слышны в неподвижном мраке. Суть спора была простой, повторяющейся, хореографической, знакомой. На этот раз Рико зашел слишком далеко, ему нельзя было причинять непоправимый вред, главная ветвь будет недовольна, если они привлекут слишком много внимания.       От этого у него заурчало в животе. Привлечение внимания главной ветви могло принести только неприятности, но первый сын, Ичиро, начал подкармливать его, когда приходил. Еды было немного, но она отличалась, не входила в их план питания и была неожиданной. До сих пор тот ничего не просил взамен и хотя это заставляло его чувствовать легкое смущение, которое он не мог выразить словами, он не мог избавиться от чувства надежды в своем пустом желудке.       Нил резко вздрогнул, когда раздался первый удар. Он хорошо знал звук удара трости хозяина по плоти, и даже если Рико не вскрикнул, он понял, что избиение началось. Он также знал, что скоро все закончится. Хозяин позволял многое, когда дело касалось его племянника. Быстрые, характерные удары, всегда лишь несколько. Мгновенное завершение, пока боль не успела расцвести, чтобы избежать позора в виде слез. Побои, которые он наносил Рико, никогда не были такими затяжными и безжалостными, как его собственные. Жан считал, что это потому, что хозяин знает, что они могут выдержать больше, Нил же знал, что тому нравится причинять им боль. Зная, что у него мало времени до появления Рико, Нил выпустил часть своей энергии и помчался по длинному черному коридору в сторону комнаты отдыха.       Обычно комната отдыха использовалась для еды и командных собраний; редко кто из Воронов подставлялся под наказания за безделье. Иногда, во время финальных экзаменов, они устраивали организованные учебные занятия, но видеть их слоняющимися, как беспечные студенты английского факультета, было все равно непривычно и неуместно.       Нил не дал себе ни секунды на то, чтобы собраться с мыслями. Не позволил себе сомневаться в выборе, вошел и толкнул стол всем телом, отчего ножки заскрипели по черной плитке, а присутствующие игроки устало посмотрели на него.       — Мы теперь и это позволяем? — ему не нужно было притворяться, что он возмущен. Гнев. Он был в нем, всегда был, пылал прямо под поверхностью, не в силах выбраться наружу, пока не вырывался из него.       Никто не ответил.       — Кевин был лучшим из нас, а теперь он сломан. Мы просто примем это? Вы все просто смиритесь с этим?       — Джостен, успокойся, — приказ исходил от третьекурсника, защитника, который смотрел не на него, а в пустой коридор. Ожидая, что все пойдет наперекосяк, как будто это не было главной идеей.       — Где Дэй? — прохрипела девушка-дилер с красными глазами.       — Насколько я знаю, он может быть мертв, а ты, блять, можешь стать следующей.       — Заткнись нахуй, Джостен. — это был Джонсон, который поднялся на ноги, чтобы самому заткнуть Нила.       — Нет. Вы все будете сидеть здесь, как идиоты, и ждать, пока он и вас уебет? Думаете, сможете играть в экси одной рукой? Думаете, вас оставят, когда вы тоже сломаетесь?       — Что, блять, здесь происходит?       Каждый клеточка кожи подсказывала ему, что нужно дрогнуть. Прижаться спиной к стене и приготовиться к боли. Он заставил себя не обращать на это внимания. Не обращать внимания на Рико у себя за спиной. По коже побежали мурашки, а за стиснутыми зубами накатила тошнота. Это помогало ему молчать. Если и можно было как-то залезть Рико под кожу, так это не обращая на него внимания.       Шаги позади него затихли совсем рядом, и он ощутил присутствие Рико как нечто физическое. Один из вратарей, который до этого слушал его с жалостливым выражением лица, теперь стал призрачно-белым и не мог смотреть никуда, кроме собственных ботинок. Казалось, тот вот-вот упадет в обморок.       — Четыре. Отвечай.       — У нас командное собрание.       — Неужели?       — На тему того, что наш капитан — ебаный психопат, и как, блядь, мы собираемся играть с тобой…       Нил не ожидал, что ему дадут закончить фразу, поэтому не удивился, когда в следующее мгновение, как он моргнул, он оказался на полу.       — …убивающим нас…       Удар в челюсть оказался эффективным. Зубы клацнули так громко. Если бы между ними оказался язык, он был бы откушен. Обычно они не делали этого в комнате отдыха. Или на глазах у стольких людей. Кто-то плакал, но Нил не знал, из-за него или из-за Кевина. Наверное, это неважно.       Рико говорил, но Нилу потребовалось много предложений, чтобы в голове перестало звенеть и он смог разобрать слова. Он попытался подняться на ноги, но тяжелый ботинок врезался ему между лопаток, прижав к полу.       — …возвращайтесь в свои ебучие комнаты, тренировка утром… — слова то появлялись, то исчезали, пока человек, удерживающий его, не откинул его голову назад, чтобы он мог посмотреть на Рико, который в какой-то момент присел перед ним на корточки.       — Ты закончил истерику? Позови Три, нам нужно поговорить о твоем поведении.       — Это то, что сказал тебе хозяин, когда избивал тебя? Когда заставлял визжать, как маленькую девчонку?       Рико уставился на него так, словно никогда раньше не видел, и Нил с трудом выдавил из горла смешок — при такой вытянутой шее это было трудно сделать.       — Даже твой дядя сыт тобой по горло. Мы все сыты.       Голова снова отскочила от пола. Из комнаты отдыха его вытащили двое, Рико шел впереди без сопровождения. Мимо рядов спален, в самый конец. В комнату, закрывавшуюся снаружи, которую он делил с Жаном.       Рико нравилось считать себя чудовищем. Рико нравилось воображать, что он здесь главный. И по большей части он был прав. Нил был не настолько глуп, чтобы не понимать, что ему никогда не выбраться отсюда. Он не был настолько глуп, чтобы думать, что сможет воткнуть нож Рико в шею и убежать, потому что как только он выйдет на парковку, его будет ждать гораздо худшее. Долгие четыре года стояли между ним и тем, чтобы вырваться из-под этого человека, и даже после этого он никогда не будет по-настоящему свободен. Иногда они с Жаном говорили о том, как это будет выглядеть. Это было трудно, не зная, где они окажутся, но Жан любил говорить, что они будут вместе, а Нил любил притворяться, что так оно и будет. Что они оба переживут Рико и выберутся отсюда.       Но в то же время Рико думал, что он принадлежит ему. Рико думал, что задает темп, и хотя это знание глубоко ранило его, он все еще мог кое-что контролировать.       Рико отучил его бунтовать ради забавы. Ради истерик, которые ни к чему не приводили. Ради отказа для удовольствия и принуждения заслужить это. Но он отчаянно твердил себе, подобно тому, как ребенок прячет голову под одеялом, заставляя себя верить в то, что он контролирует происходящее.       Рико был предсказуемым. Рико не хотел, чтобы его тело было податливым и послушным под ним. Рико также не хотел, чтобы он метался и сопротивлялся. Рико хотел, чтобы он сломался.       И Нил сам выбирал, когда ему сломаться.       Это зависело от него. Так и должно быть. Он не мог побороть Рико, но он мог побороть себя, и именно это он и сделает. Он мог использовать силу и выработанную с таким трудом выносливость своего тела, чтобы принять то, что ему дали, и медленно разобраться в себе за то время, которое он провел, прикованный к собственной кровати.       Это было все равно, что скинуть проигрышную комбинацию в покере, или в джине, или любой другой игре, в которую играли люди его отца. Проигрыш не наступал до тех пор, пока карты не были раскрыты. Наступал момент заминки — промежуточный момент, когда противник не был уверен. Когда они еще не знали, как все сложится. Не были уверены.       И в этот промежуточный момент Нил мог хоть на мгновение притвориться, что, возможно, это не он разбит.       Рико хранил наручники в верхнем ящике комода Нила. Он видел их каждое утро, когда доставал носки. Две пары, покрытые коркой засохшей крови. Нил не раз задумывался, не почистить ли их, но так и не смог заставить себя этого сделать. Если бы он заболел, если бы заболел Жан, то это была бы его собственная вина, но мысль о том, что кто-то увидит, как он разгребает свой собственный беспорядок, всегда останавливала его. Было достаточно плохо, что другие видят, как они зашивают друг друга, как приводят в порядок свои тела после того, как Рико закончил с ними, но совсем другое дело — поддерживать в порядке орудия собственных пыток.       И вот, брызнула кровь, запекаясь на металле, попадая в глаза, когда на запястьях защелкнулись наручники, а руки продели через изголовье. Он, конечно, сопротивлялся, но Федоров значительно превосходил его в весе, и Джонсон сидел у него на ногах, пока все не закончилось, а потом они освободили место для капитана.       Рико порезал его, и он заскрипел зубами: острая боль зародилась в груди и усиливалась по мере того, как кончик ножа проникал под кожу. Ножей в ящике не осталось. Рано было раскрывать карты, и он молча терпел, позволяя боли разливаться по торсу. Рубашка была разорвана — теперь тряпки, ставшие ненужными. Это помогло ему вывернуть запястья в наручниках, но даже это было бунтом. Боль в руках была его собственной, и он мог сосредоточиться на ней, пока Рико, опираясь на его бедра, удерживал его ноги неподвижно, чтобы кто-то другой снял с него ботинки и брюки.       — В следующем году мне понадобится костюм, — сказал он Рико, перебив все, что тот говорил, и осознание того, что Нил его не слушал, превратило его лицо из почти красивого во что-то зловещее. Его глаза стали черными лужами яда.       — Когда-нибудь я отрежу тебе язык. — сказал ему Рико. Это было обещание. Оно было искренним и реальным благодаря тому, что на лезвии уже запеклась его кровь. Нил попытался придумать какой-нибудь колкий ответ, но тот замер в горле.       Рико улыбнулся.       — Теперь ты слушаешь, — он вновь вонзил нож в кожу сбоку. Заставил кожу сморщиться плоской стороной лезвия. Нил стиснул зубы, чтобы не заскулить. Не отпуская нож, он скользнул вниз по телу, сгибая ноги, заставив Нила снова дернуть запястья.       Член Рико, смазанный лишь кровью и потом, вонзался в него, и Нил ненавидел его. Ненавидел за то, что боль пронзала его так глубоко, как ничто другое. Он ненавидел это больше всего, и Рико знал об этом по пронзительному звуку, который вырывался из его легких при входе. Когда они делали это в первый раз, когда Рико в первый раз держал и вставлял в него свой член, Нил был слишком потрясен, чтобы заплакать. Шок длился не так долго, как ему хотелось бы.       Больше всего Рико нравилась поза лицом к лицу, когда Нил под ним вздрагивал, ломался и истекал кровью. Он мог смотреть ему прямо в глаза и убеждаться, что тот не отключился. Убеждаться, что каждая унция агонии, каждый дюйм, каждый толчок врезались в него. Именно здесь он обычно сдавался и разбивался на осколки. Именно здесь последняя карта становилась слишком тяжелой. Он больше не мог сдерживаться. Но на этот раз он не пытался выжить. Он не пытался сохранить рассудок. Он пытался выиграть время.       — Ты не мог бы поторопиться, Однерка? Я тебе не ебаная подружка, — устало. Слишком мягко, чтобы укусить, но это лучшее, что он мог сделать. Этого было достаточно.       — Рико. Король. Король. Рико… — это был чей-то голос. Где-то очень далеко. Они звучали панически, испуганно, словно не хотели здесь находиться.       Кевин тоже не хотел этого делать.       — Не сопротивляйся, Нил, пожалуйста, я прошу тебя… — прохрипел он, и Нил плюнул ему в лицо. Кевин тоже не хотел этого делать. Он знал это, знал. Но от знания легче не становилось. Рико, который смотрел на них обоих со звездами в глазах, словно это была самая увлекательная игра, которую он когда-либо видел, был тем, кто затащил их туда. Точно так же он знал, что из этого ничего не выйдет, что единственный способ покончить с этим кошмаром — довести дело до конца.       Но он не стал бы облегчать Кевину задачу.       И он не облегчал. Жан был рядом, когда все закончилось, пока Рико хлопал Кевина по плечам, выражая поздравления, и говорил о том, чтобы отправиться с командой праздновать. Жан подхватил его на руки и охранял душевые, чтобы Нил мог сделать то, что ему нужно, а потом заключил его в свои объятия и не отпускал до следующего утра.       Сейчас Жана здесь не было. Жан был с Кевином, и это было похоже на еще один выбор, даже если он этого не хотел. От осознания того, что Жан поступает правильно, легче не становилось. Осознание того, что Жан выбрал Кевина, оставив его здесь, было больнее, чем порезы. Это была не его вина. Но ему казалось, что его.       — Ты убьешь его, Рико, пожалуйста…       Нил не осознавал, что его душат, пока воздух не ворвался обратно в легкие, обжигая их, и боль не нахлынула на него разом. Его грудная клетка расширилась, уперлась в раны и отступила, кислород в панике заметался внутри него. Зрение Нила было размытым, вероятно, он плакал и не мог вспомнить, когда это началось. Это было не так важно, как в самом начале. Теперь это было не в его власти. Он вывернул руки, почувствовал, как холод металла все глубже впивается в запястья, как зуд крови медленно ползет к локтям. Он сосредоточился на этом, а не на том, как дергается член внутри него, как влажное тепло заполняет его. Руки на его горле и глаза Рико, впивающиеся в него, наслаждаясь каждой частичкой его покорности, были так близко, что их дыхание смешивалось.       Нил тихо захныкал, звук был хриплым и натужным, прорвавшимся сквозь нежную плоть его горла, а улыбка Рико стала такой искренней, такой довольной, что ненависть перевернулась. Где-то в глубине души он врезался головой в нос Рико, бился, кричал на него.       Остальная часть его тела лежала неподвижно, безмолвно умоляя монстра, сидящего на нем, насытиться.       Пожалуйста, пусть это закончится.       — Снимите с него наручники, когда закончите. — сказал Рико остальным. Тем, кто притащил его сюда, кто помог его раздеть. Один из них помешал Рико задушить его. Но это не помешало ему занять свою очередь.

***

      Мир медленно возвращался в фокус, но открытые глаза почти не помогли. Внутренняя поверхность век была черной. Потолок был черным. Плитка, покрытая слоем песка, который сейчас терзал его скулу, тоже была черной. Его тело обмякло, словно тряпичная кукла, а мир кружился. Только крепкая хватка на запястье, когда его стаскивали с кровати, давала ему понять, в каком направлении он движется.       Федоров протащил его через всю комнату, положил обнаженное тело на пол, чтобы они могли снять простыни. Обычно они над этим не заморачивались. Но он все понял, как только увидел лоскуты ткани. Рико, должно быть, разорвал их ради забавы; их было более чем достаточно, чтобы сделать петлю. Более чем достаточно, чтобы повесить одну маленькую сломанную вещицу на дверную ручку.       Федоров с помощью своей огромной туши уложил Нила обратно на голый матрас, и все снова закружилось. Ткань прижималась к нему с той стороны, которая, как он мог бы поклясться, была потолком, но не могла им являться.       — Спи спокойно, милый, — промурлыкал Федоров, и Нил издал горловой звук. Он должен заткнуться. Он должен быть тихим. Он должен позволить Федорову вернуться к команде и оставить его здесь. Но он не мог сказать, сколько времени прошло. Он не мог сказать, прошло ли достаточно.       — Что такое? Тебе нужно что-то еще? Разве мы не позаботились о тебе? — в его голосе прозвучала насмешливая озабоченность, и он вернулся обратно вместо того, чтобы запереть дверь и уйти. Нил вздрогнул, но едва успел отодвинуться на сантиметр. Защитник нагнулся и провел рукой по его слипшимся от пота волосам, издевательски нежно прикоснувшись, заставляя выгнуть шею, чтобы он смог посмотреть ему в лицо.       Нил попытался сфокусировать взгляд, но ничего не вышло. Он видел Федорова как бледную фигуру в темноте, голову, плавающую в виде пятна на белой коже. Он не знал, улыбается ли тот ему или плотоядно пялится. В такой ситуации это мог быть любой из вариантов с одинаковой вероятностью.       — Сколько времени? — прохрипел Нил, голос был грубым и едва слышным. Вопрос был встречен молчанием, но Нил не мог видеть достаточно хорошо, чтобы понять, что происходит. Тут раздалось движение: вторая рука Федорова вернулась назад, и Нил вздрогнул, насколько это было возможно с рукой, зажатой в волосах, но тот лишь проверил свои наручные часы.       — 4 утра. — Федоров выглядел растерянным. Он неловко сдвинулся с места. Стало еще хуже, когда Нил начал хихикать. Смех доставлял боль в груди. Больно было так, будто лучше уже никогда не станет.       — Ебаный псих. — рявкнул он, откидывая голову Нила назад, чтобы его череп ударился о стену. — Где твоя жена, а?       — Здесь, сэр.       Никогда еще Нил не испытывал такого облегчения, как при появлении Жана. Ни со вчерашнего дня. Ни с того момента, когда он в последний раз слышал его слова. Ни после тихого «доброго утра», ни до следующего раза. Его дыхание облегчилось. Жан был здесь. Все будет хорошо.       Федоров втолкнул Жана внутрь и захлопнул дверь, а через мгновение защелкнулся замок, заперев их обоих внутри. Нил все еще плохо видел. Но Жан застыл на пороге, уставившись на него.       — Плохо? — пробормотал он.       — Да. Плохо. Держусь.       Он услышал звон бутылки с таблетками.       — Оставь. Пока сок.       — Какой сок?       — Нет. Шо-к. — произнес Нил, выталкивая звуки изо рта через опухшие губы. — Кевин…?       — Мы не могли задержаться, Артуро был в панике. Он чуть не развернул машину.       — Что вы…?       — Мы оставили его в их автобусе. Кто-нибудь придет.       — Блять. — Нил рассмеялся. В груди больно кольнуло, когда звук вырвался из горла, но ему было все равно.       Жан молчал, пока работал, его рот сжался в твердую линию.       — Он ушел? — Нил наконец расслабился на матрасе, напряжение покинуло его тело, а боль нахлынула на него, как прорвавшаяся плотина. Только через мгновение он понял, что всхлипывания исходят от него самого. Он почувствовал, как ему в рот положили таблетку, а затем пальцы, аккуратно протолкнули ее к задней стенке горла, так что все, что ему оставалось, — это спустить ее вниз. Никто никогда не подносил пальцы или что-либо еще к его рту. У него была репутация кусачки.       Снаружи, за гранью сознания, разносились громкие голоса. Ноги бегали по коридору. Что-то врезалось в их дверь, но она не открылась. Жан неподвижно сидел на краю матраса, пока суматоха продолжалась.       — Они ищут его. — сказал Жан на случай, если Нил не отслеживал. Он и не отслеживал. Он был благодарен за объяснение. Жан осмотрел его тело, легкими прикосновениями выпрямил согнутые конечности, проверил, нет ли переломов. Нил не шевелился, пока он сжимал края ран и зашивал их, приостанавливаясь, когда в коридоре раздавались голоса. Наконец все было закончено, и Жан смог стянуть простыню с собственной кровати. Он взглянул на Нила, словно собираясь попытаться переложить его, но передумал.       Нил попытался протестовать, когда Жан оттеснил его к спинке кровати, к стене. Он не боялся, что Жан причинит ему боль, никогда. Ни разу. Что бы ни сделал с ними Рико, чем бы ни угрожал, он знал, что Жан никогда не причинит ему боль. Он был единственным, в ком он был уверен. Но ему не нравилось, что Жан будет ближе всех к двери, если кто-то придет за ними.       — Если они придут, чтобы убить нас, я разбужу тебя. — Жан устроился рядом с ним, спиной к двери. Наблюдение за ней не помешало бы ей открыться, но Нил все равно дернул головой, пытаясь ухватить ее взглядом.       — Постарайся заснуть. — приказал Жан, прижимая его голову к своей груди.       — Душ? — спросил он, но Жан покачал головой.       — Не сегодня, извини.       — Я отвратителен.       — Я знаю. — Жан замолчал, а потом: — Пожалуйста, не плачь. — Нил и не заметил, что снова начал. Он прикусил губу и яростно заморгал, заставляя себя глубоко дышать.       — Нет, я… прости Нил, это было эгоистично. Поплачь. Плачь, если тебе это нужно.       Получив шанс, Нил зарыдал так сильно, что все его тело напряглось, отдавая новой болью во все конечности. Его душа. Его лицо, прижатое к груди Жана. Его тело пульсировало, агония не успевала за бешеным сжиманием сердца. Под ним было мокрое пятно. Он ощущал себя полотенцем, которое используют после тренировки, чтобы вытереться и отбросить в сторону. Он чувствовал себя так, словно от него оторвали часть тела и никогда, никогда не смогут вернуть обратно.       Он заметил, что пальцы Жана перебирают его волосы, раз за разом, снова и снова. Он прижимал его к своей груди, заглушая звуки, которые вырывались из него, чтобы их не услышали.       Ему нужно было сказать Жану, что ему не больно. Или что он не плачет из-за своих ран. Он не хотел, чтобы тот волновался. Ему также нужно было сказать, что он не сердится на него за то, что тот не разрешил принять душ. Он знал, что просьба отпереть дверь посреди ночи приведет только к неприятностям. Ему нужно было сказать, что он расстроен…       — И ему придется самому готовить себе еду. Представляешь? Но он сможет есть все, что захочет, и никто не будет указывать ему, что он не может есть то или это.       Нил втянул воздух, словно забыв об этом, и замер, напряженно вслушиваясь.       — И он будет лучшим из тех, кто у них есть. Без сомнений, он будет лучшим из тех, кто у них есть, и он будет на вершине всего.       — Его стирка, — добавил Нил, его голос дрогнул.       — И его стирка. — сказала Жан, снова поглаживая его по волосам. — Ему придется стирать самому. Он затопит все общежитие. Он будет таким же ужасом, как и ты.       Нил издал звук, больше похожий на смех, чем на рыдание.       — А отец объявит его своим первым сыном, и ему больше никогда не придется кланяться Рико, и…       — Артуро…       — Артуро сейчас слишком напуган, чтобы говорить, не волнуйся за Артуро. Кевин будет есть пиццу на завтрак и сам стирать.       — А ты?       — Я? — спросил Жан, прижимаясь поцелуем к голове Нила. — Спи, Нил.       — Нет…       — Ты такой противоречивый по натуре, знал об этом? Ты так похож на мою младшую сестру. Если я скажу, что хочу, чтобы ты прыгал по кровати и ел конфеты, ты пойдешь спать просто назло мне?       — Что мы будем делать? — спросил Нил на выдохе. Он не хотел сейчас улыбаться и играть.       — Мы будем играть в экси. — пустым голосом сказал Жан. — Мы будем играть в экси, и мы будем вместе, и все будет хорошо.       Это не было ложью. Это не было мечтой. Это была правда и обещание. Жан никогда не причинит ему вреда. Он никогда не позволит Рико разлучить их, что бы он ни сделал с ними. В это можно было поверить, за это можно было уцепиться, чтобы вытащить себя из глубины своих страданий, какими бы мрачными они ни казались. Что Жан выберет его.       Нил закрыл глаза и уснул.