Гореть.

Милле никогда не нравилось лето. Сами посудите: комары, жара, а еще от нечего делать начинаешь заниматься самокопанием, что еще больше убивает в тебе человека. А еще Рита с шилом в заднице, которая звонит ей буквально каждую ночь с предложениями погулять. На тех прогулках ей всегда удается найти приключения на жопу, например, в прошлый раз она сломала ногу в схватке с двухметровым забором, через который она пыталась перелезть. После этого в школе ее не видели около полугода, вроде бы, репетитор приходил и пояснял за темы по алгебре (только экзамены она все равно с божьей помощью сдала), но мы отошли от темы. Сегодняшняя ночь не стала исключением: Рита вновь позвонила, только теперь она была какой то грустной. На вопрос «хули грустная такая?» она принялась доказывать, что все в порядке. Как обычно зовет на прогулку. На часах 3:45 или около того, делать все равно было нечего, поэтому пришлось собираться под аккопонемент хрустящих суставов. Было настроение вырядиться, как шлюха (по мнению матери), что она успешно выполнила: сетчатые колготы, короткая юбка с кучей цепочек, белая рубашка с галстуком и на всем этом великолепии кожанка, которую она спиздила у бати. Покрутившись перед зеркалом и надев истоптанные кроссовки, она выбежала из квартиры и начала ждать лифт, который работал как полумертвая бабка. С божьей помощью и скрипом троса доехала. Рите очень нравилось гулять с Миллой. Да и Милла ей нравилась очень, и даже не как подруга. Именно из-за нее она и плакала по ночам, ревнуя к каждому столбу, именно из-за нее она начала меняться в «лучшую» сторону, на самом деле подстраиваясь под ее типаж. Было обидно из-за того, что она вновь сохнет по какому то тюбику, хотя Рита вполне могла стать хорошей девушкой, по которой не пришлось бы даже убиваться, но все это она сказать не могла. Милла вышла из подъезда и буквально накинулась на Марго, но только без матов и пинков, а с… объятиями? Такое, на памяти Маргариты, было впервые. Пока она стояла и удивлялась, ее чмокнули в щеку. Теперь она точно в ступоре: -И с чего такие нежности? Ты почти всегда пинала и плевала в меня. -А у меня настроение хорошее, выкуси! — и, оторвав голову от груди Риты, она показала язык, — так, ладно. Куда пойдем? -Тебя точно комары не закусают? — девушка ловко выловила в кармане Миллы пачку сигарет и зажигалку, — опа, а кто тут у нас курит? Я это забираю. -Тц, да ради бога, пошли уже! — и Риту куда то потянули, крепко сжимая ее руку и немного царапая ногтями. Кожа у Миллы была нежной, без мозолей или глубоких шрамов, а сами руки холодными. Очень контрастирвало с руками Риты: грубые, шершавые ладони с мозолями на пальцах, на запястье левой руки был огромный шрам, идущий вдоль. Это была попытка суицида, не более. Этот огромный шрам украшали множество маленьких и беленьких порезиков, но это «отличие» приходится скрывать. А еще у Риты часто потеют ладони, когда она нервничает. Вот, например, сейчас, если бы была возможность выжать весь пот с ладоней Риты, то можно было бы напоить всех африканских детей. Плюсом к этой прелести добавлялись краснеющие уши и улыбка, которая налезала на ее лицо, стоит ей только соприкоснуться с Миллой. Было до безумия стыдно, но в то же время и приятно, оставалось лишь следовать за ней и смотреть под ноги. Пришли они к парку. К тому времени Рита стала похожа на помидор. Красная то ли от смущения, то ли от непрерывного бега. Челка, заправленная за уши, выбилась и лезла в глаза, очки сползли с переносицы, а воротник ркбашки задрался. Выглядело все это не очень. Милла посмотрела на девушку так, будто сейчас бомжа целовать будет, и, закатив глаза, принялась поправлять все это безобразие. Рите в тот момент казалось, что Милла специально притрагивается к шее, прекрасно зная о том, что это ее «слабость». Поправив воротник, Милла начала разглаживать помятую рубашку, а под конец по адекватному надела очки и поправила челку. Было такое ощущение, что сейчас Рита упадет и больше не встанет. Такого тактильного контакта не было уже давно, а в голове вертелось лишь две фразы: «выеби меня» и «сядь мне на лицо», но эти мысли прервали: -Ты чего? — Милла не выглядела какой то обеспокоенной, скорее спрашивала просто из вежливости. -А… я задумалась просто. *** Ночь прошла быстро, на часах семь утра. Машин на дорогах стало больше, и желание Риты кинуться под одну из них стало еще больше, но ремень почтальонки крепко держала Милла. Она что то рассказывала и мило хихикала. Уши предательски краснели, а разбитые коленки начинали болеть сильнее и сильнее. Хотелось домой. -О чем думаешь? — Милла все же прервала рассказ, заметив, что Рита не слушает. -Домой хочу. А еще колени болят. Можем к тебе зайти, если не против -А, да. Хорошо, пошли. *** Дома у Миллы было красиво. Как толтко она съехала от родителей, она смогла отделать свою квартиру так, как ей хочется. На стенах, покрытых серой краской, было много неразборчивых надписей, а над дверным проемом большими буквами было написано: «век живи и люди охуеют: чел век живет», а в раковине на кухне было столько посуды, что хватило бы на целый батальон солдат. В комнате Миллы было еще лучше: во-первых, там было всегда холодно, во-вторых, на столе был беспорядок. Шлифовальная машинка, маркеры и карандаши, какие то фигурки и плакаты, которые налезали друг на друга, не оставляя ни единого просвета. В верхних углах комнаты были прикреплены колонки, а кровать была такая мягкая, что хотелось заснуть, стоило только лечь на нее. А еще убаюкивающий голос Миллы, который добивал Риту. Но этот «процесс» оборвала сама Милла: -Ты не заснула? Хочешь музыку свою включить? — голос звучал заботливо и мило, с каждым новым словом приходилось силой разлеплять глаза и пытаться вникнуть в суть вопроса. -А? Нет, не хочу. -Хорошо. Хочешь поспать? — Рита ничего не ответила, лишь дотянулась до ладони Миллы и что то пробормотала себе под нос. Через несколько минут Милла могла слышать лишь тихое сопение. Знаете, восход был замечательным.