Звёзды

— Осторожно, Эрвин. Не торопись, скоро увидишь. Мягкие большие ладони на глазах не дают как следует рассмотреть, что же ждёт впереди. Маленькое сердечко бьётся быстро-быстро, будто хочет выпрыгнуть из груди. Предвкушение чего-то нового, потрясающе-неизвестного, опаляет разум, подобно далёким звёздам. — Смотри... Руки осторожно касаются плеч, по прикрытым векам ударяет сумрачный свет. Эрвин моментально распахивает глаза, широкие-широкие и голубые-голубые, по-детски наивные. — Папа... В горле встаёт ком, голос срывается на мгновение. Реальность плывёт по краям, подобно обожжённому лазером металлу. Слышится пронзительный детский писк радости. — Папа! Спасибо-спасибо-спасибо! Эрвин буквально задыхается от избытка чувств и эмоций, разворачиваясь к отцу и напрыгивая на его шею, сжимая крепко-крепко. Выразить благодарность ещё более ярко и искренне невозможно. — С днем рождения, сынок. Это всё тебе. Золотая макушка тут же скрывается за телескопом, ладошка тянется к окуляру, заслонка быстро ложится на столик рядом. — Папа... Звёзды потрясающие! — Знаю, Эрвин, знаю... Когда-нибудь ты тоже найдёшь одну такую, за которой пойдешь до самого конца. Мечтательность в голосе Смита-старшего сплетена с затаённой горечью и болью. Он — несчастнейший из людей. Он тот, кто потерял свою Звезду. *** — Ещё раз. Ещё раз. Ещё. Удар. И снова. И опять. Тонкий чужой нож блестит мутно в свете слабых сберегающих ламп. Но это ничего. Пока живы дыхалка и сердце — он, мелкий «крысёныш», ещё сможет побороться. — Резче, сопляк. В реальном бою ты бы уже подох. Кенни, чтоб его, ни разу не помогает. Ривай рычит, замахивается сильнее и резче, как попросили. Вкладывает откровенно не детские силы, в слишком серьёзных глазах отражается боль, усталая злоба и толика отчаяния. — Стоять, мелочь! Резкая подножка выбивает пол из-под ног. Инстинкты взвывают, тело само группируется, и приземление выходит мягким. Почти нежным, если учитывать огромную пятерню наставника, что быстро вплелась длинными пальцами в короткие волосы. — Сражайся головой, а не эмоциями! И чему я тебя учил, Звёзды всё побери?! Стальной пол и знакомое лицо размываются перед глазами, но слёз при этом нет. Уже давно как нет. Ривай сжимает челюсть покрепче, пинается и кусается, подобно маленькому зверьку. Будь у него возможность — так бы и нагнул наставника. Наверное, будет приятно увидеть подобное в будущем, когда тело сформируется окончательно. — Ладно, на сегодня закончили. Пошли, покажу тебе кое-что. И Ривай идёт. Идёт послушно, подобно побитой и привязавшейся собаке, которой он на самом деле и является. Слизывает дорожку крови, бегущую над верхней губой, чувствует не только запах металла, но и его вкус. Въедливый, пробирающий до самого нутра. Реальный. Свой собственный. Их путь лежит по глухим и тёмным тоннелям огромного космического корабля-лайнера, по забытым складским помещениям и техническим трубам. Опасный путь, но единственный доступный им, отбросам общества, людям из гетто при космопорте «Эдельвейс». Очень скоро они забираются так далеко по стокам и вентиляции, что Риваю становится страшно. Он не знает эти места. Не сможет быстро выбраться, случись что. Но Кенни спокоен, и это даёт робкую, маленькую надежду. Вскоре они оказываются на складе. Это большое-большое помещение с нагромождениями контейнеров, укрепленных титаном. Почти как гигантские холодильные камеры. Или сейфы. Неизвестно, что там хранится. — А ну шуруй сюда, сопляк. Ривай быстро двигается вслед за учителем, внимательно вглядывается в тёмные углы, прислушивается, нет ли кого поблизости. Кроме шагов наставника нет ничего — полная, глухая пустота. — Ривай... Собственное имя, сорвавшееся с чужого языка, напрягает, заставляет подобраться всем телом, будто перед броском в драке. Слышится глумливая усмешка, но в то же время в ней помимо смеха проглядывается ещё и серьёзность. И грусть. Или даже сожаление. — Держи. Наставник выбрасывает руку вперёд. И Ривай уходит в сторону, накрученные нервы чуть не сдали. О контейнер позади что-то ударяется с металлическим звоном, а потом так же гулко падает на стальной пол. Ривай оборачивается, краем глаза держа Кенни в поле видимости. Нож. Искусная работа, филигранная. Лезвие светится тусклым серебром, отливает голубым, а по краю переходит в сплошной чёрный. Рукоять маленькая, но хваткая, Ривай без труда чувствует в ладони приятную и правильную тяжесть оружия. — Смотреть противно на твоё прошлое оружие. Чтобы больше не смел подбирать подобное говно, Звёзды тебя побери. Наставник замолкает и резко разворачивается, протискиваясь в узкий лаз вентиляции, по которой они сюда и попали. Ривай следует за ним, прижимая к груди... Подачку? Дар? Или всё же подарок? Где-то вдали, за тёмными мощными стенами-переборками, играет музыка. Её отзвуки доносятся и до этого далёкого места. Слова женским голосом, очень сходным с маминым, с тем, каким сам Ривай его помнит, на удивление, звучат довольно чётко: «... Рождество — это праздник света, День рожденья большой Любви. Это с неба отзвук привета, Это праздник для каждой семьи...» *** Они впервые встречаются в отдаленном секторе на одной из торговых станций по чистой случайности. Эрвин исполнил мечту детства. Теперь всё небо, все звезды, каждая пылинка — лишь его. Иногда, замирая напротив экранов в командирской рубке, он ощущает себя почти Богом, почти всемогущим. И весь мир — у его ног. Линейный корабль S-типа «Титан» был последним пунктом его назначения, выше только дредноуты, по мощи сравнимые с третью всего Космофлота. Сейчас там, на дредноуте «Парадиз», Нил — старый пройдоха Нил, так удачно выбравший место и время — и Пиксис — один из тех, кто ещё помнит реальные войны. И вот смотря на тонкий профиль своего космического корвета, на вынесенный за пределы белого корпуса навигационный лидар — Эрвин всё равно ощущает себя счастливым. Он живёт службой, дышит ею. Ривай же просто выживает. Кенни хорошо обучил его этому искусству перед тем, как исчезнуть без следа. Найти команду среди таких же отвергнутых? Не проблема. Угнать неплохой военный борт шпиона-истребителя, сверкающий новеньким термостойким покрытием? Сложнее, естественно, но задача выполнима. Сбегать от Конфедерации раз за разом, унося крылья в подпространство без особых сложностей? Трижды да! Водить за нос этих зажравшихся свиней с Центральных планет было куда лучше, чем даже получать звонкую монету за перепроданные ценности. В тот день они едва не гробят свои корабли, две научные экспедиции и одну полноценную планету с примитивной формой жизни, вроде тех же неандертальцев из прошлого самой Земли. Подбитый линейный крейсер и уже порядком исцарапанный истребитель старого, на данный момент, образца, цепляя друг друга крыльями и навигационными антеннами, стремительно оседают вниз, сплетённые намертво, словно сшитые тросс-крепежами. В атмосфере планеты искрит металл, нагревается едва не до бела — пришлось сойти с орбиты ниже, влететь в плотные слои местного ионизированного воздуха, чтобы не угробить исследовательскую станцию, на которую только-только прибыли две экспедиции данного сектора. Падать, чувствовать телом перегрузку от притяжения — страшно. Особенно если перегрузка не линейная, скручивающая во всех трёх плоскостях. И в то же время слишком, слишком хорошо — подобное разгоняет кровь, заставляет сердце сбиваться с ритма, а мысли нестись галопом в попытке понять всё и даже больше. Понять, кто же по ту сторону, на маломерном истребителе? Пилоты подобного уровня среди офицеров Космофлота почти не встречаются, их можно пересчитать по пальцам двух человеческих рук. Эрвин правит путь спешно, обрубает лишние модули, которые почти сразу же отстыковываются и уносятся в воронке ветра. Корабль становится легче, манёвреннее, это позволяет начать движение в сторону. Они даже успевают расцепиться до земли, хотя корабли, всё же, распахивают рыхлую почву незнакомого мира носами. Истребитель замирает буквально в десятке метров левее, фюзеляж по правому боку деформирован, покрытие содрано и оплавлено. Уже не взлетит, с этой стороны находятся энергоносители. Биологические датчики фиксируют нейтральный состав атмосферы, перед открытием рампы ИскИн требует проверить маски. И защитные костюмы. И табельное оружие. Мало ли. Майк недовольно ворчит в усы о том, что не подписывался на подобное. Моблит остался у пилотируемого модуля, Ханджи с ним, поближе к лаборатории — выйти ей никто не позволит, иначе учёную можно будет оставлять на планете. Нанаба провожает двух мужчин, хлопает Майка пониже спины, чтобы заткнулся и перестал бухтеть. А Эрвин не может отделаться от мысли, что там, за матовой прошивкой истребителя, его кто-то ждет. Пристально следит. По-хорошему, следовало расстрелять корабль корсаров из единственной лазерной пушки корабля — и доложиться по всей форме перед Советом. Это было бы правильно, никто бы даже не осудил. Но Смит попирает все нормы и условия, желая высадиться — потенциально, прихватив с собой какую-нибудь экзотическую местную болячку — на планету ради трёх человек — человек ли? — откровенно бандитского дела и происхождения. Их впускают в первичный отсек модуля, герметизируют. Майк ворчит, что они просрали все шансы уйти живыми. Ситуация и правда безвыходная, но ничего другого сделать просто нельзя. Эрвин чувствует. Когда с костюмов смывают пену стойкого реагента, что убивает всё и даже больше, открывается шлюз дальше. Голос человеческий, — интерлингва сделана для всех рас, но ощутимые акценты есть всегда — как и фигура, затянутая в черноту стелс-костюма без знаков различия. — Ну что, мальчики, кладём оружие на пол и не дёргаемся, ага? За спиной невысокой фигуры появляются ещё две. У отчётливо мужской — русые волосы и ещё совсем мальчишеская челюсть с тонкой линией шеи, это видно даже под маской. У другой, женской фигурки — рыжина волос и дёрганность движений, почти детская непосредственность. — Может, всё же не стоит? — Братик, давай оставим их?! Ну пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста! — Тц. Уймись, мелочь. Тот, кто явно занимает на этом корабле звание главного, звание мастер-пилота, стягивает с лица маску, рукой в перчатке зачёсывает назад короткие волосы. Эрвин тонет в серой голубизне чужих глаз. *** — Эрвин... — Держи. Это тебе, Ривай. — Зачем? — Подарок. Ривай неловко принимает маленькую круглую коробочку с плотно притёртой крышкой. Она гладкая, тёмная и слегка рельефная по дну. Очень лёгкая. — Что это? — Открой, сам всё увидишь. Голубые глаза чуть сощурены, в уголках век собрались едва заметные морщинки. С памятного дня встречи прошло около десятка лет — а они почти не изменились. Старение не трогает их в той мере, в которой трогает обычных людей. Это преимущество службы в Космофлоте. Кажется, ещё вчера Ривай угрожал захватить их корабль силой, если Фарлан и Изабель пострадают или не доберутся до орбиты. Кажется, что тогда же Ривай, облачённый в штатское, получил назначение и фамилию. Вроде, Майк тогда ржал, что они как женатая пара, с одной фамилией на двоих. Кажется, именно в тот момент — буквально день назад! — Ривай разделил с ним первый поцелуй, первый восход чужого звёздного неба, первую ночь. Сейчас, спустя всего десяток лет, Эрвин уже не видел будущее без своего второго пилота. Ривай фыркнул, сворачивая крышечку на коробке. Дохнуло горькими травами, жарким июльским солнцем Земли и чайным листом. Они замерли подле друг друга, деля один воздух на двоих. — Что ты за это отдал, Командор? — Он достался мне даром. Старый друг крайне помог. — М... Ну ладно, в этот раз поверю. Эрвин тихо смеётся, зная лишь одну непреложную истину — Ривай верит ему всегда. Безоговорочно, порой даже со слепой преданностью — верит. В любых ситуациях, во всех возможных местах. Слегка щемит в груди, сердце бьётся быстро-быстро. Эрвин ощущает прикосновение к локтю — бережное, до странного нежное. Ривай отставляет уже закрытую коробочку на тёмный стол за своей спиной, с силой проводит от предплечья к шее. Прихватывает за загривок, впивается пальцами в по уставу укороченные волосы. Эрвин откидывает голову, жмурится, облизывая губы. Ривай тянет ближе, склоняет к себе. Целует медленно, но напористо и жарко, томно даже. Прихватывает то одну, то другую губу, откровенно наслаждаясь неспешной лаской. Отстраняется словно с неохотой — но в шалых прозрачных глазах блестит лукавство. — И это весь мой подарок, м? Эрвин задыхается, краска ползёт по щекам — он чувствует это слишком ярко. Форменная рубашка липнет к спине, китель у воротника почти душит. Слегка саднящие губы складываются в привычную усмешку. — Я уже не считаюсь за подарок? — В прошлом году ты тоже был моим подарком. Это традиция такая на Земле? — Можно и так сказать. Моя личная традиция. — Дурак. Иди сюда. Эрвин неуклюже стягивает с плеч китель, порывисто тянется к полупрозрачной панели. Блокирует дверь и приглушает свет. И единственное, что остаётся свидетелем их близости, их духовного родства — это стремительное звёздное небо за бортом «Титана». Где бы они не были, в какие бы передряги не попали — звёзды будут их самой сокровенной связью, их мостом меж друг другом. И когда-нибудь, уже в другой жизни, звёзды снова сведут их, указав верный путь.