Эффект имбирного печенья

      

Вернись ко мне.

      Яркий свет слепит через закрытые веки.       По шее расползается холод: прокрадывается за воротник, очерчивает лопатки и растекается по всему телу. А когда Арсений поворачивает голову, холод оцарапывает ему щёку. Но он продолжает о него тереться, будто надеется прийти в себя. Из обжигающей поверхность становится чуть колючей, и Арсений пытается в этом тактильном ощущении нащупать: «что дальше-то делать?».       Сирены скорой помощи в ушах до сих пор гудят остаточным гулом. И фраза врача, когда он попытался залезть в машину вслед за ними: «Просто проваливай».       Ноги подкосились, сила тяжести ополчилась против него — и вот он уже на снегу. Втирается в него щекой так, будто тот ещё хранит тепло человека, минуту назад на нём лежавшего.       Арсений открывает глаза — снег искрится и переливается. Прямо перед ним целая россыпь льдинок-стёклышек в окружении красных капель. Будто кто-то разбил бутылку вина, припасённого специально на Новый год, усеяв снег красными узорами и осколками.       Стоит протянуть руку и коснуться любого осколка — и тот надрежет подушечку, просочится под кожу, а там по сосудам доберётся до сердца. И сердце остановится, рассечённое этой льдинкой насквозь.       Арсений прикрывает глаза, подтягивая к себе колени. Те замёрзли и поддаются с трудом. Из позы зародыша он поднимается на четвереньки. От холода руки лишились чувствительности, и по ним бегут мурашки, разгоняя кровь. Грубая ткань джинс сцарапывает кожу на коленях, когда он отталкивается от снега. Ладони проскальзывают по снегу и осколкам, а пальцы утопают в красных каплях.       Ледяные осколки, красные капли и вмятый снег от лежавшего тела сливаются перед глазами в единое месиво.       Ноги подкашиваются, и Арсений уверен, что он снова упадёт на снег. Колени сгибаются, он качается вперёд, но ступня вдруг взмывает в воздух. Тело падает вперёд, но находит опору в ноге. Потом качается назад-вперёд и делает ещё один шаг.       Он хочет рухнуть здесь и заснуть, но ноги уносят его прочь.       Прочь от ледяных осколков.       Прочь от красных капель.       Прочь от застывшего перед глазами недвижимого тела.       В голове сухие сводки смешиваются с придуманными фактами:       «В ходе следственных действий было выявлено, что причина, по которой погибший оказался на месте происшествия — дома закончилась корица. Глыба поджидала потерпевшего на крыше долгое время, пока не соскользнула вниз и не опустилась на кудрявую макушку в шестнадцать часов сорок две минуты».       Наверное, это шок.       Скорее всего у Арсения есть ещё несколько часов до того, как простая констатация превратится в горе. Несколько часов до того, как слаженный механизм прямохождения даст сбой, и он всё-таки упадёт в снег, придавленный грузом произошедшего.       Арсений застывает у одноэтажного дома, задирая голову наверх.       Вывеска с названием бара бликует в солнечных лучах. Покосившаяся и облезлая, она наделяет название особым смыслом: «Судьбоносные встречи», которые всегда идут вкривь и через жопу.       И не приводят ни к чему хорошему.       Арсений толкает дверь и утыкается в толпу людей. Те мажут по нему своим солоноватым запахом, проходятся оценивающими взглядами и скалятся белоснежными улыбками. Если упасть здесь — его затопчут. Протащат его осунувшееся лицо по ворсу ковра, растащат его одежду и напоследок надают его бессознательному телу пощёчин.       — Виски.       Он скользит взглядом по толпе, но та уже слилась в качающуюся из стороны в сторону разноцветную массу. Арсений взбирается на стул, от толпы отворачиваясь, и утыкается взглядом в зеркало позади полок с бутылками.       Если кто-то вздумает подойти к нему, он увидит в отражении. Увидит и выплюнет, не оборачиваясь: «Иди нахуй, я в судьбоносные новогодние встречи не верю». Выплюнет любому приставучему незнакомцу, несмотря на размах его плеч, длину волос или степень нелепости подката. Выплюнет, даже если у него будут зелёные глаза, тянущиеся к потолку кудрявые вихры и перекинутая через локоть красная шуба.       Но внутри, несмотря на его уверения, предательски скулит: «вернись ко мне», и Арсений залпом опустошает бокал.       Стоит поставить бокал на стойку — и по взмаху руки он снова наполняется. Будто Арсений волшебник, вот такая вот взрослая магия. Он, наверное, и правда сойдёт за колдуна в своём чёрном пальто в пол; глубокими синяками, полученными в многодневных скитаниях за всевластием, и сиплым голосом от выкрикивания заклинаний.       Только вот провести эту параллель с волшебником некому.       Больше некому.       — Я сразу скажу — это ошибка.       Голос кажется знакомым. Знакомым до зажимов в горле, плечах и сердце. Но стоит поднять голову и встретиться с глазами незнакомца в зеркале за баром, и разочарование разливается по венам.       На него внимательно смотрят два белых глаза. Радужки в них будто выцвели и различимы на фоне белка только из-за серых прожилок. Нахуй такие линзы надевать?       Затем в глаза бросаются и другие профессиональные огрехи — морщины вокруг глаз нарисованы ненатурально, румянца слишком много, а борода скомканная и нечёсанная.       — Дед Мороз, съеби обратно на север, а?       Арсений убирает руки со стойки, пряча в карманы пальто. Один удар по лицу незнакомца — и десяток детишек будет лишён праздника. А дети разве виноваты в том, что аниматор на их праздник с чего-то решил доебаться до Арсения?       — Знаю, проебался, — отвечает Дед совсем не по-сказочному, примирительно поднимая руки. — Но ты пойми, я же ещё стажёр, только учусь.       Арсений оборачивается и пробегается взглядом по красной шубе с вышитыми узорами — дорогой покрой и качественная ткань. Мозгов купить костюм хватило, а подобрать нормальный «сказочный» стиль речи — нет. Прискорбно.       — Хуёво, значит, учишься, — фыркает Арсений, несмотря на то, что нить разговора так и не выцепил.       Ему нахуй эта нить не нужна. Так же, как его собственные заказы в качестве Деда Мороза. Так же, как ёбаная корица, которой у них дома теперь никогда не будет.       У него дома.       Отчаяние от того, насколько легко вырывается исправление, карабкается по горлу. Связки напрягаются, а потом ослабляются, и его голова качается вверх-вниз, грозя оторваться.       — Что тебе надо? — сипит зло и настороженно.       Обманутый его заинтересованностью, игнорируя тон, аниматор опускается на стул рядом с Арсением. Он протягивает руку к бокалу с виски, касаясь того кончиками пальцев. По ободку, рисуя узоры, расползается иней.       — Иди нахуй со своими фокусами, — цокает Арсений и стакан отодвигает. — И закажи себе свой.       — Точно, — кивает аниматор, ничуть не смущаясь. — Шампанское, — выкрикивает он за бар и поясняет: — так точно сработает.       Арсений не уточняет, что сработает: детонатор бомбы, который у деда под шубой; план по накачиванию его алкоголем или может таблетками, которые он ему сейчас предложит. У Арсения остался час пятьдесят минут, и ему похуй, как они пройдут — в огне от взрыва или в любом виде опьянения.       — Ситуация реально дурацкая вышла, — принимается оправдываться Дед. — Мне на этот Новый год вверили всю Москву, прикинь? И всё там завертелось: в системе чудес произошёл сбой, эльфы были заняты логистикой подарков, а олени вообще... Но не суть, короче. Главное то, что случилось это дурацкое падение, — выдыхает он. — Теперь понимаешь?       В бокале с шампанским пузырьки поднимаются снизу до самого ободка и там на воздухе взрываются. У Арсения так же голова взрывается, когда он пытается понять, откуда этот аниматор прознал про падение глыбы.       — Но какая разница, понимаешь ты или нет, что происходит, да? — нарочито весело фыркает Дед. — Главное, что мы с этим будем делать.       Арсений подбирается, запахивая пальто.       Разница большая. Разница, пиздец, какая большая. Но возразить он не успевает, аниматор стреляет в него новым вопросом:       — Ты вообще про всякие перемещения во времени и пространстве как? Сечёшь?       Вместо удара наотмашь, чтобы его собеседник перестал нести ерунду, из Арсения вырывается только жалостливый выдох. Такой же, как когда он застыл у подъезда, проследил взглядом за брызгами красного цвета, а там…       Аниматор подтягивает к себе стакан с шампанским и взбалтывает. Пузырьки взметаются вверх и умирают на поверхности.       — Представь, что жидкость — это вихрь времени. А вот это — ты в неё врываешься с двух ног, — Дед погружает трубочку в бокал, и ту сразу же облепляют пузырьки. — Видишь, сколько вокруг потенциальных изменений? Тебе их на поверхность, ну, то есть в своё время, вытащить никак нельзя.       Трубочка остаётся в бокале, пока рассудок аниматора, прямо как пузырьки в стакане, постепенно исчезает прямо на глазах Арсения. Может, кто-то и посчитал забавным сделать такого эксцентричного пацанёнка Дедом Морозом, но Арсений считает это пугающим.       — И ты ждёшь, пока вокруг все пузырьки лопнут… Вот, — Дед радостно хлопает в ладоши. — И только тогда, когда останется один пузырек, действуешь! Понял?       Арсений нихуя не понял. Арсений, если честно, и не пытался понять.       — Ты же сам это желание загадал, — разочарованно тянет аниматор, качая головой. — Я сам не могу вмешиваться в течение времени, но желания-то мне не запрещено исполнять.       Арсений поднимается с места. Толпа разноцветной массой перед глазами качается. Осколки и красные капли на неё накладываются фильтром и рябят.       — Моё желание, чтобы ты съебал.       — Нет, — шепчет Дед, доверительно наклоняясь вперёд и смыкая ладонь на его запястье. — Настоящее желание.       Запястье обжигает холодом. Арсений выдёргивает руку и отшатывается.       А аниматор только самодовольно усмехается, довольный произведённым эффектом, и раскрывает ладонь. На той лежит клочок бумаги. Взгляд приковывается к нему против воли Арсения.       

Вернись ко мне

      Но разве это его почерк? Тем более, Арсений не настолько пьян, чтобы не помнить, как её писал.       — Зажигалка, — и та появляется на раскрытой ладони прямо на арсовых глазах. — Жги над шампанским.       Он тронулся головой. Теперь это не подлежит никакому сомнению. В правдивости этого утверждения он уверен больше, чем в констатациях следователя, врача скорой помощи и случайных очевидцев падения.       Но если он сошёл с ума, то в этом нет ничего страшного.       У его подъезда всё ещё лежит расколотая на мелкие осколки льдина, которая всю его жизнь перечеркнула. Но его легитимное сумасшествие предоставляет шанс случившееся исправить.       Арсений касается раскрытой ладони, и кончики пальцев пронзает холодом. Быстрым движением он перехватывает зажигалку и записку. Пододвигает к себе стакан с шампанским. Пузырьки взвиваются вверх, и Арсению хочется потянуться вверх за ними.       Но пока получается только вниз. Там, где можно будет укрыться от боли.       Он поднимает записку над ободком стакана и щёлкает зажигалкой рядом. Огонёк взвивается вверх ослепляя. Такой бы спалил любую глыбу.       — Послушай, — белые радужки смотрят на него через пляшущий огонь. — Не лезь на рожон, хорошо? Просто предупреди его, чтобы был осторожнее.       — И что будет? — язык не слушается, ворочаясь и спотыкаясь о дёсна. — Если я всё сделаю?       Огонёк скачет у самой записки, и Арсению вдруг хочется его спрятать.       — Хорошо всё будет, не ссы, — подбадривает парень. — Давай уже проваливай.       Уголки губ коротко дёргаются от уверенной интонации, и Арсений подносит записку к огню. Тот сначала аккуратно распробует край бумажки, а потом вспыхивает, сжирая его желание буква за буквой.        Этот момент уже был между ними.       Антон чуть не опалил пальцы, поджигая записку в прошлом году. А Арсений тогда не решился свою написать, только беззвучно запечатлел над стаканом, размыкая губы: «Останься со мной».       Полусгоревшая бумажка тонет в шампанском. Арсений подносит бокал к губам, затягиваясь одним длинным глотком. В последнее мгновение он открывает глаза и успевает зацепиться за белые радужки глаз, через которые проступает зелень.       А потом его ослепляет вспышка.       Свет бьёт в глаза, и Арсений жмурится, не понимая, зачем кому-то врубать прожектор в баре.       А потом щёку пронзает холод. Расползается вниз, прячась за шиворот, и Арсений распахивает глаза, прежде чем холод добирается до грудной клетки.       Прямо перед ним истоптанный сероватый снег, о который он трётся щетиной. Он вздрагивает и спешно поднимается на ноги. Ступни проскальзывают по льду, и он удерживается на земле, только зацепившись за перила.       Зрению возвращается чёткость, и Арсений осторожно констатирует: «Похоже, получилось».       Похоже, он действительно перенёсся на год назад.       Снег не усыпан осколками льда и не орошён каплями крови. Вдали не слышны завывания машины «Скорой помощи», и только почти затухшее «просто проваливай» остаётся в качестве блеклого напоминания о случившемся.       Но, если и правда получилось, то подтверждение тому ждёт его на пролёте между вторым и третьим этажами.       Арсений распахивает подъездную дверь, не давая себе времени на сомнения. Поток тёплого воздуха чуть не сбивает его с ног. Пушистые гирлянды, приклеенные на скотч к грязно-салатовым стенам, смотрятся чужеродно и пугающе. Арсений старается не смотреть на них, но те своими бликами всё равно цепляют его, пока он поднимается по лестнице.       Ступени вылетают из-под его подошв с противным чавканьем, но он даже не старается быть тише.       

Я здесь, ты меня слышишь?

      Он замирает перед пролётом, чуть не налетая на мужчину в костюме Деда Мороза. Борода у того перекошена на бок, румянец на одной щеке размазан, а шуба болтается, не завязанная.       — Ну не пиздец ли? — разочарованно вздыхает тот, вместо приветствия.       «Пиздец», — думает Арсений, пытаясь поймать взгляд зелёных глаз. Но Антон слишком занят изучением своего внешнего вида, чтобы на него внимание обращать. Арсений поднимается на площадку, тоже осматривая шубу парня: подол забрызган грязью, а с белого меха на нем капает грязь.       — Машина обрызгала? — сочувствует Арсений.       Когда он выезжает на заказы, всегда берёт с собой запасной костюм. Но, видимо, этот Дед Мороз ещё не настолько опытный.       — Нет, с саней вывалился, — расстроенно тянет парень, сдёргивая бороду.       За белой спутанной оказывается его собственная — короткая и колючая. Арсению хочется о неё потереться щекой. Чтобы своему порыву не поддаться, он от Шаста отворачивается и проходит к ступенькам.       Но, прежде чем сделать шаг на первую, замирает. В прошлый раз он предложил помощь почти не раздумывая — с лёгким сердцем и широкого плеча. Почему бы не помочь коллеге?       А в этот раз он пялится на ступеньку, не решаясь открыть рот. Теперь он знает, что эта встреча — отсчётная точка его самого счастливого года. Ровно одного года, который оборвётся сорвавшейся с крыши ледяной глыбой.       Может, ему просто стоило пройти мимо? Может, в этом состоит спасение?       Парень на его медлительность внимания не обращает, только продолжает возиться с костюмом, проклиная погоду.       На ступенях ему мерещатся красные капли, и он сглатывает, закусывая кончик языка.       Ему точно стоит пройти мимо. Он знает, чем это закончится.       Но язык против его воли выворачивается из захвата зубов.       — У меня запасной костюм дома есть. Хочешь, дам погонять? — слова ударяются о подъездные стены, цепляются за мишуру и повисают в спёртом воздухе подъезда.       — Серьёзно? — прилетает ему полное надежды в спину.       — «Дед-морозовская» солидарность, — пожимает плечами Арсений, заставляя себя сделать шаг вперёд.       Тогда он не обернулся, смущённый радостью в голосе парня. Сейчас — потому что стоит ему обернуться, и он Антона в объятьях задушит.       

Я люблю тебя. Знаешь?

      Ключ у Арсения в руках дрожит. Он попадает в скважину с третьего раза и чуть не роняет, пока проворачивает.       Дом встречает его пустотой. Встречает растяжкой, протянутой через все комнаты, на которой красуется: «ЗДЕСЬ ШАСТА НЕТ». Нет носка-одинокого рейнджера, который валяется в коридоре уже второй месяц. Нет брошенной в спешке худи в прихожей, испачканной на корпоративе. И даже нет ни одного украшения, неровным слоем которых усеяны все поверхности в их квартире.       Антон замирает за его плечом, рассматривая арсову квартиру, не зная, что та совсем скоро станет их квартирой. Не зная, что он развесит везде гирлянды, несмотря на арсово удивлённое «Новый год же уже прошёл».       Арсений спешно скидывает обувь и проходит к гардеробу. Пока в темноте шкафа, плотно прижатые друг к другу, висят только его костюмы. Но совсем скоро там будут висеть их костюмы. Висеть плечико к плечику, и точно также они будут ночью засыпать.       — А у тебя сегодня нет заказов? — тянет Антон, заглядывая за его спину.       Арсений вытягивает из шкафа красную шубу в пол. По ткани той плетутся золотые узоры, а мех белоснежный и пушистый.       — Вечером заказ. Поэтому не засри.       Антон аккуратно принимает из его рук костюм. Он проводит ладонью по ткани, и Арсению мерещится это прикосновение на своей щеке.       — Ты мой спаситель.       У Арсения на горле страх смыкается когтистой лапой. Как только его сердцебиение чуть успокаивается, Антон напоминает ему о цене ошибки. Он пытается поймать шастов взгляд, но тот уже занят переодеванием и не обращает на него внимания.       — А можно я тут, ну… свою грязную шубу оставлю? — мнётся Антон.       Арсений переводит взгляд на сваленный неаккуратной кучей костюм. Тот пролежит в их прихожей до марта, после чего Антон перетащит его на балкон («Арс, там уже грязь присохла, его теперь только в химчистку»).       После согласного кивка Антон юркает за дверь вместе со спешными благодарностями. Квартира замирает в тишине и одиночестве.       Арсений проходит по коридору, застывая на пороге кухни. Шкафчик со специями приковывает к себе взгляд. Он запустил эту фатальную цепочку событий, так?       Стоит чуть задержать веки закрытыми, моргая, и под ними вспыхивает беспорядок, который Шаст оставил в тот день на кухне. Взорвавшаяся в миксере смесь для печенья, разлетевшаяся по стенам. Гора немытой посуды в раковине. И открытая дверца шкафчика, где на полке стоит пустая баночка с корицей.       Ёбаная корица, не пошла бы ты нахуй?       Звучит, как призыв к действию.       Арсений переступает порог и мечется к столу. На том — салфетка и ручка, будто он сам заботливо оставил их тут год назад. Стержень разрывает тонкую бумагу, мешая писать, и он ограничивается коротким: «НАХУЙ КОРИЦУ».       В шкафчике находится та самая баночка, только заполненная доверху. До встречи с Шастом она выполняла чисто декоративные функции.       Арсений откручивает крышку, и порошок взвивается вверх коричневым облачком. Он аккуратно проталкивает записку на самое донышко пальцами и возвращает крышку на место.       Теперь всё будет хорошо. Правда же, будет?       Он опускается на стул, откидывая голову на стену. Перед глазами прыгают красные точки, въедаясь в белки глаз. Арсению кажется, если он сейчас в зеркало посмотрит — весь будет ими забрызган. Красные точки у глаз, у носа ползут на виски и на затылке превращаются в сплошное кровавое месиво.       Так было с Антоном.       Так будет с Антоном, если он объебётся.       

Ты же не умер, да?

      А что, если Арсений умер?       Упал в один из грязных сугробов по дороге к бару и замёрз. Лежал там, как обычный пьяница, а торопящиеся на праздник люди даже не думали его потормошить. Это что, получается, они с Антоном в один день умерли?       И теперь он оказался в лимбе, обречённый вечно проживать день их встречи. Проживать, зная, что ровно через год он наткнётся на тело с кровавым нимбом вокруг головы.       Стук в дверь.       Арсений распахивает глаза и в одно движение поднимается со стула. Он спешит в коридор, запинаясь о ковёр, натыкаясь на косяки, а перед дверью неожиданно замирает.       Хочется расплакаться, то ли от возможности снова видеть его живым, то ли от боли, зная, что случится после.       Он заставляет себя выдохнуть и успокоить сердцебиение.       Шаст здесь. Прямо за его дверью. И у него получится его спасти. Их спасти.       Когда Арсений открывает двери, ноги становятся ватными, и он опирается о косяк, чтобы не рухнуть вниз.       Шаст лучезарно улыбается, протягивая ему шубу:       — Спасибо, коллега. Я, кстати, Антон.       Арсений удерживает себя от трогательно-тёплого: «Я знаю, солнце», и только кивает, принимая костюм:       — Арсений.       Он отводит от Шаста взгляд, утыкаясь в шкаф. Замирает перед закрытой дверцей, неспособный вспомнить, как та открывается. Опускает взгляд на свои руки, но вместо них — две огромные глыбы льда, с грубо обтёсанными снежными пальцами. И с каждого вниз сочатся красные капли.       Прямо на ковёр.       Антон прокашливается, и Арсений вскидывает голову. Он вдруг вспоминает, как открывать дверцу и спешит убрать шубу в шкаф. А ещё вспоминает, что год назад даже не обратил внимание на это покашливание. Потому что не знал, что за ним последует.       А сейчас знает, и от этого трепетно и страшно одновременно. Внутри бьются два разнонаправленных «не говори это» и «скажи, прошу тебя».       А вдруг в этом временном отрезке всё совсем не так? Вдруг этому Антону он не понравился?       — Раз ты до вечера свободен, может кофе?       Арсений рассматривает ковёр под ногами, не торопясь поворачиваться. Но узор плетётся и закручивается, как назло, застывая у ног Шаста.       Антон потом признавался: «Даже если бы ты отказался, я бы всё равно тебя потом нашёл». Такая фраза испугала бы Арсения, адресованная незнакомцем, но тогда Шаст лежал на его груди и было больно представлять, что у них могло ничего не получиться.       Тогда Арсению очень хотелось знать, что в любых Вселенных у них всё получилось. Даже тех, где он заартачился и отказался от кофе. Даже тех, где они потеряли номера друг друга. Даже тех, где они десятилетиями вокруг друг друга ходят кругами, не решаясь сблизиться.       — Может и кофе, — улыбается Арсений, наконец, поднимает глаза. — Или шампанское. Чтобы загадать желание и всякое… такое.       В прошлый раз вырвавшаяся вольность напугала его. С чего бы ему вдруг предлагать пить шампанское и загадывать желания незнакомцу? Пусть даже очень красивому незнакомцу.       Но сейчас, смотря на вспыхнувшие шастовы щёки и неловкую улыбку, он знает, что Шаст тогда подумал: «какого чёрта, я готов согласиться?». И ему хочется Антону азбукой Морзе простучать (так, чтобы он не понял, но заподозрил): «потому что мы друг другу предначертаны».       Но, по правде, Арсений в этом не уверен. По правде, он боится, что это не так. Что они — всего лишь два случайных атома, столкнувшихся друг с другом в бескрайнем пространстве космоса. Точно в Новый год.       — Только надо сначала проверить нашу совместимость на кофе, — размышляет Антон, скидывая кеды. — А то мало ли, ты какой-то кофейный извращенец. Какое уж после этого шампанское. И тем более, желания.       — А кофе с солёной карамелью — это извращение?       Арсений отворачивается от Антона и проходит на кухню. Но чувствует, что парень следует за ним, касанием холодного воздуха по коже и тихими шагами, тонущими в ворсе ковра.       — Это допустимая степень извращения, — рассуждает Антон. — Хотя знаешь, Дед Мороз больше по сладостям.       — Сказал Дед Мороз, который наебнулся в грязь со своих саней, — фыркает Арсений, щёлкая чайником.       — Все претензии к оленям, которые за год ездить разучились, — усмехается Антон, опускаясь на стул.       Арсений достаёт кружки и засыпает в них кофе. На Шаста кидает короткие взгляды, — тот с интересом рассматривает кухню.       — А ты вообще не отмечаешь Новый год, что ли?       Ложка дрожит над стаканом и сахар просыпается мимо кружки.       «Ты этого не помнишь, но праздники и атрибуты их сопровождающие, придут в мою жизнь вместе с тобой».       Но вслух только:       — Праздничные даты размываются, когда работаешь аниматором.       — А у меня не размываются, — тянет Антон, облокачиваясь на стену.       Заливая кипяток в кружки, Арсений сам себе улыбается. Их небольшая квартира вечно была украшена. Новогодние украшения сменялись на ворох красных фонариков и гирлянд. Не успевал Антон снять модельки бумажных драконов, их место тут же занимал ворох розовых сердечек. А когда исчезали сердечки, появлялись пасхальные кролики вместе с разноцветными яйцами. Антон — воплощение стереотипа о том, как должны жить аниматоры.       — И ещё, знаешь, — неожиданно продолжает парень. — Прикольно, когда ты не один. Когда тебе, например, есть кому напечь целую кучу имбирного печенья. Ты, кстати, как, корицу вообще любишь?       На горле сжимается когтистая лапа, остриями проскальзывая к грудной клетке и там застывая. Арсений успел забыть об этой фразе. Успел забыть, с чего вообще была эта идея фикс с корицей.       Антон пёк для него имбирное печенье.       Арсений замирает с кружками кофе в руках, пытаясь подобрать ответ. Но Шаст, заметив его замешательство, тему не продолжает. Начинает рассказывать какой-то случай с работы, а он понятия не имеет, как вернуть разговор в «корицевое» русло и нужно ли.       Время утекает сквозь пальцы вместе с разговором. Арсений позволяет ему течь, смеясь над шастовыми шутками и удивляясь его историями. Сам делится своим опытом и флиртует. Флиртует по-дурацки точно так же, как делал это в прошлый раз. Если сработало один раз, то сработает и сегодня.       Ему с Антоном легко. Легко разгонять теории про кофейную гущу и будущее. Легко пытаться вместе открыть шампанское так, чтобы не выбить друг другу глаза. И легко скользить взглядом по его профилю, констатируя: «кажется, оно».       Он помнит, как этот неожиданный укол в сердце напугал его. Помнит, как в страхе отвёл от Шаста глаза, уставившись в сумерки за окном. Там, сквозь покачивающиеся на ветру деревья, рябили гирлянды в окнах соседних домов. Он тогда подумал: «Надо и мне повесить гирлянду». И сразу же: «Антону понравится».       Когда Шаст поднимается с места, собираясь, Арсений на мгновенье замирает.       

Неужели это всё?

      Я только что встретил тебя. Только почувствовал, что у нас тобой может получиться. А сейчас ты спустишься вниз, растворишься в сумерках, а в следующий раз я увижу тебя на снегу с пробитой головой.       Разве это по-новогоднему?       — Зайду за шубой попозже, ладно? — кивает Шаст на грязный костюм на пороге, надевая кроссовки. — Если, конечно…       — Оставляй, всё норм.       Всё, кроме того, что у меня сейчас сердце разорвётся.       — Я с тобой выйду, — кидает Арсений, накидывая пальто. — Проникнусь, может, новогодним настроением.       Они спускаются по лестнице плечом к плечу. Шаст своей курткой мажет по арсовому пальто, и их пальцы всего на короткий миг касаются друг друга. Арсения обдаёт холодом, но удивиться он не успевает.       Шаст обгоняет его, открывая подъездную дверь. Его кудряшки вспыхивают белым в свете фонаря, а, когда он оборачивается, радужки глаза тоже кажутся белыми. В них вьются серые прожилки, и Арсений слишком очарован этим зрелищем, чтобы обращать внимание на какой-то холод.       Антон зажигает сигарету, укрывая её ладонями от ветра. Огонёк вспыхивает, и дым расходится вверх. Арсению кажется, что этот клочок дыма сейчас на морозном воздухе остынет, превратившись в ледяную массу, а потом разлетится осколками. Осколки, звеня, упадут на снег между ними. А сверху всё это сбрызнут капли крови.       Арсений качает головой, этот образ стряхивая.       Сейчас Антон прямо перед ним — живой. И пусть это обман, пусть это всего лишь фантазия бьющегося в агонии мозга. Он позволит себе обманываться столько, сколько может. Позволит себе в его глазах тонуть до самой последней секунды.       — Разве у Дед Морозов бывают зелёные глаза? — вырывается у него нелепо.       Антон потом скажет: «Трогательно».       — Забыл тебе сказать, — Шаст усмехается, качая сигарету между пальцев. — Я не настоящий.       — Это даже… хорошо.       — М-м?       — Мне кажется, настоящий дед уже ёбнулся, — поясняет Арсений. — Ты же охуеешь, ничего не делать 364 дня в году. И вот он понимает, что сдаёт позиции, глупые ошибки совершает, — и, вспомнив встречу с аниматором в баре, продолжает. — А может даже вместо себя нанимает десяток-другой стажёров, чтобы они работу выполняли. А они тоже косячат. Замкнутая новогодняя система, короче.       — Значит хорошо, что я не он, — кивает Антон и тушит сигарету о мусорный бак. — Никаких судьбоносных встреч в Новый год.       — Никаких встреч, — подтверждает Арсений, стреляя взглядом поверх антоновых кудрей. — Кроме этой.       Он помнит, как робел в прошлый раз. Помнит, как его к Антону тянуло и отталкивало одновременно. Помнит, что поймал себя на дурацкой мысли: «Разве мы можем вот так просто взять и сойтись?».       Кадык у Шаста дёргается — вверх-вниз. Короткое движение от волнения, которое Арсений научится считывать на первой неделе знакомства.       Антон потом признавался, что прикидывал шансы того, что Арсений сбежит после поцелуя.       Вероятность тогда была ноль процентов.       Арсений встаёт на цыпочки и качается вперёд. Шаст ловит его лицо в ладони, большими пальцами оглаживая скулы. Выбившуюся прядку арсовых волос убирает за ухо.       Арсений бы остался в этом моменте навечно, вот только…       — Антон, подожди, — выдыхает он мимо губ. — Я сейчас скажу тебе кое-что важное.       Шаст удивлённо вскидывает брови, но не отстраняется. Только медленно кивает, отчего его кудри скользят по арсовым щекам.       — Имбирное печенье нормально получается и без корицы.       Несколько секунд Антон выглядит растерянным, а потом прыскает в арсово плечо:       — Корица идёт нахуй, я понял, — а потом его взгляд спускается к арсовым губам, и он тише добавляет. — Можно тебя поцеловать?       Арсений размыкает губы, но ответ с них так и не срывается. Щёки обжигает холодом, и он отшатывается назад.       Свет от фонаря вдруг становится ярче, ослепляя его. Он расходится лучами, в которых тонет их двор, их дом и они вдвоём.       Арсений протягивает руки вперёд, пытаясь ухватиться за худи Антона, но те натыкаются лишь на снег. Пальцы зарываются в него, тут же теряя чувствительность. С губ срывается выдох, который должен был отпечататься на шастовых губах, а вместо этого поднимает в воздух кучку снежинок.       Те царапают лицо, и Арсений торопится отпрянуть назад. Моргает, пытаясь сфокусировать зрение, но перед ним россыпь льдинок-осколков. И в горле поднимается тошнотворный ком, пока его вдруг не тормозит осознание.       Капель крови нет.       Арсений вскакивает на ноги, чуть не поскальзываясь, но успевает уцепиться за перила. Дверь распахивается на него, чуть не сбивая с ног.       Гирлянды отваливаются от стен, падая прямо к его ногам, но Арсений перепрыгивает ступеньки, не обращая на них внимания. На площадке между вторым и третьим этажом его сердце пропускает удар, но он напоминает себе: «это другой временной промежуток, Антон ждёт его дома».       Перед дверью квартиры он останавливается, пытаясь отдышаться. Рассматривает её металлическую текстуру, заставляя свой взгляд спотыкаться о дефекты литья и следовать дальше.       Сейчас всё решится, да?       Пока он проворачивает в замочной скважине ключ, в голове пульсирует единственная мысль: «пожалуйста, будь там».       Дверь открывается беззвучно — не выдаёт Арсения даже скрипом, даже тоненьким писком.       Первое, что бросается в глаза — мигающая под потолком лампочка. Она слепит, заставляя проморгаться. А когда свет перестаёт царапать зрачки, он видит Антона.       Тот стоит, привалившись к дверному косяку на кухне. Руки перепачканы тестом, и Шаст спешит вытереть их о полотенце. Он кидает на Арсения короткий (будто виноватый) взгляд, не торопится к нему подходить.       — Всё нормально? — уточняет Арсений, застывая на пороге.       Радость от встречи сменяется волнением. То встаёт в горле костью, и своими концами его распарывает. Арсений прямо тут, прямо перед Антоном истекает кровью. Прямо тут забрызгивает ковёр красными каплями. Шаст вообще это видит?       — Ты записку оставил, — не отвечая на заданный вопрос.       Шаст кидает полотенце на кухонный стол, подцепляя с того банку с корицей. Кончиками пальцев вытаскивает оттуда бумажку и поворачивает к Арсению. И, хотя он точно знает, что именно написал там несколько часов назад, он всё равно с интересом в неё всматривается.       Делает несколько шагов навстречу Антону, не отрывая взгляда от фразы на бумаге. Первое, что он замечает — края той иссохлись, то ли от старости, то ли подпалённые огнём. А на записке всё также не его почерком красуется:       

Вернись ко мне.

      Но вместо того, чтобы указывать на эту странность, соглашается:       — Я же вернулся.       Хотя речь в записке вообще шла об Антоне, а не о нём.       Взгляд мечется к шастовым глазам в поиске поддержки. Антон отпускает записку, и та, закружившись, падает между ними. Он касается кончиками пальцев арсового плеча, и те обдают холодом даже сквозь пальто.       Что-то определённо не так. Но что?       — Хочу кое-что тебе показать, — Шаст оставляет ещё одно короткое поглаживающее касание на плече и отстраняется. — Пойдём.       Антон выходит в подъезд, и Арсений выскальзывает за ним. Он позволяет вести себя по истёртым ступеням вниз. Наступает на упавшую мишуру и чуть не натыкается на Шаста, остановившегося в пролёте.       Парень кивает головой в сторону окна, предлагая Арсению выглянуть.       Стекло мгновенно запотевает от дыхания, и Арсений проходится по нему ладонью. Щурится от яркого солнца и опускает взгляд вниз. Там, прямо перед козырьком подъезда, переливаются осколки глыбы.       И красные капли. Теперь их больше, чем было в прошлый раз. Они собираются в ручейки, перетекают в маленькие озёра, образовывая целую замкнутую систему. Систему, где счастливому концу этой истории нет места.       Арсений сглатывает, отшатываясь от окна. А стекло в том неожиданно идёт мелкими трещинами, грозясь взорваться и воткнуться прямо в глаза. Арсений успевает закрыть лицо руками и припасть к полу.       Стекло разлетается с громким треском.       Арсений открывает глаза, наблюдая, как ворвавшаяся в подъезд метель наводит свои порядки. Подхватывает гирлянды, взметая их в воздух, и тут же кидает назад. Сдирает штукатурку со стен, обрушивая ему на голову. А ещё приносит откуда-то пряный запах корицы.       Звук хрустящего снега заставляет его поднять глаза на площадку выше. Там медленными шагами, таща за собой подол красной шубы и оставляя изморозь на ступенях, шагает Дед Мороз. Тот самый Дед Мороз из бара.       — Ёбаный стажёр! — Арсений вскакивает на ноги, хватаясь за подоконник.       В ладонь врезаются осколки, но эта боль звенит на самом краешке сознания, её легко игнорировать.       — Я сделал всё, как ты сказал! Я изменил случившееся и вернулся сюда, а тут…       Арсений замолкает, прерванный эхом. То отскакивает от стен подъезда, прыгая ему на грудную клетку и смыкая хватку на горле.       — Не туда ты вернулся, дурак, — Дед Мороз стаскивает бороду, и за его белой вдруг находится короткая тёмная.       Арсений всматривается в его лицо, собираясь столкнуться с взглядом холодных белых глаз, но те вдруг тают до зелёных.       — Я говорил тебе вынырнуть на поверхность, — качает головой Антон. — А ты глубже нырнул.       — Чего? — и про эту странную фразу, и про цвет глаз.       Шаст сбегает со ступеней своей походкой — пружинистой, торопливой, и чуть в Арсения не врезается. Останавливается за шаг до него и вкрадчиво произносит:       — Пожалуйста, вернись ко мне.       Его ладони замирают около щёк Арсения, и те идут румянцем. Он борется с желанием шастовых пальцев коснуться, зная, что те обожгут холодом. Как давно он вообще стал жечься холодом?       — Я хочу, — выдыхает Арсений. — Хочу вернуться, но я не понимаю как.       И не понимаю куда.       Он вернулся в их с Шастом квартиру. Вернулся в канун Нового года, в день, когда его потерял. Разве не там они должны встретиться?       — Я люблю тебя, знаешь?       Антон смотрит на него тепло и просительно.       Арсений навстречу этой просьбе подаётся, привставая на цыпочки. Замирает в сантиметрах от шастовых губ, но выдохнуть ответ в них не успевает.       Антон неожиданно упирается ладонями в его грудь и толкает назад.       Арсений опирается на подоконник, испуганно оглядывая Шаста, но тот больше не смотрит ему в глаза. Только делает шаг ближе и ещё раз толкает в солнечное сплетение.       Арсений валится назад, но не успевает схватиться за подоконник пальцами.       Холодный воздух подхватывает его, закручивая в воздухе. Корпус разворачивается вверх-вниз, а руки и ноги перестают отвечать на нервные импульсы. Его швыряет из стороны в сторону, и солнечные лучи, блеск осколков и красные капли сливаются перед глазами в неделимое месиво.       За мгновение до столкновения Арсений зажмуривается, готовый умереть от боли, шока и обиды одновременно.       Но под глазами вспыхивает светом, а под пальцами появляется тепло.       Арсений аккуратно ведёт по нему подушечками пальцев, и то мягко перекатывается на кисть, добирается до плеча, а там перепрыгивает на грудь и оседает там. По щеке скользит поток морозного воздуха, но тепло его от этого ощущения укрывает.       — Вернулся, — коротким выдохом над ухом.       Арсений открывает глаза, сталкиваясь с зелёными радужками. Беспокойно крутит головой, вжимаясь в тепло антоновых рук.       Из открытого окна прямо ему в глаза бьёт искусственный белый свет фонаря. Холодный воздух задувает в кухню ворох снежинок, подхватывая запах корицы и вокруг Арсения его закручивая. Пальцами Арсений скользит по ворсу ковра и отдёргивает руку, натыкаясь на осколок. Вокруг них осколки разбившейся бутылки, тонущие в красной луже. Часть — уже впиталась в ковёр, другая — украшает его россыпью брызг. Арсений вздёргивает руку к своему затылку, и волосы там — сплошь мокрые.       — Это вино, — поясняет Антон, видя его замешательство. — Ты вино разлил, и ещё полшкафа с собой опрокинул.       Шаст протягивает ему руку, и Арсений за неё с благодарностью цепляется. Когда он садится, ещё раз обводит взглядом кухню, отмечая разбросанные по всему периметру вещи. И открытую дверцу верхнего шкафчика.       — Напугал меня, придурок, — ворчит Антон, оглаживая его плечи. — Не с двери, так с кухонной тумбы ёбнешься. Чё тебе там надо было хоть?       Арсений качает головой — та звенит, пытаясь уложить случившееся в единую картину. Он вроде собирался достать что-то на новогодний стол. Полез наверх. Что ему там могло быть надо?       — Я глинтвейн хотел сделать, — вспоминает он. — Корицу искал.       — Ты же знаешь, что нельзя просто добавить корицу в вино и назвать это глинтвейном? — вздыхает Шаст, прижимая его к себе.       Арсений утыкается в шастову ключицу носом.       Так же, как в день их встречи после поцелуя. Так же, как утром до того, как уйти на вызов. И так же, как в лихорадящее от жара тело тыкался в машине скорой помощи.       Так же, как в какой-то другой Вселенной, одновременно не похожей и до одури похожей на их собственную.       — Я хотел поэкспериментировать.       — «Импровизатор умер, пытаясь добыть корицу для своего ёбаного эксперимента», — качает головой Антон. — Охуенный заголовок, да?       — Ладно, — примирительно тянет Арсений, оставляя на шее Шаста короткий поцелуй. — Корица идёт нахуй, я понял.       Краешек его сознания до сих пор пытается привязать окружающие его образы к истории, которую он только что пережил. Ему хочется Шасту рассказать её во всех подробностях — о каплях вина на снегу, баре «Судьбоносная встреча» и о поехавшем на голову Дед Морозе («Который, вообще-то всегда был ты, прикинь!»). И пусть это всё случилось в его голове, от этого такой сценарий не становится менее реальным, Арсений даже ему название придумывает — «Эффект имбирного печенья». Что, если он реально спас Антона в каком-то из миров? Что, если тот Арсений ступил на порог их квартиры и сжал того Шаста в объятьях до хруста?       Но пока он только греется в объятиях своего Шаста, и через его плечо смотрит на переливающиеся на окне гирлянды. Их ровное мигание и свет отзываются внутри Арсения радостным предвкушением праздника. И это предвкушение внутри него прорастает теплом. И Арсений пока не готов это тепло нарушать своей удивительной, но от этого не менее пугающей историей.       Он ёрзает в шастовых объятиях, носом цепляясь за его щёку. Потирается о ту и отстраняется, рассматривая Антона. Брови у него вопросительно взметаются вверх, а взгляд ответно скользит по лицу Арсения, будто выискивая признаки для беспокойства.       — Всё хорошо, — выдыхает Арсений в шастовы губы, к ним тут же прижимаясь. — Я вернулся.       Неуверенный росточек, кольнувший его во сне («кажется, оно») в реальности уже давно окреп, протянувшийся через годы вместе. Этот росточек и сейчас сквозь его грудную клетку пробирается наружу, перекидываясь на шастову, и переплетает их жизни сегодня и навсегда.