Дедушка (Эйсоптрофобия)

Боитесь ли вы зеркал? Я вот с детства их боялся и, честно, как это и бывает с самой настоящей фобией – я не мог понять причину! Во всяком случае до недавнего времени не мог понять… это произошло прошлой зимой: мне, наконец, выпала возможность избежать выноса мозга от родителей по типу «ты вырос, сына – давай, сваливай из нашей квартиры и дай насладиться новообретенной свободой от тебя!» – умерла бабушка… опустим подробности всех сложностей при организации похорон зимой – эту часть я взял на себя вроде своеобразного последнего долга – и перейдем сразу к той части, где я уже заселился в опустевшую угловую «сталинку». Оттуда не выветрился еще ее запах: запах бабушки. Вы его наверняка знаете – смесь корвалола с тройным одеколоном и еще черт знает чем и настоянном бог знает когда. Именно тогда я и прослезился… нет, разревелся в голос, разве что, успев закрыть за собой входную дверь. Должно быть именно тогда на меня и обрушилась вся тяжесть утраты. Даже когда батюшка затягивал поминальные песни, даже когда заколоченный гроб опускали на два метра – я не чувствовал ничего! Никакой скорби! Ни на миг слезинка не подступила к глазам, хоть я и был всегда мальчиком излишне эмоциональным – «Как баба!» ну или «Как дурак!» если верить отцу. Но вот именно сейчас, учуяв этот приторно-травянистый смрад, всегда сопровождавший бабушку, скорбь решила разбить меня! – И вправду: дурак… – согласился я с эхом отца, гудящем в голове. Утерев нос рукавом кофты, я поднялся с колен – я что, успел упасть? – и только в тот момент, выпрямившись во все свои метр-девяносто, увидел смотрящего прямо на меня человека – точную копию себя родимого. С красными, как у наркомана, глазами и насквозь мокрым воротником кофты, и рукавом – то было мое отражение, улыбавшееся скорбной улыбкой безумца. Вскоре выражение лица изменилось на испуг – должно быть, до него, как и до меня дошло, что все зеркала должны быть занавешены несколько дней после смерти. Оба мы ошарашено огляделись по сторонам в поисках чего-нибудь длинного и, желательно, непрозрачного и, не найдя подходящего куска, ринулись кто куда: он в незримую пустоту вправо, а я на кухню в поисках достаточно длинного полотенца. На кухне было все также безукоризненно чисто – разве что старая газовая плита несла на себе парочку следов от убежавшего чего-то, превратившегося в черно-бурые разводы. Все лежало но своих местах, а местом полотенец была вся кухня – они были буквально везде: пять рядом с умывальником, еще стопка на столе и по одному развешено на всем, что могло хоть как-то их удержать, будь то ручка духового шкафа или спинка стула. Но все они были маленькими, чуть больше столовой салфетки в развернутом виде, когда зеркало в сравнении с ними – огромным, таким что я в нем помещаюсь в полный рост, разве что обрезанный чуть ниже колена отражением шкафчика-трюмо. За неимением лучшего выбор пал на занавеску окна – достаточно длинную, плотную, насыщенного коричневого цвета, что глушила даже полуденное солнце в ясный день. Благо, сегодня был один из тех зимних дней, когда утро неотличимо от вечера – всё в тоскливом, сером мареве. Вернулся мой зеркальный близнец с такой же оборванной с гардины занавеской и мы синхронно захлопнули порталы в измерения друг друга, соблюдая старинную примету – он, должно быть, так же, как и я не верил во все эти суеверия, но выполнял их уже на уровне рефлекса вроде как «трижды постучать об деревяшку, чтобы не сглазить». Как только ткань, всхлобученная на зеркало перестала колыхаться, я глубоко вздохнул и облегченно выдохнул, заметив, что «запах бабушки» пропал… «И почему зеркало никто не завесил?» – вопросил я мысленно, вспомнив, что после смерти бабушки никто к ней домой и не заходил: умерла она в больнице, пролежав перед этим там две недели с очередной обострившейся старческой болячкой. В старых вещах хоронить ее не собирались, купив ради этого дела какое-то белое платье – одно из тех, которых покойная моя бабушка в жизни не носила! А по иным делам квартиру ее навещать и не имелось смысла: ее документы давно уже хранились у родителей, а домашних животных, за которыми надо ухаживать, у нее не было – так и зачем? В животе заурчало, и звук этот, казалось, раскатом грома пронесся под трехметровыми потолками квартиры, перепугав до кучи и всех моих немногочисленных соседей – тоже бабушек и дедушек, ибо в таких домах молодые селились только от безысходности. Взяв один из пакетов – тот, что с продуктами – я вернулся на кухню, зажег газ и поставил чайник с кастрюлей, полные воды. Сам я всю жизнь был эстетом по готовке пищи – любил покашеварить, удивляя маму и папу новым вычитанным блюдом. Помню, бабушка еще говорила, что я своим талантом вкусно готовить так ей напоминаю дедушку… Вновь тоска прошибла мое сердце. Мне часто говорили, что я похож на своего дедушку – мама, папа, остальные наши родичи… одним словом: все! Да только для меня дедушка был всегда улыбающимся незнакомцем с залысиной на старых полароидах: вечно веселый и никогда не стареющий. Он умер за год до моего рождения… вернее сказать, пропал, ибо тела так и не нашли. Времена были тогда лихие, и люди выживали... ну, вы и сами знаете как там люди «выживали», а он был не последним лицом на металлургическом заводе, ныне закрытом и заброшенном, но тогда еще одним из градообразующих! Должно быть, он пошел на особо опасное дело, связался с плохими людьми и, ввязавшись в их противозаконные игры, уже не смог из них выйти… признаться честно, мне всегда хотелось узнать, что с ним произошло. Просто из банального любопытства. Вода вскипела. Я заварил черный с бергамотом и закинул пельмени в кастрюлю, после направившись в главную комнату – зал и спальню в одних стенах – ведомый воспоминаниями о тех самых фотографиях. С щелчком включив свет, я провел глазами по стенке с сервантом и десятком шкафов, стараясь вспомнить в котором из них бабушка хранила коробку с фотоальбомами. Краем глаза я скользнул взглядом в коридор: зеркало все также завешано и признаков жизни не подает. Вскоре вспышка озарения пронзила меня: точно, она же всегда хранила фотографии на самой верхней полке у окна – еще просила меня их достать, ибо сама не может, а на табуретку вставать страшно. Чуть ли не бегом, почти расплескивая чай из кружки, я метнулся к нужному месту, попутно бросив печальный взгляд на серую хмарь за окном. Одной рукой выудить и достать коробку – судя по виду куда старше меня – с несколькими килограммами воспоминаний не удалось, а потому я, поставив кружку на подоконник, принялся выуживать коробку, словно строптивого кота. Но коробка действительно оказалась строптивой – или, скорее, слишком старой – ибо ее дно не выдержало и окатило меня тяжелеными фотоальбомами (благо хоть они были в обитых мягкой тканью обложках) и целым ворохом бездомных фотографий. Сквозь глухое «бум» падающих альбомов и шелест сотен старых фотографий я услышал и пугающий звон бьющегося стекла. Словно в подтверждение моих опасений, спустя миг после окатившего меня душа из коробки носок напитался чем-то горячим – бледно-коричневая лужа чая из разбитой вдребезги кружки растекалась по паркету, угрожая уничтожить бесценные осколки прошлого. Резким движением ноги я отпихнул горку фотографий в сторону, словно дворник сгребает опавшую листву, спася тем самым все, кроме одной, фотографии – ее пришлось выловить руками у самой кромки лужи. Верхний левый уголок уже размяк и терял свою четкость, но общая картина осталась без изменений, и, признаться честно, я фотографии эти видел за всю свою жизнь, должно быть, тысячу раз, но эта… ее я видел впервые! Лето. Старый дедушкин «Жигуль». Он на месте водителя, на лице его типичная улыбка как у Гагарина. Они приехали на пикник – должно быть, на озеро – на заднем сидении в распахнутой двери сидит… нет, не бабушка – другая женщина, я ее не знаю. А где бабушка? Должно быть, она и фотографирует! Я живо представил себе эту картину: казалось, что я даже слышу крики озерных чаек. То был погожий день, теплый, но он уже близился к концу и бабушка решила запечатлеть нас – дедушку и её лучшую подругу, свидетельницу с их свадьбы, на фото – как раз свет от закатного солнца такой красивый. Я никогда не видел эту бабушкину подругу, но почему-то мне хочется назвать ее Светой… может, тогда видел? Давно в детстве, а после смерти дедушки они, быть может, перестали общаться… или тетя Света тоже умерла? Фотография была сделана на один из «новых» фотоаппаратов, где дата отсвечивалась на самом проявленном фото вплоть до минуты – то был день пропажи дедушки… Сама собой проступила на лбу испарина. Руки, онемев, выронили фото, но я все еще не отдавал себе отчета – в чем причина подобной реакции? Вроде бы, бабушка рассказывала, что они в тот день ездили на озеро? Вроде бы… Из кухни раздался шипящий звук, повеяло горелым, и я вмиг вспомнил про пельмени. Эх, талант к кулинарии оставил меня на этот день: вода выкипела наполовину, а сами пельмени намертво присохли ко дну комком склизкого теста и пряного подобия мяса. Но даже от вида подобной неаппетитной кучи хтонического месива живот прорезало чувство голода, а рот переполнился слюной. «Ладно, с кетчупом будет посъедобнее…» – грустно подумал я и ушел обратно в зал, прихватив пачку соуса. Зеркало всё так же не подавало признаков жизни. Позавтракав далеко за полдень, даже скорее всего вечером – не имел привычки следить за временем – я принялся наводить порядок, собирая фотографии в, за неимением коробки, пакет и аккуратно убирая осколки взорвавшейся кружки в мусорку. Пока я собирал все эти старые осколки прошлого, я вновь удивлялся тому, что та самая фотография, сделанная в день исчезновения дедушки, не попадалась мне ни разу, ибо я мгновенно вспоминал каждую из других фото и рассказ бабушки о них, но не о том злосчастном, сделанном на закатном берегу! Я решил, что нужно отвлечься от этой чертовой фотографии! Забыть о ней и о том улыбчивом мужчине, так похожим на меня и смотрящим на меня своим немигающим взором сквозь года. Словно то фото было не фото, а… зеркало… Лишь поразила меня эта паническая мысль, как я кинулся в коридор – штора на зеркале чуть качнулась от дуновения ветра, что я принес с собой… а, может, и не от ветра?.. «Так, стоп! Успокойся!» – мысленно промолвил я, пытаясь вернуть самообладание, но голова не слушалась, а руки и ноги дрожали. По спине пробежал холодок, а затылком я ощутил то самое необъяснимое чувство, словно кто-то смотрит тебе в спину. Но позади меня никого не было, либо этот беззвучный «некто» был куда проворнее меня и скрылся, если такое вообще возможно: предо мною был лишь сумеречный провал, ведущий в кухню, из которого выступали очертания холодильника и краешек стола. В попытке унять дрожь, словно та была вызвана холодом, я обнял себя за плечи и продолжал вглядываться в сумерки кухни, стараясь заметить малейшее движение – не показалось же мне? Не схожу же я с ума? А ведь подобная «чуйка» меня никогда не подводила! Раздался шелест. Кто-то копался на кухне. Мыши? Дом, конечно, старый, построенный еще в первые годы существования завода, и живности за эти годы в нем развелось полным-полно, но бабушка всегда была чистюлей от бога, да и я никогда не видел ни мыши, ни таракана в ее доме. Я не сходил с места, не решаясь зайти в кухню и развеять все свои сомнения, да и шелест после этого разового проявления прекратился… но вновь вернулся знакомый запах, заставивший меня закашляться – настолько он был резким и густым. Я прикрыл рот, словно стесняясь кого-то, и понял, что уже давно не обнимаю самого себя в жесте испуга, но все еще ощущаю руки у себя на плечах… и я стою спиной к зеркалу… и шелест был не из кухни – это упала чертова занавеска! Все же сталкивались с тем, что в квартире вашей что называется «вышибает пробки»? Вот я себя почувствовал в тот момент именно такой пробкой: меня вышибло. Резким напором кровь ударила мне в голову, вмиг обострив все чувства, а после бесконечно долгого мгновения осознания я упал в беспамятство. А потом я увидел это: тот самый вечер на озере, ЕГО глазами! Фотографировала действительно бабушка – я узнал ее по тем фотографиям, что запечатлели ее молодой, такую похожую на маму, разве что чуть полнее и ниже ростом. И я увидел ту женщину, красивую как роза в оранжерее и что так странно смотрела на меня… на него. С именем я угадал – ее действительно звали Света и она действительно была, судя по тому, как они с бабушкой обменивались шуточками, ее лучшей подругой. Но Света не переставала ни на миг стрелять на меня взглядом – игривым и порочным, словно играя с огнем у всех на виду. Дура! Вечером Вера устроила скандал. Она видела, ВИДЕЛА эти недвусмысленные взгляды, эти игривые намеки и нотки в словах и жестах Светы. Ох, дура, влюбленная дура – вроде четвертый десяток, а мозгов, как у малолетки! Или этой игре напоказ были тайные мотивы? Неужели она и хотела показать Вере, что сумела переиграть ее и… увести меня? Но это было ничего серьезного – просто спустить лишний пар, мягко говоря – или Свете был важен сам факт? Ох, дура… Причитая про себя на нехватку мозгов в этой якобы «подруге», я и не заметил как Вера, вся в слезах и содрогающаяся в истерике, схватила со стола кружку с чаем – одну из тех стеклянных, из Венгрии – и ударила меня наотмашь да так, что треснул зуб и хрустнула челюсть. Я, конечно, крепкий мужчина, но не ожидал подобного удара, витая где-то в облаках и потому не смог ни уклониться, ни подготовиться к нему. В голове зазвенело, ноги стали чуть ватные и не удержали меня – я повалился на пол. Но до пола не долетел, точнее не сразу, столкнувшись по пути с чем-то острым и твердым – должно быть уголок трюмо в коридоре. Еще один хруст, теперь в шее. Теперь все тело словно стало не моё, а сам я лежал, не чувствуя ничего кроме горечи от совершенной ошибки – я попался в ловушку мстительной, обиженной «подружки» и стал её жертвой. Вера склонилась надо мной, кружка вылетела из ее рук и, должно быть, со звоном разлетелась об паркет – я уже не слышал этого, как и всего остального. Она плакала, держа мое лицо у себя в ладонях, и я читал у нее по губам «прости», «я люблю тебя» и «не уходи», но было поздно – картинка реальности выцветала желтыми пятнами, словно старая фотография. А потом я вновь увидел ее. Она стояла в кромешной тьме, подсвеченная огнями десятка свечей – лицо ее было серьёзным и каким-то мрачно-таинственным. Я хотел ее обнять, сказать как люблю ее и что я здесь, моя дорогая Вера, хотел извиниться за ту боль, что я причинил ей… но она меня не слышала, да и я был заперт в этом проклятом мире – так похожим на мою родную квартиру, словно отражение в зеркале. Разве что погода никогда не меняется – вечная серо-стальная хмарь одного из зимних вечеров, когда день неотличим от вечера. И вместо телевизора зеркало, в котором картинки сменялись одна за другой – Вера в этих картинках становилась всё старше, а дочка с мужем навещали ее все реже, разве что внука не забывали отправлять на выходные да на летние каникулы. Эх, должно быть пьянствуют да веселятся, а дитя пускай с бабушкой посидит! Я бы им… потом я увидел себя: моложе лет на двадцать, но… себя! Я зашел домой, постоял на пороге с секунду, словно парализованный, а после разрыдался в три ручья да так самозабвенно, что на колени упал. Меня сразу потянуло к этому зазеркальному «мне», хотелось его обнять и успокоить, хотелось перенять его боль, стать им. Но лишь завидев меня, зазеркальный близнец тут же поспешил завешать меня какой-то тряпкой «Это что, наша кухонная штора?» – вопросил я сам себя. Но шторе недолго суждено было скрывать от меня чудесный мир зазеркалья, и я снова увидел его: я был испуган и даже не заметил, как, взмахнув рукой, скинул закрывавший мне обзор на ту сторону. Другой я был напуган, точно дворовой кот при виде гончей, и мне хотелось как-то вновь помочь этому бедняге и, понимая, что это бесполезно, протянул навстречу себе руки, но… впервые за всё то время, что был я заточен в проклятом мире, я сумел покинуть его! Я коснулся его! Коснулся себя! Стал им! И страх отступил… Это была вновь моя квартира. Увы, Вера умерла, и ее пару дней назад похоронили – осознание того как-то само собой появилось в голове. Но я жив, я молод и, улыбнувшись своему отражению, я сказал: «Я больше не боюсь зеркал!»