Живая петля

Москва провела его слепым теплым дождем и едва успевшей показаться на нежно-голубом небе радугой. Сидя в поезде, Вова устало стряхивал с плаща капли воды и пальцами выжимал промокшие волосы, пока за окном приветливые новостройки сменялись громоздкими сталинками и вели к выезду из города. Впервые за — Вова прищурился, считая — шесть лет он покидал столицу, чтобы вернуться на малую родину. Своим домом он перестал считать это место давно, но тупая тоска по юношеству и по семье тянула его назад. Возможно, даже на дно. Потому что, поддавшись этой тоске, Вова согласился на работу в родной Казани вместо того, чтобы продолжить работать в московской клинике. Его, как ценного сотрудника, надолго не отпускали — всего на полгода, до июня. Он дерганно ответил согласием на предложение главврача, чтобы не дать себе время передумать. Передумывать, на самом деле, было из-за чего, но Вова стойко для себя решил, что бегать от неизбежного всю свою жизнь он не собирался. Шести лет вполне хватило. Спалось под мерный стук колес на удивление спокойно. Вова помнил, как ехал в Москву впервые. В кармане было сто пятьдесят рублей из заначки отца, напутственные похлопывания по плечам до сих пор ощущались на коже, а злость разъедала еще почти детское сердце. Вове было восемнадцать. Он тогда не сомкнул глаз ни на минуту, все вглядывался вглубь ночи и вытирал липкие слезы с щек. Вова плеснул себе в лицо ледяной водой из-под крана, чуть покачнувшись вместе с вагоном. Из отражения заляпанного зеркала на него смотрел отдохнувший румяный с лохматой копной светлых волос омега, и Вову свой внешний вид вдохновил. Он несмело улыбнулся сам себе, подбадривая, обещая, что все будет хорошо. В дверь настойчиво постучали, и Вова, взглянув на наручные часы, хлопнул себя по щекам и, собрав свои вещи, вышел к гулу тамбура. Протиснулся между очереди из заспанных людей, опирающихся на стены, и попросил у пытающейся разбудить его соседа проводницы чай. До прибытия оставалось чуть больше сорока минут, и Вова с замершим дыханием рассматривал смазывающиеся деревья и бескрайние поля, ожидая, когда они начнут сменяться на до боли знакомые здания. Увидеть их было боязно, но очень желанно. Только сейчас, чувствуя стянувшее горло в железных тисках волнение, Вова понял, как больно было отрывать от себя родной город. Вернее, себя отрывать от него. В восемнадцать лет его слепило злое желание доказать всему миру, что он не станет расплачиваться за чужие ошибки, что его будущее нельзя похоронить в ворохе судов и приговоров, и оно сильно притупляло ноющее чувство в груди. Сейчас обида из открытой раны превратилась в безобразный, но все же рубец — перестала болеть. Вова мотнул головой, стряхивая воспоминания и вместе с ними чувство жалости к себе. К беззащитному маленькому себе, которого котенком слепым исключили из университета и чуть с грязью не смешали из-за… — Ваш чай, — проводница с тихим стуком поставила перед ним стакан с кипятком и рядом положила крепко пахнущий травами пакетик. — Спасибо, — кивнул омега и опустил глаза на запястье: большая стрелка часов неумолимо приближала его к казанскому вокзалу. День для первой половины октября стоял холодный, и Вова почувствовал это, как только в распахнутом плаще и с небольшой дорожной сумкой спустился на перрон. Ветер трепал не укрытые шапкой волосы и хлестко бил по лицу, мешая выискать в лицах собравшейся толпы родные. Омега спустился на платформу, рукой убирая с глаз пряди волос. Он успел увидеть только голубую куртку перед тем, как к нему бросился Марат, едва не снеся с ног и заставив уронить кожаную сумку на пыльный асфальт. Вова, опустив ладони на чужие плечи, пока его сжимали в крепких объятиях, почувствовал укол вины: когда он последний раз видел брата, тот едва доставал ему до локтя, будучи мелким восьмилетним сорванцом. — Привет, — шепнул он в покрасневшее от холода ухо, и Марат, уткнувшись в его шею, судорожно вздохнул, — я скучал, Маратик. — Я тоже, — буркнул альфа и отстранился, все еще не убирая рук с Вовы, — ты повзрослел. — Я постарел, — усмехнулся Вова, — а вот ты, да, повзрослел. Возмужал, — и аккуратно хлопнул по мальчишеской щеке с редкой щетиной. Марат отпустил его, растянув губы в улыбке и, сняв с себя модную кепку с орлом и тремя большими латинскими буквами, надел ее на Вову. — Э нет, Маратка, — рассмеялся омега, — не положено комсомольцу такие шмотки носить. Ты разве еще не вступил? Марат сконфуженно принял кепку обратно и хотел что-то сказать, но его перебил отец, заставив этим недовольно поджать губы. — Дай-ка мне на сына взглянуть, — отец придирчиво осмотрел его лицо, обхватив ладонями, — красавец! — восторженно заявил он и притянул к себе, обняв за плечи. Вова прикрыл глаза, позволив себе раствориться в моменте. Возможно, зря он переживал и не был так долго дома. Сейчас ему было хорошо и тепло точно в районе сердца. В квартиру омега поднимался медленно, лишь иногда подгоняемый Маратом, пока отец парковал машину в другом дворе. Вове только поверхностно объяснили, почему ее нельзя было теперь, как раньше, под окнами оставить, и он махнул на это рукой. Потом, может, еще спросит. — Вов! — крикнул Марат с пролета выше, — ты где там? — Иду-иду, мелочь, — отозвался омега, но ходу не прибавил. Перед глазами крутились картинки того, какой их квартира была в декабре тысяча девятьсот восемьдесят третьего. В день, когда Вова в ней был в последний раз. Тускло мерцали гирлянды, пахло мандаринами и пыльными елочными игрушками, а на плечи давили выразительное отцовское молчание и сочувственный взгляд Диляры. Вова с тех пор к Ному году относится хладнокровно. Марат нетерпеливо топтался возле двери, когда он поднялся на их этаж. — Давай! — поторопил альфа, — я отсюда слышу, как пахнет, а мне с утра ничего есть не давали. «Это на приезд Вовы», — перекривлял он Диляру, — хуже, чем на Новый год, чесслово. — Цыц! — в напускной строгости сказал Вова и шлепнул Марата по козырьку его кепки. Тот в отместку нажал на кнопку звонка, не давая омеге больше времени на раздумья. Дверь открылась почти сразу. — Володь… — выдохнула Диляра и раскрыла руки приглашающе. Вова улыбнулся и прижался к ней в объятия, чувствуя почти забытый сладкий запах ее духов. — Как доехал? — уточнила женщина, поправляя завитые локоны, когда он отстранился. — Хорошо, — кивнул омега, — только есть хочется. — Конечно! — Диляра хлопнула в ладоши, — проходите вдвоем, руки мойте и за стол. Я много вкусного наготовила. Марат, уже стоявший на низком старте, пронесся в ванную, пока Вова, качнув головой, стаскивал верхнюю одежду. — Непоседа такой, — нежно усмехнулась Диляра и скрылась в кухонном проеме, шаркнув тапочками по паркету. Вова огляделся вокруг и глубоко вздохнул: в воздухе не витал запах мандарин и хвои, но это было единственным, что отличало их квартиру от его последних воспоминаний. Вместо ванной он прошел в свою пустующую комнату. Кровать была заправлена свежим бельем, а лакированный шкаф со скрипучими дверцами и плакаты тогда еще мало известной «Кино» на стенах до сих пор хранили память о его бессонных ночах: то из-за учебы, то из-за слез. Омега рукой провел по наспех вытертому письменному столу, открыл верхний ящик, где все еще пылились его старые конспекты. Там, под ними, Вова помнил, лежало его неотправленное письмо. «Ты рушишь мою жизнь, а я продолжаю тебя любить». Вова с силой захлопнул ящик. Посмотрел на свои руки, зацепившись взглядом за единственное, от чего ему не хватило духу избавиться. Кольцо на среднем пальце — золотое с небольшой инкрустированной стекляшкой. И со старательной гравировкой на внутренней стороне, о которой омеге вспоминать особенно невыносимо было. Поэтому кольцо и не снимал — чтоб лишний раз ее не видеть. Входная дверь хлопнула — пришел отец. Вова знал, что Казань отличалась от его воспоминаний о ней, как и квартира, только в маленьких деталях. В Казани теперь не было его. Скорее всего, остался там, в бескрайнем Казахстане. И Вова не знал, радовало его это или огорчало. Хотел бы он хотя бы еще раз глаза в глаза столкнуться человеком, изломавшим его судьбу и честь? За ответ, четко сформировавшийся в голове, омега себя почти ненавидел.

***

— Так ты к нам не навсегда? — удивленной выдохнула Диляра, накалывая очередной кусочек запеченой утки на вилку. — Нет, — Вова вытер жирные руки о постеленную на его коленях салфетку, — я бы не очень хотел менять столицу на Казань, если честно, — улыбнулся он. — Ну это правильно, конечно, — согласилась Диляра, — хоть так и нельзя говорить, наверное, — она полушутливо прикрыла ладонью рот, — Я в любом случае очень рада, что ты приехал. Хоть и на полгода, — сделала глоток вина, — за это время многим людям можно помочь. — Я здесь больше не как практикующий хирург нужен, а как принимающий практики у студентов. В нашем районе, кстати, работать буду. Марат, услышав это, поднял от своей тарелки глаза, прищурившись. — Ой, — сказала Диляра, — аккуратней смотри здесь. Допоздна не давай себя задерживать, а то у нас тут…неспокойно бывает. — Неспокойно? — удивленно переспросил Вова. — Ты мне мальчика не запугивай, — отец откинулся на спинку стула, — нормально у нас все. Шпана балуется бывает, но так, пустяки. Ты же достаточно умный, чтобы не играть в азартные игры на деньги и не садиться в чужие машины? — Достаточно, — кивнул омега, чувствуя, как от этого разговора становилось не по себе. — Тогда все с тобой хорошо будет, сынок, — подмигнули ему. Вова улыбнулся в ответ, сбитый с толку. Он никогда не был из робкого десятка, но и иллюзий насчет бандитов не питал. В этих людях злость с рождения, и в жестокости поэтому все равны: и шпана, и взрослые. А ему, как медику, всякое посягательство на жизнь и здоровье было противно. После чая, когда за окном стояла почти ночь, Вова вызвался помыть посуду, настаивая на том, что Диляре нужен отдых. Искренность в его намерениях, конечно, была, но ему также мало хотелось возвращаться в комнату, ложиться в холодную постель и в тишине оставаться один на один с мыслями, бесконечно возвращающимися к прошлому. Маратка тоже остался на кухне, засуетившись вокруг стола, собирая грязные тарелки и приборы. Диляра рассыпалась в благодарностях и, сняв в розовую клеточку фартук, радостно ушла смотреть новую серию сериала по телевизору. — Вов, — едва не шепотом позвал его Марат, когда услышал, как закрылась дверь в зал. — М? Говори громче, — отозвался омега сквозь шум воды. Вместо того, чтобы выполнить его просьбу, Марат с недовольным лицом закрыл кран. — Малой! — Тихо, Вов, — альфа вытащил из его рук мочалку и отложил в сторону, пачкая мыльной пеной столешницу, — это серьезно. Вова вопросительно приподнял бровь. — Насчет того, что сказала за ужином Диляра, — продолжил Марат, — ты это, реально осторожно ходи. Отец многого не знает, еле согласился гараж снимать для машины. Но я, — он ткнул указательным пальцем себе в грудь, выдержав паузу, — тебе говорю, что время сейчас опасное. Особенно для незанятых омег. — Чего, блять? — судя по тому, как перепуганно округлил глаза Марат, Вова возмутился слишком громко. — Слушай, Вов, я не знаю, как там у вас в Москве, но здесь улицы живут по понятиям и милиции не подчиняются. — По каким, блять, понятиям? — зашипел омега. слова брата свалились, как снег на голову. Понятно давно было, что страна переживала не самый лучший момент, но то, что разбой так укоренился в советских городах, Вова принять как данность не мог. Он был комсомольцем, и десять лет как растился в лучших традициях партии, согласно которым правосудие являлось залогом счастливого советского общества. — По тюремным, что ли? — По уличным, — хмыкнул Марат, — и эти понятия иногда бывают жестокими по отношению к тем, кто не с улицей. — Ко всем, кто не бандит, значит? — Я тебя предупреждаю, чтоб уберечь, — Марат склонил голову к плечу, — я ничего изменить не могу. Мне, думаешь, самому это нравится? Меня совсем не так воспитывали. — Хорошо, — Вова расслабил лицо, пытаясь совладать с резкой вспышкой агрессии, — извини, Маратка, я просто к такому укладу жизни не привык, поэтому удивляюсь. Спасибо, что рассказал. — Правила простые, — кивнул Марат, — не ходи в гаражи, там всегда ошиваются всякие, по темноте не гуляй, — он по очереди загнул два пальца, — и не груби даже самым наглым, потому что они, скорее всего, пришитые. — Куда пришитые? — Ну, к группировкам, — объяснил альфа, — а че, в Москве совсем такого нет? — Не сталкивался, — честно ответил Вова, — гулять вечером можно, милиция всегда на страже порядка. Марат кивнул. — И это, — вдруг сказал он, когда Вова, подумав, что разговор окончен, снова включил воду, — к слишком хорошо одетым альфам и, тем более, на машинах тоже с осторожностью. — Это, я так понимаю, самые крепко пришитые? — невесело усмехнулся омега. Марат ничего не ответил, вновь занявшись вытиранием крошек со стола. Вова, следя за собственными руками, намыливающими очередную тарелку, думал, что все же соглашаться на работу в Казани было плохой идеей. Не только из-за неприятного, отдающего горечью, как плохой табак, собственного прошлого, но и из-за того, что, как оказалось, настоящее города погрязло в том, от чего он бежал.

***

Собираясь на работу в шесть утра, когда солнце только-только показывалось из-за крыш домов, Вова продолжал думать. Это утро было похоже на все те, когда он нехотя разлеплял глаза в школу. Глупая ностальгия затопила его с головой, не давая сделать и глотка воздуха. Шептала в ухо, что тогда, много лет назад, было так легко и хорошо, беззаботно, как больше никогда не будет. Омега уселся на пружинистую кровать, что недовольно крякнула под его тяжестью, вздыхая. К черту все. Пора перевернуть надоевшую последнюю страницу длинной, нудной главы, если уж вырвать ее — никак. В больнице его встретили радостно — можно даже сказать, с почестями. Подарили букет из трех белых роз и бутылку отечественного шампанского. Вова улыбался, принимая подарки и теплые слова приветствия, а сам вглядывался в знакомые лица. Вот баба Тоня, например, весь жизнь проработавшая в их больнице санитаркой. Он ее помнил с малых лет, когда с мамой на приемы к педиатру ходил. Болтал ногами на лавочке в коридоре, пока она ругалась на занесенную грязь, проходясь по подряпанному полу шваброй и больше ту грязь размазывая, чем вытирая. Женщина приветливая такая, добрая, всегда с улыбкой на лице и припасенным неспешным анекдотом. Подошла к нему, приобняла за плечи. — Такой ты молодец, Вовка, — обнажила чуть кривые зубы с парой золотых протезов в верхнем ряду, — в люди выбился, уважаемым человеком стал. Вова кивнул, соглашаясь, и зубы сжал до легкой дрожи в челюсти, чтоб не выплюнуть то, что мечтал ей шесть лет сказать. «Сдохни». Память человеческая — необъяснимая и странная. Изученная даже не наполовину. В ее возможностях стереть сознание под чистую. Но на желание забыть то, что мучает годами, она только беспомощно разводит руками. Вова торопливо сбежал по подъездным ступенькам, прижимая к себе незастегнутый портфель и на ходу надевая шапку. На улице гололед и сугробы по колено, а автобус уезжал через семь минут. — Ой, — обронил омега, когда из кармана вывалилась последняя украденная у папы сигарета. Вова ее поднял с присыпанной песком дорожки, сдул снег и снова в куртку засунул. Торопливым шагом поспешил к остановке. Фонари еще горели в предрассветных сумерках, а холодный ветер, путаясь меж домов, недобро завывал, хлестал по щекам. — Ты погляди! — послышалось сзади, и Вова хотел было оглянуться, да только времени совсем не было. Снег захрустел из-за чьих-то стремительно приближающихся шагов, и Вова, поняв, что окликнули его, все-таки повернул голову на звук. За ним бежала запыхавшаяся баба Тоня с тяжелой дамской сумкой наперевес. — Баб Тонь, случилось чего? — спросил он, поднеся руки к лицу и выдохнув на них теплого воздуха. Варежки дома забыл. — А то я на автобус опаздываю. — Ишь, — тяжело выдохнула женщина, остановившись, — какой деловой, а! Говорила она недовольно и громко. Вова поморщился. — Ходит тут, делает вид, что ничего не было, — продолжила она, сдвинув редкие брови к переносице, — что он — цветочек невинный, будто весь район уже не знает, какая шалава у нас живет! Омега от удивления застыл, как вкопанный. — Знаем мы, с кем ты путался. С зеком, вот с кем! — баба Тоня схватила его за рукав куртки, — а теперь что? Посадили хахаля твоего, некому защищать. Мы тебе устроим сладкую жизнь, Вовочка! Ни папа твой, никто тебя не отгородит. Нам в городе зековские проститутки не нужны. — Какие проститутки? — оторопело переспросил Вова, вглядываясь в морщинистое лицо, изказившееся в злой насмешке. — Такие, как ты, — крикнула женщина, словно представление на публику разыгрывая, — ведомо, перед кем ты ноги раздвигал! Ну, теперь тебя люди добрые научат по правилам жить. Тебе не в институте, а в публичном доме, прости Господи, место! Омега неверяще хлопнул глазами. Не мог в голове уложить, что похожая на божий одуванчик, приличная женщина ему такое сказать могла. Ноги раздвигал, проститутка… Вова никогда! Он любил — не того человека, возможно, да, но до грязи не опускался, честь свою не пятнал. — Слышишь меня, а, потаскуха? — баба Тоня дернула его за куртку, привлекая внимание. Смотрела зло, с ненавистью, от которой у Вовы сердце в испуге быстрее забилось. Так на убийц смотреть должны, на насильников. А он не заслужил. — Я пойду, — тихо сказал он, раздавленный, и попытался освободить руку. — Иди-иди, — усмехнулась женщина и, помедлив совсем немного, на него плюнула. Буквально. Слюна попала на куртку, растекаясь уродливым пятном на нагрудном кармане. Баба Тоня хмыкнула и, оглядев его с ног до головы, развернулась и медленно пошла в сторону больницы. Вова опустил взгляд на мокрое пятно и почувствовал, как земля уходит из-под ног. Горячие слезы собрались в уголках глаз, из-за чего ветер, не успокаивающийся ни на минуту, стал колоться еще сильнее. На автобус он тогда опоздал. Стоял на остановке, меж дрожащих пальцев держа сигарету и наблюдал, как колеса машин превращали белый снег на дороге в черное месиво. Он себя тем снегом чувствовал. Баба Тоня отошла, не дождавшись ответа, и Вову тут же перехватил новый главврач. Взял под руку, уводя за собой. — Мы очень рады, что вы к нам приехали, — сказал он, ведя его вдоль коридора, — покажу вам нашу операционную. Вы как в городе обустроились? — Хорошо, — Вова рассматривал свежеокрашенные стены, — я родом отсюда. Из этого района. — Правда? — удивленно глянул на него врач, и омега согласно угукнул, — замечательно! Тогда вы, наверное, знаете, что в нашей больнице операции редко проводят, всех обычно в областную направляют, — дождавшись утвердительного кивка, он продолжил, — в таком случае, надеюсь, вас не затруднит в обычные дни принимать пациентов? Персонала жутко не хватает, а практика у студентов начнется только в ноябре. — Не затруднит, — ответил Вова, когда его подвели к белой высокой двери с чуть криво прибитой табличкой «операционная» и написанной красной краской надписью «вход только для персонала». — У нас обычно поступают в травмпункт и бабушки с жалобами. — Ну, швы накладывать я умею, — усмехнулся омега, проходя в дверной проем — да и от давления препараты выписывать. Так что справлюсь, … как вас по отчеству? — Рустам Айдарович. — Справлюсь, Рустам Айдарович. Главврач ему улыбнулся и обвел помещение руками: — У нас скромно, но стерильно. От московских сильно отличается? Вова бегло осмотрел слепящую белизну операционной. Стол, лампа, два рукомойника у стены и закрытый на ключ шкаф наверняка с инструментами. — Один в один, как в Москве. — Стараемся, — довольно сказал Рустам Айдарович, — пойдемте кабинет ваш покажу и побегу к пациентам. Кабинет Вове выделили на втором этаже, прямо под операционной, откуда они спустились. Небольшой, но на с видом на парк и даже с батареей. Обычно те только в коридорах, а у него прямо под окном. Продуваемым, правда. Рустам Айдарович его бегло ознакомил с правилами заполнения документации, сказав, что по ходу дела разобраться будет многим легче, и, по-свински, по мнению Вовы, предупредил, что теперь все с пациенты с острыми жалобами — его. О таком ни они не договаривались, ни в Москве его не предупреждали. Но делать было нечего. За весь день к нему действительно приходили одни бабули с жалобами на высокое давление. Но больше поболтать. Вова за считанные часы был ознакомлен с главными сплетнями района, и, к его сожалению, то, о чем за ужином говорила Диляра, в реальности оказалось еще хуже. — У нас тут, знаешь, беспредел, — грузно вздохнула Валентина Ивановна, пока омега листал ее медицинскую карту, читая диагнозы, — вот недавно, с месяц назад, ограбили видеосалон. Его держал мой коллега, в школе вместе тридцать девять лет проработали. Столько он копил на видеомагнитофон этот, все связи легальные и, что уж греха таить, не очень подключил. Неделю проработал всего, — женщина сняла с шеи шарфик, принялась руками обдувать раскрасневшееся лицо, — жарко здесь. — Лучше, чем холод, — усмехнулся Вова и, поставив штамп на направлении, поднял глаза, — а с видеомагнитофоном что случилось? — Да как что? — Валентина Ивановна приняла из его рук бумажку, — украли. Пришли к нему бандой из сопляков, избили и обчистили. Еще и из кассы деньги выгребли. Вот так и попал Игорь Адырович в просак. — А милиция? — удивился омега, — неужели заявление не написал? — Написал, — подтвердила женщина, — там искать даже никого не надо, он их всех по именам знает. У одних родителей учил, другие сами у него в классе были. А толку-то? Кормят обещаниями, но ничего не делают. Мы давно уже уяснили, что надеяться только сами на себя можем. Ее слова кольнули его в преданное комсомолу сердце. Столько лозунгов, громких слов, наставлений на веру в благой коммунизм, пока люди, оказывается, сами на себя пеняют, не ожидая помощи от уполномоченных властью. В Москве меж комсомольцев, после собраний, ходили жуткие, пробирающие до костей теории о скором развале коммунистической партии. Особо смелые шептали, что страна сменит политичский курс на капитализм, станет союзником Европы. Один из альф, модный, в джинсах, от которого всегда сладко пахло заграничными жвачками, сказал, что даже его папа-дипломат не отрицал такого исхода событий. На него тогда накинулись с расспросами, но он умело от них отбился, оставив после своих слов тихий неразборчивый галдеж и флер недосказанности. Вова злым языкам не верил, храня в груди священную комсомольскую правду. И теперь слушать то, что ее опровергало, стало еще невыносимее. В восемь часов, когда фонари уже светили во всю, он закончил положенный дневной отчет и засобирался домой. Голова неприятно гудела то ли от количества пациентов, что как снег на голову свалились, то ли от беспокойных мыслях, где все еще крутились слова Валентины Ивановны и того альфы, Андрея, кажется. Марат топтался возле главного входа и, завидев Вову, ловко выкинул сверкнувшую в темноте сигарету в лужу. — Куришь? — сощурился омега. Марат отрицательно махнул головой, но под пристальным взглядом все же сознался с виноватыми глазами спустя несколько секунд. — Только бате не говори. — Я своих не сдаю, не ссы, Маратка, — Вова шутливо пихнул его в плечо, — угости одной, а? Последние в поезде выкурил. Альфа полез в карман куртки и достал оттуда две. — На утро тоже. — Хорош, негодяй! — Вова рассмеялся. Все-таки дети очень быстро растут. Вчера он бегал по двору с пацанами в войнушки, а сегодня, вот, сигаретами делится. — Ты чего тут делаешь вообще? — спросил, сделав затяжку. — Тебя встречаю, — просто ответил Марат. — Это я вижу. А зачем? — Затем. — Защищать меня будешь? — смешливо спросил Вова, выдыхая дым нахмурившемуся альфе в лицо. — Да, — твердо. В квартире стояла тишина, когда они зашли. Точнее, зашел Вова, потому что Марат остался за порогом, в подъезде. — Чего замер? — шепотом, отчего-то боясь потревожить тишину, спросил омега. — Мне по делам, буду к десяти, — кинул Марат и, заглянув в коридор, чтоб убедиться, что родители их не видят, попросил: — дашь яблоко? Голодный жуть. Яблок не оказалось, поэтому Вова принес ему из холодильника два маленьких толстых огурца. Марат скептически поднял бровь, но все же их взял, откусил один, второй спрятал в карман к сигаретам и, кивнув в благодарность, сбежал по лестнице, громко топая. Диляры дома не было, а вот отец сидел за документами в зале. — Чего сидишь, пап? — Работаю, — ответил он, — как первый день? Вова пожал плечами. — С бабульками общался, хорошие женщины. Отец поднял на него взгляд и усмехнулся. — Хорошие до первой сплетни, — назидательно, — Марат ускакал уже? — Так ты в курсе? — чуть повысив голос, переспросил омега, — меня вы до шестнадцати в шесть вечера загоняли. — Перестали загонять и что? — отец переложил лист с одной стопки в другую, оставив на нем размашистую подпись, — привело это к чему-то хорошему? Вова невесело хмыкнул. Ожидаемо, но от этого не менее болезненно. Даже самые близкие люди не спешат прощать ошибки. Пусть они и не твои. Вова вспомнил, как подобные брошенные будто невзначай сухие фразы выбивали из него весь воздух, доводя до захлебывающихся рыданий в ванной, когда он держал отцовское лезвие и сквозь слипшиеся ресницы и судорожные вздохи смотрел на ярко-голубые выделяющиеся на контрасте с белой кожей вены. Тогда он не решился. Дал себе шанс. И шансом этим воспользовался, поэтому, сейчас, спустя годы, ни одним мускулом не дрогнул, когда ответил. — Конечно. У тебя сын МГУ закончил. Раны на душе он теперь предпочитал зализывать в одиночестве и так, чтобы об их существовании никто не знал.

***

За две недели Марат только один раз сказал, что не сможет его встретить. Сегодня. — Аккуратно только, помнишь? — как маленькому, выдал поручения альфа, — слушай, а, может, тебя проведет кто? Нет там у тебя ухажера никакого? Вова закатил глаза. — Маратка, два квартала я и сам смогу пройти. Марат посмотрел на него долгим, тяжелым взглядом. Медленно, будто бы недоверчиво, кивнул. Днем к нему едва не под руки привел бабушку пацан лет пятнадцати. Светлый такой, с большими перепуганными глазами и смешной шапкой. Вова помог ему усадить вздыхающую с тяжелым свистом бабушку на стул. — Что у вас? Почему скорую не вызвали? — Так быстрее, — парень стащил с бабушки шапку, развязал небрежно накинутый на шею шарф и расстегнул пуговицы длинного пальто, — не знаю, со школы пришел, а она лежит на диване, тяжело дышит и не р-реагирует ни что, — видно было, что он старался держаться, но волнение брало вверх, вырывая из него дрожь в голосе и высокие, надорванные гласные через раз. Омега обхватил пальцами подбородок пожилой женщины, приподнял ее лицо, чтобы осмотреть. Глаза моргали, реагировали на свет, судя по сузившимся зрачкам, но дыхание и вправду было излишне тяжелым, будто из последних сил. — Повышенное потоотделение есть? — Да, — сипло ответила бабушка и тут же зашлась сухим кашлем. — Есть подозрение на сердечную недостаточность, — поджав губы, констатировал Вова, — тебя как зовут? — Миша, — перепуганно дернулся мальчик. — Так, Миша, дуй в другой конец коридора, там пара каталок стояла, вези одну сюда. Миша растерянно моргнул, не зная, куда себя деть. — Давай быстро! — гаркнул омега, и пацан сорвался с места. Вова снял с женщины верхнюю одежду, когда услышал, как железный бок каталки ударился об дверной косяк. — Аккуратненько, — шепнул он, закидывая чужую руку себе на плечо, чтобы вывести бабушку в коридор. Там ее подхватил Миша, и совместными усилиями они бережно ее уложили. Дышала женщина все еще тяжело, ей явно не хватало воздуха. — Вы как ко мне попали? — дернул головой Вова, смахивая челку с лица, — надо было ближайшую медсестру найти и сразу ее в неотложку. — Нас медсестра к вам и направила, — мальчик бежал за ним, красный с холода с выступившими крупными каплям пота на лбу. Вова проглотил пару матов в адрес чужой компетентности и нажал на потертую кнопку нужного этажа в лифте. В коридоре они столкнулись с собравшимся на обед кардиологом. — Твой пациент, — кивнул на каталку омега, и врач, хлопнув себя по бедрам, подхватила ее вместе с ним. Из кабинета их выгнали вместе с трясущимся в подступающей истерике Мишей. Тот судорожно хватал воздух большими глотками и слезившимися глазами оглядывался вокруг. — Все нормально будет, — хлопнул Вова его по плечу, — ты вовремя домой пришел и быстро среагировал. — Я боюсь, — тихим, едва различимым в больничного гуле предложением ответили ему, — у меня только ба есть. Родители умерли. Давно. Вова сначала застыл статуей, разглядывая опущенное ребяческое лицо, а потом, не зная, как поддержать, притянул Мишу к груди, приобнимая. — Сиди тут, — сказал он ему на ухо, — я чай тебе принесу. Хорошо? Миша кивнул, и омега подвел его к лавочке, окинул еще раз взглядом и, вновь потрепал по плечу, пошел к лифтам. Под его кабинетом уже собралась небольшая очередь, которая зашумела вопросами наперебой, стоило ему подойти. — Умирающие есть? — громко спросил Вова, и люди как-то разом замолчали, — а у меня в другом крыле ребенок сидит, у которого единственный родственник — бабушка с сердечной недостаточностью. Пятнадцать минут кашель и температура тридцать семь подождут? Ответа не последовало, но и противиться или возмущаться никто не стал, поэтому Вова, кинув «спасибо», прошел в кабинет, тут же щелкая стоящим на небольшом столике в углу чайником. К Мише он вернулся с дымящейся кружкой в руке и парой песочных печений. Тот одиноко сидел на лавочке, разглядывая шнурки на собственных ботинках и осеннюю грязь на полу, еще не убранную санитарками. — Держи, — Вова сел рядом и протянул ему кружку с печеньем, — никто не выходил? Миша, отложив шапку, принял угощения и отрицательно мотнул головой. Омега откинулся спиной на холодную стену, чуть не ударившись затылком, и потер лицо руками. Ожидание неизвестного томило их обоих. Вова непроизвольно начал трясти ногой, когда из кабинета вышла врач-кардиолог. Миша тут же подскочил на ноги, все еще жуя печенье, и крошки смешно вылетели у него изо рта. — Из совершеннолетних есть кто? Сердце на секунду замерло в первобытном ужасе. Вова тяжело сглотнул, готовясь…он сам не понимал, к чему. Успокаивать истерику Миши? Слушать его рыдания? Звонить в органы опеки? — С бабушкой все хорошо, но следующие недели три нужен будет специальный уход. Облегчение в громком выдохе было не спутать ни с чем. Миша тоже отмер, наконец, проглатывая печенье. Отрицательно махнул головой на вопрос. Врач кивнула ему, чтоб проходил в кабинет. Мальчик потянулся отдавать кружку, но Вова отмахнулся, мол, потом. Встал на подрагивающих ногах, ощущая, как свитер неприятно лип к телу от пота. — Вов, в этот раз обошлось, — начала врач, прикрыв дверь, — но на будущее учись не воспринимать истории пациентов так близко к сердцу. Ты, думаю, сам понимаешь, сколько раз тебе придется сообщать о смерти. Вова кивнул на ее слова и жалостливый с легким укором взгляд. Знал он все. Знал, конечно, только сердцу не прикажешь, в каком ритме биться и что чувствовать. По крайней мере, Вова никогда этого делать не умел. Выходя из больницы в девять вечера, Вова думал о Мише, который позже к нему зашел, чтобы поблагодарить. Кружку помытую отдал и пытался даже пять рублей протянуть, но Вова ему милицией с напускной строгостью пригрозил, чтоб не смел и думать. Такой юный и уже обреченный. Бабушка с ее состоянием здоровья и возрастом долго не протянет. Если повезет, Мише к восемнадцати квартиру дадут — и все, на свои хлеба. А у него глаза слишком чистые, слишком невинные для сиротской жизни. — Эу! — свистнул кто-то из-за угла, когда до дома оставалось три двора. Вова, переключившись с мыслей о мальчишке, как-то сразу понял, что бежать было бессмысленной затеей. Догонят — убьют. Зря он от Марата отмахивался, только сейчас понял. К нему подошли двое альф, высоких, улыбающихся. В улыбках от радушия, правда, ничего не было. Сплошная издевка и предвкушение. — Есть че-то в кармашках, красавица? — Ничего нет, — дыхание сперло, когда один из альф взял его за правое запястье, придерживая. — Ты нас не бойся, — сказал он, чуть склонившись к Вове, — мы слабый пол не обижаем. Но нам лучше и не врать. Если денег нет, то побрякушки наверняка найдутся, а? Мозг судорожно начал соображать, что Вова мог им отдать, но, как назло, ничего не вспоминалось. Сережек у него не было, браслеты и подвески — только дома, в сундучке. — Слышь, — тихо обратился другой альфа к тому, что держал Вову, — а он статный, мож, это, ходит с кем? На него уставились два взгляда, и омега от страха сжал вспотевшие ладони в кулак. И тут же почувствовал, как на средний палец левой руки давило кольцо. Золотое, давно ему не нужное кольцо. — И правда, — вдруг сказал альфа, растянув губы в чешской улыбке, — ходишь с кем, красота? — Куда хожу? — непонимающе, едва сдерживая грозившийся вот-вот сорваться с губ судорожный вздох, переспросил Вова. Альфа хмыкнул, пока второй скучающе закурил сигарету. — В постель. — Ни с кем, — мотнул головой омега. — Славно, — удовлетворенно кивнул альфа, — так что нам можешь предложить? Вова поднес левую руку к правой, все еще зажатой в тисках альфы, и стянул дрожащими и немного опухшими от мороза пальцами кольцо. Вложил его в чужую ладонь. — Зима, глянь, — тот подозвал своего товарища, — настоящее золото, как думаешь? — Настоящее, — поспешил заверить Вова, — там проба есть. — Жених дарил? — подал голос Зима, к которому обращались. Омега, помедлив, кивнул. — А он злиться не будет? — явно потешаясь, спросил другой парень. — Не будет. Он уже не мой жених. — Вот как, — усмехнулся он, — ну, тогда и кольцо особой надобности не составляет. Свободен. Вова, перехватив поудобнее портфель, поспешил к дому и, как только пропал из поля зрения обидчиков, сорвался на бег. На этаж ниже своего привалился виском к подъездной стенки в попытке отдышаться и вернулся к последним сказанным ему словам, попавшим без ведома говорившего точно в цель. Давно пора было от кольца избавиться. Он взглянул на красный отпечаток украшения на коже и потер его большим пальцем. Все, что ни делается, — к лучшему. Марат вернулся поздно вечером, Вова услышал из-под толщи одеяла, в которое он завернулся с головой. Плакать хотелось нестерпимо сильно, и, зажмурившись, он только думал о том, чтобы эта ночь длилась как можно дольше. Вставать и снова видеть один и тот же пейзаж, напоминающий об одном и том же человеке, было невыносимым. Брат, к его удивлению, приоткрыл дверь в комнату, пролив немного яркого коридорного света на омегу, и, судя по отсутствию движений и звуков, стоял и смотрел на него. Потом дверь закрылась, а глаза защипало с пущей силой. Вова дал волю слезам. — Вов, — не успел омега зайти на кухню с утра, как его окликнул Марат. Он сделал глоток воды прямо из остывшего чайника и повернулся, вопросительно дернув головой. Опухшие после ночных рыданий веки казались каменными. — Тебя вчера никто не трогал? — Ты о чем? — хрипло спросил Вова, чувствуя, как дерет ото сна горло. — Ну, — Марат подошел поближе, оперся бедром на край обеденного стола, — никто вчера не подходил, ничего не спрашивал, — он махнул рукой, замявшись, — ничего не забирал? — Кольцо забрали, — просто признался Вова. Смысла скрывать не было. — Кто? — Не знаю, — омега снова сделал глоток воды, — один другого Зимой звал, вроде. Я на адреналине был, сейчас плохо помню. Как ты узнал? Марат сосредоточенно кивнул, принимая к сведению его слова, но на вопрос не ответил. — Били? — Не, — Вово потер лицо руками, наконец полностью открывая глаза и фокусируя взгляд на брате. Тот нахмурился еще сильнее. — А плакал чего? Омега цокнул. Надо же, какой проницательный. — Я расскажу тебе, как вырастешь. В дверь громко постучали, от чего они синхронно вздрогнули. Вова вопросительно изогнул бровь, смотря на Марата. Тот только пожал плечами и пошел к двери, не меняя хмурого выражения лица. Вове хватило выдержки услышать, как повернулся замок с характерным шумом и приглушенные голоса зашедших людей. Он, как был, в кофте и не первой свежести штанах, вышел в коридор. Неприветливое «добрый день» застряло у него в горле, потому что из дверного проема на него смотрели те самые два альфы, которым он отдал вчера свое кольцо. — Здравствуйте, — поприветствовал один с едва заметной картавостью. Вова кивнул. — Мы вам, это, — он протянул раскрытую ладонь омеге, — принесли ваше кольцо. — Оставьте себе, — отмахнулся Вова, вынуждая Марата удивленно округлить глаза. — Не можем, — с явной неохотой отозвался второй альфа, — поручение старшего. — Какого старшего? — Ты лишних вопросов не задавай, — огрызнулся парень, — кольцо возьми и не отсвечивай. — Турбо, не хуей, — зло шикнул на него Марат, — ты с моим братом говоришь. Вова удивленно замер, а потом сердце с оглушающим его одного свистом упало, кажется, на пол и разбилось на мириады мелких острых осколков. Хотелось кричать. Схватить Марата за шиворот и умыть ледяной водой, дать пощечину — что-угодно, лишь бы одумался. Для того, чтобы понять, что все трое принадлежали одной криминальной группировке, не нужно было прилагать много усилий. Все было так очевидно, что от бессилия хотелось слепо верить в собственную неправоту. Как бывает на контрольных по математике: если задача решается слишком легко — она решена неверно. Но это объясняло и тревожность брата в его отношении, и ночные дела, и сбитые костяшки, которые Вова предпочитал игнорировать, и говор блатной почти. Язык пекло от желания задать кучу вопросов, но слова упорно не хотели складываться в предложения, полностью перемешавшись с истеричными мыслями. Вова стоял, едва не шатаясь от подгибающего колени отчаяния, чувствуя себя в вакууме. Он будто и не слышал о чем говорили рядом. — Я еще вчера вечером понял, что с ним хуеть нельзя, спасибо, — отозвался альфа, и Вова сфокусировал на нем взгляд, заставив себя моргнуть пару раз. Он только сейчас заметил, что его скула была опухшей с пока нежно-фиолетовым отливом, который совсем скоро должен был превратиться в полноценный фингал. Кольцо из ладони Зимы забрал Марат и, кивнув знакомым, закрыл за ними дверь так резко, что едва не задел их лица. — Марат, — выдохнул Вова. Хотелось злость выместить, а получилось какое-то тупое разочарование. Он уже произносил одно имя с такой же интонацией. От воспоминаний вновь горло сдавило так, что ему пришлось поправить кофту, оттянув ворот. — Ты же знаешь Кащея, да? Омега посмотрел ему в глаза, сам не понимая своих чувств от этого вопроса. Он ожидал услышать другое имя. Дошло спустя пару секунд. Он не знал Кащея, но знал одного Бессмертного. Живот скрутило спазмом острой боли, и Вова поморщился. — Он старший у нас на районе, — продолжил Марат, — вчера пацаны принесли то кольцо в общак типа. Показали ему, а он как озверел. Кинулся на Турбо с кулаками. Я даже кольцо не узнал, только потом понял, что твое. — Как зовут… — сипло выдохнул омега, не способный сделать нормальный вдох, — Кащея этого? — Не знаю, — альфа пожал плечами, — кудрявый такой, пять лет отсидел где-то в другой республике. Он как-то говорил, но я забыл уж… — В Казахстане он сидел, — перебил его Вова, устало прикрыв глаза. — Точно! — вскинулся Марат, но тут же снова посерьезнел, — знаешь все-таки? Омега кивнул, опустив стеклянный взгляд к своим сцепленным рукам. Ногти впивались в кожу до побеления, но боль не чувствовалась, заглушенная гулом крови в ушах. — Он, как только я пришел пришиваться, — брат замялся и почесал затылок в попытке заполнить неловкую паузу, но Вова на это даже не обратил внимания, — ну, в смысле, когда к ним в группировку пришел. Так вот, он мне тогда еще пару вопросов про брата задал, мол, где и как. Ну, я и рассказал, что ты в Москве уже шесть лет учишься. Он потом больше ничего за тебя не говорил, а вчера…ясно все стало, короче. Вы встречались, да, Вов? Вова снова отрешенно кивнул. Теперь, когда его мысли о том, хотел ли он видеть его, материализовались, он отчетливо понял, что нет, не хотел. И знать бы его не хотел, да поздно. Омега, ничего не сказав и все так же продолжая смотреть на свои ладони, повернулся в сторону своей комнаты. Казалось, что шел он не по твердому паркету, а по недержащей его вате. Тело шатало, как под градусом. — Так а с кольцом что делать? — громко спросил Марат. Ответом ему послужил хлопок дверью. Не такой, от которого сотрясаются стены, а такой, после которого становится совестно. Будто мама, устав повторять одну и ту же просьбу, ушла к себе, еле сдерживая слезы. Выходные после субботнего визита ожидаемо пошли коту под хвост. Вова так и не нашел в себе силы ни выйти из комнаты, ни объяснить тревожащейся Диляре и хмурому отцу, в чем дело. В понедельник не то, что вставать — просыпаться не хотелось. Он вернулся. Жил в том же районе и помнил, как Вову зовут. Брата его затянул в эту трясину, как самого омегу когда-то. Жить с мыслью, что он есть где-то там, далеко, было значительно легче, чем знать, что вы рано или поздно встретитесь. Столкнетесь лицом к лицу, и снова придется заглянуть в единственные глаза, которые когда-либо любил. Знал, какие они, когда он злился, когда скучал и когда открыто, бесстыдно обожал. Увидеть руки, которые прижимали к себе, грели, которые вытирали с красного лица слезы. Губы, которые шептали, что все будет хорошо. Такие же лживые, как весь он. Вова учил себя ненавидить его шесть лет кряду, но это оказалось сложнее, чем химия и анатомия. По ним хотя бы были учебники, по тому, как перестать любить, — нет.

***

Вова проклинал себя за то, что вновь задержался. Марат рядом с ним шел таким же быстрым шагом, периодически оглядываясь. Лужи, покрытые тонкой коркой льда от внезапно нагрянувшего осеннего мороза, хлюпали с тихим треском под ботинками и были единственным, что нарушало ночную тишину. Марат затормозил первым, пока Вова, упорно глядя себе под ноги, продолжал идти. Всего пару шагов. — Ну привет, красота. Громко, развязно, нагло. В его стиле. Вова нехотя поднял взгляд, сразу же натыкаясь на смеющиеся глаза на серьезном лице. Волосы прикрывала норковая бурая шапка, а на широких плечах сидело потертое пальто. Ресницы у него были такими же длинными, закрученными, будто специально. Даже в темноте двора Вова смог их рассмотреть. — Изменился? — насмешливо спросил, уличив омегу в рассматривании, — ты вот совсем нет, душа моя. Иди сюда. И руки распахнул в приглашающем жесте. Будто не было шести лет, как не было тюрьмы и … будто ничего не было, а Вова капризничал из-за мелочи. — Не изменился, приоделся только, — омега пождал губы, чувствуя злость вместо трепета, — а я — да, Кость. Я шесть лет бегал от этой хуйни не для того, чтобы в нее вернуться. Так что, давай, расходимся. Альфа недовольно прищурился, опустив руки. Сделал шаг ближе. Вова отступил назад. — Вот как, — хмыкнул Кащей, — боишься меня теперь? — Не боюсь, — мотнул головой, — но и не хочу, чтоб ты подходил. — Вот ты говоришь, бегал от хуйни какой-то, — проигнорировав его, продолжил альфа, — аж до Москвы добежал, — на этих словах Вова подавил желание обернуться к Марату, понимая, что винить его не в чем. Сказал и сказал. Не знал же. — А тут ты что делаешь, а, красота? — Работаю, меня сюда распределили. — А к мужику своему, значит, заглянуть идея твою светлую голову не посещала? — У меня нет мужика, — Вова от бессмысленных пререканий даже прилив сил почувствовал вместо ожидаемой липкой тоски по утраченному. — А я кто? — недобро улыбнулся альфа. — Мужик, — кивнул, — только не мой. Кащей выпустил короткий смешок, который рассеялся в воздухе теплым паром, склонил голову к плечу и пытливо приподнял бровь, смотря на Вову. Омега взглядом ощупывал его лицо, и секундный азарт от их встречи угас, как свечка на торте именинника. Сравнению в своей голове он бы улыбнулся, если бы глупое сердцо перестало так громко биться о ребра, норовя выскочить на мокрый асфальт. Вова вытер вспотевшие ладони о холодное пальто — варежки снова остались валяться где-то в прихожей. — Не помню, чтобы мы заканчивали отношения, — сказал альфа и, пошарив рукой по карману, вытащил сигарету с зажигалкой. — Детям не предлагаю! — крикнул, глядя за спину Вовы, на Марата, и весело ему подмигнул, — а ты хочешь? — обратился уже к омеге. Вова отрицательно мотнул головой. — Я, — выделил голосом, — закончил наши отношения. — Не ты ли, душа моя, — Кащей затянулся, прервавшись на мгновение, — трындел мне о важности коммуникации в паре? Чет ты мне не скоммуницировал это свое решение. Густой сигаретный дым ударил Вове в лицо, и он отвернулся, взглядом цепляясь за скучающие гаражи вокруг. — Почтовые голуби в тюрьмы не летают, — пожал плечами омега, все еще не желая смотреть на Кащея. Темнота неприятно резала глаза. Альфа хрипло рассмеялся, едва не подавившись дымом. — Насмешил, — улыбнулся он, вновь поднося к губам сигарету, и перед тем, как сделать затяжку, добавил: — скучал по твоему гонору. Никому такое не прощаю, а твой всегда приятным был. Знаешь, похоже на царапанье котика, который забыл отрастить когти. Вова вскинулся, повернул голову к альфе только для того, чтобы вновь наткнуться на насмешку в его глазах, прикрытую веером ресниц. Омега себя одернул, поджав губы. Стоило перестать думать о ресницах человека, сломавшего его…не жизнь, нет. Счастливый билет Вова выгрызть сумел, а вот заполнить зияющую пустоту в груди — нет. Получается, Кащей просто сломал его самого. — Я хочу домой, Кость, — устало, едва слышно сказал Вова. И это, наверное, было его самым искренним, вытащенным из самой подноготной, признанием за всю жизнь. Посоревноваться оно могло лишь с тем, что было сцеловано с его губ на пустынной набережной Волги в наивные и чувственные семнадцать. Все бахвальство Кащея спрянуло, оставляя перед омегой серьезные карие глаза с тонким налетом сожаления. Или Вове просто показалось. Костины сожалеющие глаза выглядели так, а какими они были у Кащея — он уже не знал. Чужая сигарета, дотлевшая до самых пальцев, полетала на пол и, мерцнув напоследок рыжим, потухла. Вова сам не понял, зачем проследил за ней. — Я не смею тебе что-то запрещать, — Кащей наклонился к нему, сделав небольшой шаг навстречу. В этот раз омега не отступил. — Но подумай, пожалуйста, стоит ли предавать нашу любовь из-за скверных языков, которые давно пора вырвать с корнем. Тихий, почти интимный, голос альфы в голове повторял одно и то же слово. Любовь-любовь-любовь-любовь. Предавать нашу любовь. — Я не предаю любовь, — шепотом ответил Вова, — мы не можем быть вместе не из-за сварливых стару… — Тш, — перебил его Кащей, приложив палец к своим сухим обветрившиеся губам. С такого расстояния омега мог рассмотреть их огрубелую шелушащуюся кожу. — Приходи ко мне, когда захочешь поговорить. Мой адрес не изменился. И сделал шаг назад, чтобы махнуть рукой и подозвать к ним Марата. — Маратка, — строго сказал альфа, — домой брата довести в целости и сохранности, понял? Марат неохотно кивнул, буравя Кащея тяжелым взглядом. — Все, — хлопнул его по плечу, — до завтра. Он ушел, а Вова так и не сдвинулся с места. «Наша любовь». «Мой адрес не изменился». Омега так упорно и кропотливо выстраивал свою жизнь по кирпичикам, возрождая свою честь и гордость из пепла и учась ненавидеть, чтобы все это с дребезгом разбилось об закрученные ресницы и голос, по которым скучал невыносимо. Сейчас бежать от этой мысли не имело никакого смысла. Скучал. И это звучало, как приговор к расстрелу. — Вов, — выдернул его из оцепенения Марат, — ты, это, ну…не обижайся, короче, что я не вступился. Старший же, понимаешь. Но, если б он тебе чет сделал, я б на статус его плюнул. Полез бы драться. Вова сглотнул, увлажняя пересохшее горло, и коснулся руки брата, останавливая поток слов. Кащей — Костя — давно ему что-то сделал, и теперь кулаками с этим было не разобраться. А как разобраться — омега не знал.