Быть нужным

Они учились на одном курсе, и, оглядываясь назад, Ванечка мог бы сказать, что к этому все и вело. Их короткие переглядки, их беглые разговоры ни о чем, их полные желчи шутки на общих вечеринках — все вело к тому, чтобы однажды они оказались в одной кровати. Рудбой тогда слишком сильно перепил в каком-то баре и почему-то набрал Ванечке, хотя они толком и не общались. Парень тащил чужое тело до такси, а, перейдя порог квартиры, его губы уже остервенело целовали. — Блять, ты вечно такой пиздливый, а за душой-то нихуя у тебя и нет, — Ванечка тогда на эту фразу только снисходительно хмыкнул и опустился на колени прямо в прихожей. За душой у него свора собак, серое детство и отчаянное желание почувствовать себя нужным, но об этом Рудбою знать необязательно, это вообще перестало иметь значение, когда в его волосы впилась широкая ладонь, больно сжимая пряди. Рудбой ушел мыться, оставляя Ванечку лежать побитым псом на скомканной простыне, а потом завалился рядом, отвернулся к стене и засопел. Ванечка навязываться не хотел, не хотел засмущать другого человека с утра, поэтому быстро оделся и уехал к себе домой первым утренним автобусом. Слава, с которым они делили квартиру, лишь удивленно посмотрел, но вопросы проглотил, решив, что Ванечка — мальчик взрослый, знает, что делает, точно разберется. Да и сам Ваня про себя так же думал, поэтому до поры до времени не лез к Славяну ни за советами, ни за поддержкой, уж тем более. Рудбой вел себя в институте, как ни в чем не бывало, только взгляд стал более насмешливым и язвительным, отчего почти становилось неуютно. Но Ванечка мальчик не простой, сам ухмылку натягивал в ответ, а потом его так же натягивали в кабинке туалета, пока все порядочные студенты сидели на парах. Рудбой ему рот ладонью зажимал, не целовал толком, потом нацепил штаны и ушел, а Ванечка сидел на полу и пытался перестать трястись, потому что внезапно всего этого оказалось слишком много. — Завязывай с этим, братан, — сказал Слава, глядя, как его друг нюхает дорогу со своего телефона, удобно уместившись на кухне. — Если у тебя проблемы какие-то… ты только скажи. В голосе друга — обеспокоенность. В голосе друга — страх. А у Вани в глазах — только насмешка привычная. — Это из-за Евстигнеева, да? У вас с ним, ну… — У нас с ним, да, — и носом шмыгнул, немного морщась от неприятных ощущений в носу. И внезапно стало так плохо, что захотелось вырвать это всё из себя, поэтому Ванечка рассказал Славе все, чуть ли не в мельчайших подробностях, наблюдая, как его лицо искажается гримасой отвращения. — Вано, без обид, я уверен, ты знаешь, что делаешь, но… — Славян, да завали, все нормально у меня, — он махнул рукой, а Слава резко встал со стула. — Да нихуя не нормально, мужик! Он об тебя ноги вытирает! Поверить не могу, что тебе похуй, — Слава потер переносицу. — Валить тебе от этого придурка надо. — Еще посмотрим, кто об кого ноги вытирает, мне похуй на него, мэн, он мне нахуй не нужен, просто секс прикольный. И Слава сделал вид, что поверил. И Ванечка сделал вид, что не соврал. Ну да, Вань, похуй тебе на него, а сам только и мечтаешь, чтобы он тебя поцеловал наконец-то нормально, так, как будто ему на тебя не плевать, так, как будто ты что-то для него значишь. Ванечка уверял себя, что он не потерял остатки самоуважения, даже один раз отказал Рудбою и не приехал к нему, за что потом был наказан недельным игнорированием, от которого хотелось уйти в запой. Ванечка уверял себя, что он «не на помойке себя нашел», но успешно становился чужой подстилкой в любой удобный ему, Рудбою, день. Ванечка уверял всех вокруг, что с ним все в порядке, что у него все под контролем, но снова и снова пускал по ноздре, замечая, как Рудбой внезапно становился мягче и словно ближе. Он посылал своих друзей с их заботой, воровал у них деньги на лишнюю бутылку водки, не звонил маме и почти каждый вечер проводил в чужой квартире. Рудбой глаза закатывал, но гладил по волосам, а не больно их сжимал, когда Ванечка в очередной раз приезжал к нему пьяным. Рудбой трахался, как в последний раз, словно Ванечка мог умереть на следующий день, но потом выставлял за дверь, ведь что-то должно оставаться неизменным. Рудбой не слушал его заунывные голосовые, не отвечал на его сообщения, не вникал в его истории, ему по-просту было неинтересно. А ведь Ванечка бегал за ним, как маленький доверчивый щенок, игнорировал каждый язвительный комментарий и чуть ли не светился от радости, когда парень выстанывал его, Ванечкино, имя. Он был готов сорваться с места по чужому первому зову, готов был спустить всю зарплату на самую модную одежду, если бы у Рудбоя не было денег, готов был бросить пить, если бы Рудбой ему приказал, готов был полюбить жизнь, если бы Рудбою это было нужно. Но его хотели только разбитым, его хотели только накуренным, его хотели только с его грустными глазами, и он продолжал играть в эту бесконечную войну с миром, лишь бы почувствовать себя нужным, он продолжал упарываться до передоза, лишь бы увидеть на телефоне чужое «приезжай». Он закрывался от всех подряд, хамил семье, предавал друзей, чтобы Рудбой заметил, чтобы Рудбой оценил, чтобы Рудбой снова оказался с ним в одной кровати. Они ни разу не засыпали вместе, и Ванечка сбился со счета, как много раз он, еле стоя на ногах, шел поздно ночью к себе домой, потому что денег на такси не было. Но Ванечке было похуй. Ванечке было похуй, что его не любят, пока Рудбой хрипло дышал ему на ухо, Ванечке было похуй, что он ему не нужен, пока Рудбой отвечал на его звонки, когда парень, напившись дешевым вином, чувствовал себя особо одиноко и несчастно. И одним вечером, после очередного секса, Рудбой внезапно посмотрел на него то ли отстраненно, то ли заинтересованно. И спросил: — Почему ты все это делаешь? Почему так на похуй относишься к себе? — Мэн, а тебя ебет вообще? — Ванечка показательно закатил глаза, но сам напрягся. Рудбой усмехнулся. — Да я все понять не могу, ты прикидываешься или реально такой отбитый нарик и нытик. Ванечка засмеялся заливисто, а на глазах выступили слезы. Блять, если бы ты только знал, Евстигнеев, если бы ты только знал, как он хотел просто обнять тебя, как он хотел проснуться и увидеть твое лицо, как он хотел получить хотя бы долю ласки. Но он ведь тебе такой нахуй не нужен. И от этого осознания стало особенно горестно. — Если я буду нормальным, ты меня уж точно не полюбишь. Тебе ведь это не нужно, — на губах — улыбка, в глазах — истошный вопль с просьбой о помощи. Рудбой отшатнулся, как от огня, поморгал глупо, посмотрел почти со скорбью, а потом кинул ему одежду с пола и привычно попросил уйти. Хлопок закрытой двери был последним выстрелом, точно в голову. Вернувшись с ночной смены, Слава бросился на кухонный пол, пытаясь откачать парня, суматошно вызывая скорую.