Цветы увядают в одиночестве

В сумерках Цвейг порой, мучимый любовным недугом, позволял себе праздные и томные мечтания. Он видел карамельное солнце Тосканы, закатывающееся за розовую полоску горизонта. И шумное море в полумраке билось о скользкие чернильные камни, а они с Эриком сидели в кафе над обрывом и пили молочные коктейли с ромом. Пышущий молодостью и красотой Калиновский в какой-то совсем ещё ребяческой непосредственности облизывал белую пенку над верхней губой, рождая в душе Константина самые порочные фантазии, пробуждая самые порочные желания. Лигурийское море в северной части Тосканы безудержное и страстное, особенно в ноябре. Оно манит и шепчет, оно обещает взаимную и вечную любовь, обещает бессмертие и юность. Какой-то чудак непременно поверит, заглянет в бездонные морские глаза, в которых бирюзовая соль и чёрная сетчатка. И не утонуть будет уже нельзя — пучина страсти поглотит целиком. Каждый, кто бывал в ноябре в Тоскане и ночами гулял по пирсу, знает это. Винные холмы, сочные багрово-зелёные цепи виноградников — край вечного лета и несбыточных мечтаний. Цвейг представлял чьи-то загорелые лодыжки, мелькающие на голубом морском мелководье в начале июня, когда чарующая солёно-сладкая вода быстро впитывается в кожу. Земля фешенебельных курортов ещё до прошлого века принадлежала крестьянским рыбакам и каменотёсам, которые под палящим персиковым солнцем и под редкие тёплые дожди обогащали Европу мрамором из зыбких гор Каррары. Закрывая глаза и утыкаясь в подушку, пахнущую волосами Эрика, Цвейг вспоминал искусственные моллы на береговой линии вечно пьяной и чудесной Марины ди Масса. Эти моллы ласково смягчали эрозию песка. И первые купальные заведения, аристократические и помпезные виллы появились именно там, в начале двадцатого века. Четыре года назад Константин отдыхал на одной из таких, и тогда он казался себе ещё молодым. Теперь же, уносясь мыслями в винные края Тосканы, он ощущал себя стариком, который безбожно утешает себя иллюзиями. Но образ Калиновского, купающегося в тёмно-лунной воде густой августовской ночи где-нибудь в Виареджио, был великолепен, был божественен. В Петербурге на Константина напало смутное чувство тревоги, и именно эти подвижные, страсти полные итальянские зарисовки помогали ему немного забыться. Цвейг просыпался с покрасневшими глазами и головной болью. Очарованный городом, Эрик был вроде бы даже по-доброму к нему снисходителен и не обращал внимания на то, как мужчина везде таскается за ним. Константину было дико от мысли, что парень может сбежать. При этом он понимал, что если Калиновский это совершит, то поступит абсолютно безумно: Цвейг держал в тайном месте и под замком документы подопечного, да и наследство не должно было бы сгинуть. Будущее Эрика, как бы тот ни противился, было в руках мужчины. — Тебе тут нравится? Вижу, что да. Константин попробовал кофе. Они сидели в одном из кафе на Невском. На щеках Калиновского ползал румянец — прохладный ветер петербургской осени всласть покусал его кожу. Даже он, казалось, был влюблён в парня. — Конечно. Очень. Давай посетим театр? — Какой? — Можно Мариинский. — Я не терплю балет. Калиновский закатил глаза и положил в рот вишенку со своего куска торта, глазированного, тёмного, как обсидиан. — Ну тогда пойдём на драматический спектакль, — не сдавался он. — Допустим… Цвейгу не очень хотелось говорить. Ему не нравилось делить своего Эрика со всем этим бренным миром, с этой светской столицей, полной порока и соблазнов. А ещё он ощущал неудовлетворённость. И вечером, после унылого спектакля в Литейном театре, от которого, впрочем, подопечный оказался в восторге, мужчина потребовал своё. — Ты не считаешь, что я заслужил немного твоего внимания? — удушливо сказал Цвейг. Они стояли в полумраке номера. Лицо парня находилось в тени, и мужчина не мог рассмотреть его черты и выражение. Ничего не говоря, Калиновский толкнул его в кровати. Константин подчинился, сел, управляемый чужими действиями. Всё его существо зашлось от восторга, когда он ощутил, как вставший на колени между его ног Эрик расстёгивает ремень и ширинку его брюк, а потом спускает их вместе с бельём. Когда горячий и влажный язык играл с отверстием на текущей головке, Цвейг уже пропустил пальцы в густые чёрные волосы и стонал в голос. Каждое прикосновение обжигало, заставляя плоть стоять колом. Мужчина чувствовал, что готов кончить в любую секунду, а так хотелось растянуть удовольствие! Шепча слова любви, он откинул голову назад, когда бойкий парень вобрал в рот половину его члена, и начал двигать головой, синхронно с ней по органу, украшенному набухшей веной, влажно ездило кольцо из губ, крепко сжимая плоть. Сперва Константин слышал себя, своё рваное дыхание и даже постыдный скулёж, а потом мир взорвался на миллион ярких золотых осколков. Ахнув, мужчина выстрелил спермой в рот Эрика, полный смазки. Потом ещё раз и ещё… Семени было очень много, будто бы Цвейг находился доселе в длительном воздержании. Кончая, он крепко надавливал ладонью на тёплый затылок Калиновского, чтобы тот не упустил ни капли. А потом, влажный, подрагивающий от удовольствия, он откинулся на спину. Слышал, как Эрик встаёт и, должно быть, вытирая рот, ступает в сторону ванной. Закрылась дверь и зашумела вода. Любовная лихорадка только усиливалась. Петербург затапливали дожди, а Калиновский всё изучал город, таскался по исторически ценным местам и питейным заведениям. Мужчина шёл за ним, как на поводке. Бездумно и бессмысленно он следовал за парнем, который был поглощён в собственное вдохновение. В воскресенье утром, после ночи, полной ласк на тёплых шелковистых простынях и бесконечной череды оргазмов, Цвейг чувствовал себя совершенно размякшим и даже обессиленным. — Ты идёшь со мной в Эрмитаж? — спросил стоящий у зеркала Эрик. Он надевал приличный коричневый пиджак. — Сходи один. Только не задерживайся, — зевнул Константин. — Петербург успел тебе надоесть, верно? Я вижу, что ты тут скучаешь. «Милый, мой милый. Я скучал бы везде, даже в Париже, даже в Тоскане и даже в жгучем Мадриде, ибо ты рядом», — невесело подумал Цвейг. — Без вас мне скучно — я зеваю. При вас мне грустно — я терплю. Никогда не думал, что слова классика станут для меня актуальны, — вздохнув, Константин сел и взял с тумбочки стакан с водой, оставшейся с ночи. Сделал пару глотков. — Значит, дело не в городе? — Эрик продолжал смотреть на мужчину, великолепный и какой-то сказочный в золотом свете солнца, бьющего в окно, и преломляющегося в мутном зеркале. — Нет, не в нём. Петербург красив, даже изумителен. Но с тобой мне всё кажется дурным, потому что… Повисла пауза. И Константин надеялся, что ему не придётся продолжать. Встав, он подошёл к парню, развернул его к себе и коснулся губами губ — так, словно пробуя их на вкус. — Почему? — ухмыльнулся Эрик. — Потому что ревную тебя ко всем и ко всему. Калиновский явно остался не в восторге от таких слов, да и сам Константин ощущал себя весьма скверно. Он вдруг подумал о том, что все его знания, все его личностные качества стали служить одной цели — быть рядом с Эриком. Это ли не деградация? Цвейг ловил себя на том, что его перестал интересовать этот мир. Книги, театры, поездки, работа — всё померкло. И это понимание резко ударило по нервам. Тотчас же заболела голова. Константин не заметил, что чересчур сильно сжал плечи подопечного. — Ответишь мне на один личный вопрос? — суховато и свысока поинтересовался Эрик, вырываясь и горделиво запрокидывая вверх острый подбородок. — Да, постараюсь, — опустил плечи Цвейг. — Тебя любили в детстве? Баловали? — К чему такие вопросы? — туманно улыбнулся мужчина, рукой убирая тёмные волосы, лезшие в глаза. — Хм, значит, там была какая-то тайна? Цвейг, будучи человеком умным, тут же понял, куда клонит его чудо. Хочет списать его жуткую любовную привязанность на некоторое травмирующее событие из детства. — Ты решил побыть психоаналитиком и покопаться в моём прошлом? — добродушно рассмеялся Константин. Эрик выразительно изогнул тёмные брови — характерные, очерченные, придающие лицу строгость и холодность. — У меня было вполне счастливое детство. Меня не наказывали. Меня любили и баловали в пределах разумного. Благодаря своим учёным родителям я получил великолепное образование. Прости, никаких призраков в шкафу… — разведя руками, ухмыльнулся Цвейг. Калиновский на миг задумался, затем опустил взгляд и поправил лацканы пиджака. — Я пойду. Цвейг притянул его к себе и поцеловал в висок. Нежно, трепетно. Эрик, почти сразу отстранившись с достаточно холодным видом, взглянул в окно. Сегодня впервые за несколько дней было солнечно. На пороге он обернулся, и карий взгляд мягко, медово окунулся в льдистую голубизну. — Ты во сколько вернёшься? — Через пару часов. Цвейг кивнул. Калиновский вышел, тихо прикрыв за собой дверь. Сглотнув, мужчина приложил ладонь к пылающему лбу и посмотрел на своё отражение. Каким же лихорадочным оно было! Вернувшись в постель, он решил ничтожно тратить своё время на ожидание любимого. Но Эрик не появился ни через два часа, ни через пять.