Семь способов сказать «Люблю»

Микото познакомился с ним по воле случая, точнее, через общих знакомых, если ещё точнее — через общего друга. Кутёжник и раздолбай, он постоянно говорил, какой ему достался милый и верный парень: и слова против не скажет, не спросит, где и с кем был, ну прям песня. Не Микото лезть в их отношения, у самого дел по горло: работа, помощь маме, тренировки; потому он не обращал внимания на живописные рассказы друга про его похождения, только отвечал «ага» и вновь возвращался к заметке с дедлайнами. Но присмотревшись к парню, о котором он чуть ли не слагал эпосы, к синякам под глазами и к обкусанным ногтям, Микото задумался. Обычный парень, ничего особенного. Встретив его где-нибудь в толпе, он бы лишь удивился настолько ярким красным волосам, не более; но видя его изо дня в день на пороге в офис, куда тот приходил и спрашивал про своего возлюбленного-разгильдяя, Микото порядком устал. Сегодня он пришёл к обеду, опоздал по личным причинам (вовсе не потому что идиотский будильник не прозвенел). И Микото снова заметил у двери в их кабинет «потеряшку». Тот места себе не находил: шатался туда-сюда и тревожно чесал запястья, однако стоило Микото попасть в его поле зрения, как он тут же остановился. — Доброе утро. «Доброе утро», а уже, как бы, двенадцать часов. И голос у него совсем надломанный. Красные круги вокруг глаз, ревел, по-видимому. — Чего тут стоишь? Микото так спрашивал, будто не знал причину. Он мог прогнать этого паренька, потому что нечего ошиваться на их работе, да и он должен быть на парах по-хорошему, но Микото никогда его не ругал. Даже если залетал в офис с желанием сжечь все чертежи и начальника к хренам, он всё равно находил силы улыбнуться почти-незнакомцу и вежливо отвести к выходу. — Он не приходил сюда? — Вот уж не знаю… — За рабочим графиком друга Микото следить не обязан, в последнее время он вообще не появлялся. — Он неделю не приходит на работу. Может, позвонишь ему? — Он мне не отвечает. Да, ожидаемо. Всё-таки *** ещё тот любитель ходить налево, к тому же он жаловался, что мальчик слишком навязывался, хотя раньше проглатывал любые отговорки. «Был с друзьями в шахматном клубе», «уезжал к папе», «ходил по магазинам». Врал, как умел, и ему охотно верили. Вот к чему и привело это враньё: парень чуть ли не ежедневно докучал его коллегам, в том числе Микото, часами сидел на первом этаже, будто чуда ждал. А чуда всё не случалось, и Микото мягко ему намекал, что пора бы идти домой. — Тебя же Фута зовут, верно? — Тот неуверенно кивнул, словно и не к нему обращались. — Извини, что лезу не в своё дело. Но, может, вам лучше расстаться? Микото вообще не умел в любовные советы. Куда уж ему, он в двадцать три года не женат; казалось бы, все девушки на него если не вешались, то поглядывали одним глазом, занят ли он, можно ли к нему подойти познакомиться. Можно, разумеется, но не нужно. Решил, что больше никаких отношений, по крайней мере в ближайшие десять лет его будет воротить от целовашек-обнимашек и всего за ними следующего. Он рождён пахать, а не ебашки разводить. — Зачем это? У нас всё хорошо. «По тебе не скажешь». Микото не мог представить себя на его месте: ежедневно трястись за отсутствие партнёра, сидеть и ждать, когда же он соизволит объявиться и навешать лапшу на уши. Неужели только он из них троих видел, что это не отношения, а туфта полная? Футе изменяли, врали за глаза, а он и рад. Что странно — летом он ходил во всём закрытом и чёрном, совсем жара не мучила? Большой капюшон не прятал синяки, или что бы это ни было, на шее, как и не прятал вселенскую печаль в серых глазах и мертвецкую бледность. Смотреть больно. Когда Микото только встретил его, тот выглядел поживее, полыхал, как огонь, его было не заткнуть. Со временем огонь угас и полностью пропал. Но кто он, чтоб переубеждать наивного парня в обратном? Ему не платят за психологическую поддержку, почему он должен тратить время и что-то доказывать? — Как знаешь. Не будет даже пытаться. Он и так сильно опоздал на работу, некогда тут разглагольствовать. — Можно тебя попросить кое о чём? — Делай ход. У Микото редко выдавалось свободное время, про свободный день и речи не было, и этот придурок потащил его в шахматный клуб. Всегда находил странным, как этот недотёпа совмещал в себе желание оторваться по полной и блестящие навыки игры во что-то интеллектуальное. Ну, все люди разные, просто для Микото это кардинально противоположные увлечения. Попросить. Ещё бы Микото его просьбы не выполнял, но по дружбе мог подстроиться, если от него ничего серьёзного не требовалось. Допустим, одолжить денег. Он часто давал в долг ***, однако больше не собирался давать ни гроша, ибо тот спускал всё на девушек. А мог спустить на своего парня. Друг закатил глаза и передвинул чёрную ладью ровно на одну клетку. Сегодня игра шла не густо, словно ему надоело это занятие. — Завтра можешь приглядеть за Футой? За… Кем? С чего он внезапно забеспокоился? За весь разговор ни разу не вспомнил про существование своего парня, а тут ни с того ни с сего просил левого, по сути, человека с ним побыть. — Он вчера мне истерику закатил, прикинь? Молчал-молчал, и такое вытворил. Пиздец. — Хитро улыбался, пока Микото не сделал ход и не срезал его ладью. Не особо ему интересно слушать про чужие ссоры, он сюда пришёл играть и рефлексировать; хотя что там такого могла вытворить тихая мышь, чтоб аж «пиздец»? — Боюсь оставлять его одного. — Так не оставляй. — Повисла короткая тишина. На лице друга написано лишь недоумение, или, скорее, разочарование из-за потерянной фигуры на доске, чем озабоченность темой разговора; его усомнившийся взгляд пытался убежать от пристального у Микото — бесполезно. — Присмотри за ним сам. Почему я должен это делать? — Ну, мы же друзья… — А ты его парень. «Так-то да», — на миг проскользило в неловком кивке, но затем друг тоже перешёл в «агрессию» и дотронулся до ферзя. — У меня завтра дела, я не могу с ним остаться. А у тебя выходной. И почему это Микото обязан проводить единственный выходной с кем попало? Фута ему не друг, не брат, тем более не парень, чтоб за ним присматривать. Да и он взрослый человек, студент уже всё-таки. Если бы возлюбленный Микото ужасно страдал, хоть из-за ушиба мизинца, он бы приехал с того края Токио, только чтобы подуть на этот несчастный палец; а судя по тону друга, у них в отношениях камень преткновения — вовсе не какой-то ушиб, а что-то более глубокое и серьёзное. То, что постороннего человека не касалось, могло лишь заинтересовать полицию или медиков, но точно не Микото. — И что это за дела такие, раз ты не можешь остаться со своим парнем? — У меня свидание. — У тебя есть Фута, а ты на какие-то свидания ходишь. Микото нарочно сделал акцент на имени. Неважно, что он его парень, неважно, что он терпел измены и свинское отношение. Важно, что это делал именно Фута. Не кто-то другой. Он мало знал об этом юноше, но прекрасно видел, как тот волновался и заламывал руки, постоянно приезжал и искал *** на работе, надеялся, что тот просто занят, что он вовсе не гасился и не развлекался в клубах. Микото при первых таких звоночках дал бы горе-любовнику от ворот поворот; для него дико пренебрегать чувствами не обычного друга, — впрочем, меньше от этого человек тварью не становится, — своего возлюбленного. — Жизнь — сложная штука. Пожил бы с ним — понял, что он та ещё заноза. Насколько Микото знал из рассказов, они жили вместе, и по семейным обстоятельствам Фута не мог вернуться домой (наверное, это связано с ориентацией). Оба работали и совместно снимали квартиру. Но разве это причина так плевать ему в душу? Заноза, подумаешь. Сейчас перед Микото сидело настоящее бревно, прямо кладезь всевозможных смертных грехов, и почему-то на это чудовище повелось безобидное создание. Закон подлости. Микото сам не раз обжигался, набил шишек и набрался опыта, потому теперь издалека видел, какой перед ним человек. Розовые очки ему не просто разбили, их сорвали и растоптали в крошку. Однако, как бы к нему плохо не относились, он сам бы не пошёл изменять. Неважно, «заноза» человек или нет. Предпочтёт прямо порвать и вернуться к свободной жизни, чем врать годами и придумывать отговорки. Отвратительно. — Почему ты его терпишь тогда? — Потому что люблю, очевидно же. «Люблю». Такое нежное слово, а так притворно звучало, противно и склизко оседало внутри. Если любил, то почему по-скотски относился ко второй половинке? Если любил, то почему спихивал на плечи другому человеку? Что толку от этого «люблю», если в нём не было ни грамма чувств и этой самой любви? Микото уже не верил во все эти признания, что за собой не несли никакого смысла и веса, и которые не проходили проверку временем. Сразу находилась куча причин разрушить клятву, а затем обвинить во всём партнёра. «Ты не додал мне любви», «ты мне не указ». Да, правда, не указ. Поэтому он просто развернётся и уйдёт. Микото — живой человек, а не пешка на шахматной доске. Ладно, так уж и быть. Если *** не хотел брать на себя ответственность, Микото готов «додать любовь» этому бедному существу. Нет, никакой корысти за этим не стояло. Ему просто достаточно отнестись к Футе по-человечески, чтоб он понял: на свете бывают не только законченные твари. — Дашь мне денег, и я за ним присмотрю. — Сколько? Так сильно любил, что готов был чуть ли не продать Футу другому парню. Сколько… Да ему без разницы, в целом. — Пятьсот йен и я согласен. — Что, так дёшево? — А ты хочешь своего парня подороже продать? Прямой вопрос завёл его в тупик, и теперь ему вот совсем не смешно. А ведь Микото сказал, как есть. Сказал правду. Что ему не понравилось? И всё-таки друг кинул на шахматную доску потёртую золотую монету в пятьсот йен. — Даже не вздумай с ним что-то сделать, понял? — Да больно надо. Пятьсот йен. Как же это жалко. Но ещё больше жалок человек, который ему заплатил за «свидание». Микото ничего не сделает его парню, пусть не переживает. Всего лишь, — какой кошмар, — позаботится о нём.

***

Единственный выходной, и Микото вынужден провести его с чужим парнем. — Эй, кто-нибудь есть? Он долго нажимал на кнопку звонка, услышали все соседи, но только не тот, чей звонок нещадно мучили. У Микото время не резиновое, а терпение вообще на ниточке хотел уже со всей силы ударить по железной двери, как она приоткрылась и в темноте блеснула золотая цепочка-предохранитель. Вряд ли бы она спасла, окажись на месте Микото какой-нибудь маньяк, но Фута явно ощущал себя за ней, как за каменной стеной. Из света в квартире — лишь дневные лучи, которые отчасти загораживал Микото и которые ровно очерчивали блики в уставших глазах и затасканную рубашку. — Извините, он сейчас не дома… Неужто друг не предупредил Футу? Наверное, Микото теперь выглядел странно… Жутко даже. Пришёл без причины и начал ломиться в дверь; он и раньше приходил, но тогда *** уже открывал квартиру сам и не просил Футу за него ответить. Микото, считай, впервые застал его одного, сонного и потрёпанного. Зато он хотя бы узнал Микото, на том спасибо. — Так я за тобой пришёл. Ну, в смысле… Чёрт, и вправду звучал как маньяк. Пришёл по душу Футы, не иначе. — Хотите зайти? Больно смелый, чтоб приглашать кого попало. Или он просто надеялся, что раз друг парня, значит, безобидный, впустить можно, и ведь у Футы вопросов не возникло, что от него понадобилось в девять утра. Как же давно он не был в этой квартире. Всё как-то слишком печально. На диване — помятая одежда, гора фантиков и пачек из-под чипсов, на столе — кипа изрисованных газет и грязные кружки. Похоже, чистоту из них не любил никто, а Микото морально больно смотреть на предметы, которые нельзя помыть и протереть; мать приучила его к порядку, вот он так и вылизывал дома каждый уголок. — Простите, что заставил ждать. Он обернулся на голос, что так вовремя отвлёк от разглядывания жирных тарелок. Фута настолько быстро переоделся, аж забыл поправить капюшон. Тёмная толстовка и джинсы… А не жарковато ли для лета? — У тебя нет ничего полегче? Насколько странно они будут выглядеть вместе: Микото в шортах и этот дурак во всём мешковатом? Нет, на нём оверсайз сидел отлично, — прям зависть брала, что на Микото мешковатая одежда реально как мешок, — но, как бы, плюс двадцать на улице. — Мне и так нормально. — Спаришься же. — Нет, всё в порядке. — Нет, давай-ка ты наденешь шорты. Без толстовки. Фута упирался недолго, вновь переоделся и вышел — наконец-то — в лёгкой одежде. Синяки на руках, пластыри на коленях… Понятно, почему он не хотел оголяться. Микото не видел раньше чудовищных шрамов, потому что он всё прикрывал длинными рукавами, а теперь все побои выделялись на худом теле и мозолили глаза. А ещё сильнее глаза мозолили бинты на запястьях. Что с ним случилось? Только взгляд Микото упал на руки, как тот спрятал их за спину и натянуто улыбнулся. — Что это? — Ничего… Неважно. Да, вправду. Микото это неважно. Зато это важно для Футы. — Он тебя избил? И почему-то замолчал, уставился на Микото, будто он сказал что-то из ряда вон выходящее. В каком-то смысле так и было, — ну, лично для него. Вряд ли синяки появились из-за нехватки витаминов или болезни, Микото смело считал, что без драки на днях не обошлось. Спасибо, что не поножовщина. — А куда мы пойдём? — Прогуляемся вокруг. — План «свидания» он и не обдумывал. — Ты, похоже, из дома вообще не вылезаешь… — Я хожу в универ. Сколько Микото помнил, он чуть ли не днями сидел в их офисе и ждал парня, особо на учёбу не ходил. Но Футе виднее. — У вас обоих нет времени на уборку? — Мне просто лень. Это всё объясняло, но не оправдывало. Футе и правда стоило надеть шорты, ибо в джинсах он бы превратился в жаренного в собственном соку студента. Сегодня точно плюс двадцать? По ощущениям плюс пятьдесят и ещё печку растопили. Микото не станет отводить его далеко от дома, чтоб он сильно не беспокоился. Как раз рядом был парк, оживлённая улица, они буквально на виду. Всё отлично. Фута, к тому же, молчал большую часть времени. — Как мне к вам обращаться? Большую часть, но не всё время. — По имени. — Но я его не знаю. Так бы прямо и спросил: «Как вас зовут?» А тут внезапно застеснялся. — Микото. Можно без формальностей. Это всё-таки «дружественная» прогулка (пусть за неё и заплатили), и слушать притворную вежливость он не хотел. Микото остановился у первого попавшегося прилавка, чтоб взять воды, иначе оба подохнут от такого пекла. — Тебе купить что-нибудь? В жару Микото лично бы не отказался от мороженого. Желательно эскимо. Желательно ящик эскимо. — Не надо. У меня есть деньги. Фута порылся в карманах, очень усердно порылся, и нашёл ровно ничего. Ни одной жалкой монеты в сто йен. Что ж, придётся из своего кошелька доставать… Однако Фута убедил купить одному себе и наотрез отказался от бутылки; интересно, сколько он так продержится? Засохнет же цветочек, если не поливать. — Зря ты отказался. — Мне неловко тратить твои деньги. Понятно, в чём дело. И всё-таки Микото сам предложил, ему не жалко. Да, это его кровно заработанные деньги, а у Футы был возлюбленный, что обязан распределять с ним бюджет хоть как-то, — однако не настолько Микото трясся над каждой монеткой, чтоб зажмотить бутылку воды. — Ну, брось. Сто йен — совсем мало. — А потом ещё сто, ещё сто… Так и до десяти тысяч можно дойти. — Весомо. — Особенно с неумением Микото правильно распределять бюджет. Он не чувствовал нехватки денег, скорее, нехватку времени, которое он тратил на кучу работы и взамен получал кучу… нихрена. — Но пока дают — бери. — А *** сказал бы иначе… «Дают — отказывайся»? Впрочем, неудивительно. Не особо *** любил, когда к Футе проявляли лишнее внимание. Микото единожды задержал взгляд на три секунды — всё, абзац. «Что ты на него пялишься? Он занят, отвернись». Да ему и несложно, но он же просто безразлично посмотрел. Следовательно, *** и не любил, когда Футе что-либо предлагали. «Я что, недостаточно тебя обеспечиваю?» — У тебя же свои деньги? — Он платит за меня. Я не работаю. Надо же. А Микото слышал иную историю. — И тебе нормально так жить? — Ну, живём же. Он обо мне заботится, мне достаточно. Микото не назвал бы заботой побои и тревожку. Фута правда выглядел забитым и подавленным, дело даже не в пластырях, — у него мутный взгляд, и за всё время прогулки Микото не увидел улыбки без судорог. Он выжимал из себя последние силы, чтоб эту улыбку нацепить на лицо, всё ещё стеснялся из-за открытых синяков. Микото стыдно, что он поставил его в неловкое положение, а с другой стороны, — почему он должен потеть из-за чужого свинства? — А почему ты так внезапно пришёл? Не скажет же, что ему заплатили за эту встречу… Микото надо придумать отговорку. Срочно. Мозг, работай! — Да вот… У тебя лицо грустное. Фута даже поверил и тихо посмеялся. — Прям уж грустное? — Прям ну очень. Смотреть больно, не могу. — Поэтому ты на меня и не смотришь? Микото остановился посреди дороги, малость удивившись этому замечанию. Да правда что: не всматривался как-то в лицо Футы, не обращал на него внимания. А теперь этот рыжий глядел на него с любопытством, так и спрашивал, почему Микото замер. И дело не в том, что он застопорился из-за вопроса; он ожидал, что Фута обернётся и предстанет во всей красе. Да, не смотрел. Потому что *** сразу налетал с расспросами и претензиями, жужжал, как пчела, над ухом. «Заткнись к чёрту, плевать на твоего любовника мне». А теперь он мог получше разглядеть мягкое лицо с выступившими веснушками из-за солнца, по привычке сглотнуть слюну, ожидая, когда же *** вновь пристанет и скажет отвернуться. Микото впервые рассмотрел его получше в жизни. Не на фотографиях, что не смогли бы передать и половину трепета в его лице. — Неприлично как-то пялиться на других. Тем более ты занят. — В этом и проблема. — Фута пошёл дальше, и лучше бы Микото его нагнать. — Я занят, а всё равно пошёл с тобой на свидание… Значит, и он называл это свиданием? — Это не свидание, всего лишь прогулка. Они всего лишь гуляли, Микото всего лишь за ним приглядывал… Ничего странного. — Точно? Ему не понравится, если он узнает… В том и дело, что *** прекрасно знал, он сам попросил Микото присмотреть за своим парнем. Ещё и заплатил, гроши, конечно, бессовестные гроши, но Микото в принципе плевать. Сначала он себя ненавидел, мол, идиотина тупорылая, хватит помогать всем подряд, потом посидел, остыл, пришёл к мнению, что лучше Футе побыть под надзором, в спокойствии и сохранности, чем за этим неблагодарным ублюдком носиться. Проветрится, отдохнёт. Ему надо. Забавно: *** — ещё тот ревнивец, однако он был не против сбагрить любимого кому-то другому. Совсем не видел в Микото конкурента, оно и понятно: Футу чуть ли не цепями приковали к съёмной однушке, отслеживали каждый шаг. Только сегодня он выполз на улицу и прям расцвёл под палящим солнцем. — Давай сделаем вид, что мы просто гуляем, хорошо? — Микото сразу перевёл разговор в другое русло. — Повеселись, как следует. Сегодня погода хорошая, жарковато, правда… — Тебе от меня что-то надо? Вовсе нет. Что он мог получить с безработного студента, который сидел на шее парня и терпел его выходки? Уж точно не секс, ибо Микото это не интересно ни в каком виде, и уж точно не деньги. Неужели он походил на человека, которому нужно раз в сто лет вспомнить про старого друга и написать ему с просьбой дать в долг? — Нет, с чего бы? — Да так. Подумал просто. Фута недолго ходил с кислой миной: на глаза попался автомат с игрушками, что стоял около случайного магазина. Разглядывал машину, будто диковинную, быстро же переключил внимание на плюшевых зверей. — Тебе нравятся игрушки? Что-то не заметил ни одной в зале, хотя, может, комната была ими усеяна… — Да, но денег на них нет. — Они же стоят всего пятьсот йен. — Микото ткнул пальцем в синюю наклейку. Пятьсот йен — разве много? Да и было полно автоматов, где подобное продавалось ещё дешевле; *** не так уж и беден, чтоб зажимать деньги на подарки. Всё же своих «девушек» он обхаживал щедро. — Или тебе парень даже на это деньги не даёт? — Что ещё за «даже»? — Да нет, Микото верно выразился. — Он даёт мне деньги, но я не трачу их на всякую фигню. — Хороший подход. И всё же… Любой заметит, как он чуть ли не прилип к стеклянной коробке, к этим плюшевым существам, созданным для детей; Футе двадцать, но в этом не было ничего ужасного. Микото иногда тоже отвлекался на яркие штуки и хотел спустить на них всю зарплату; ну, там, колечки… Серёжки… Лак для ногтей… Они так блестят, так сверкают, просят, чтоб Микото их купил и положил на дальнюю полку, оставил до лучших времён. Микото пришлось вновь обратиться к помощи кошелька, и его взгляд сразу упал на блестящую монету, помотанную жизнью. Пятьсот йен, которые он получил за это «свидание». Ну вообще же смехотворно, однако… — Эй, не надо… Это дорого. — Пятьсот йен, Господи. — Микото вставил монету и провернул кран, подобрал выпавшую капсулу и всучил Футе. — Возражения не принимаются. — Не стоило. Ему вообще не жалко. Это всё-таки деньги, полученные напрямую от парня Футы, и себе пихать в карман их смысла не было. Микото слишком горд для этих пятисот йен, ему они не нужны, пусть хоть он порадуется. Фута открыл крышку и достал что-то розовое. Вот, конечно, Микото испортил встречу розовой игрушкой… Но Футу устроило. Нет, не так, — он с неприкрытым восторгом осмотрел игрушку и передал потрогать; совсем не обязательно, однако Микото вправе поглядеть на свой «выигрыш». — Что это? — Пингвин. — Почему розовый… Это немного смущало. Пингвины всё-таки чёрно-белые. Хотя этот, видимо, очень важный — в галстуке. — Ничего страшного. — Фута забрал игрушку, прижал к груди, будто какое-то сокровище. А ведь эта жалкая пародия на пингвина стоила столько же пятьсот жалких йен. — Спасибо… Я верну. — Тьфу ты, брось. Это подарок. Что-то совсем *** не уделял ему внимания, если для Футы эта игрушка была центром вселенной. Он так и провёл весь последующий день — и вечер — с этим глупым пингвином.

Способ первый

— Можно зайти? Вот никак Микото не ожидал у себя на пороге увидеть знакомого студента, ещё больше побитого жизнью, чем прежде. На часах восемь утра, что он тут забыл? — Откуда у тебя мой адрес? — Мне *** дал. Микото не мог просто оставить его за дверью. Что-то явно случилось, и это что-то ему не нравилось; конечно, он впустил Футу к себе, отвёл в гостиную, благо у него всегда прибрано (потому что наводить бардак времени не было). Фута промок до нитки, ибо с глубокой ночи шёл дождь, при этом он не удосужился одеться потеплее. Где же его привычные толстовка и джинсы? Наверняка простынет, даже в шлёпанцах хлюпала вода; он сам скоро захлюпает носом, если его не отогреть. Чёрт, ну как Микото мог его бросить? Не стал ругать, просто усадил в кресло и накинул лёгкое покрывало на дрожащие плечи. Плевать, что Фута намочит сидение, не это сейчас важно. — Дать тебе чистую одежду? Они еле знакомы, но одолжить что-нибудь из своего — не трудно. Пусть и любая футболка Микото будет сидеть на нём как балахон, это лучше, чем грязноватая чёрная одежда. — Не обязательно… — Ну, не стесняйся. Закину в стирку твои вещи, до вечера должны высохнуть. Незачем было настаивать, но смотреть на Футу в таком виде — невозможно. Подберёт ему что-нибудь, ну, бельё навряд ли, но футболка лишняя точно найдётся. — Спасибо, что впустил меня. — Расскажешь, что случилось? — Микото сел рядом, на край, — ну, как влез. Чувствовался сырой запах дождя. — Но если не хочешь, можешь не говорить. Вынуждать всё равно не собирался; понимал, что это может быть неприятно. Фута поджал губы, заставил себя улыбнуться, — когда меньше всего этого хотел. — Забавно вышло… Он разозлился из-за игрушки и выгнал меня. Из-за игрушки? Из-за этого блядского смешного пингвина? — Что ему игрушка-то сделала? — Ничего. — Микото теперь вдвойне не понимал. — Ему не понравилось, что её купил ты. Стоило ли напомнить ***, что Микото по факту купил игрушку на его деньги? На те самые пятьсот йен, которые были оплатой за свидание. Ладно, понятное дело: ревность. Каждый человек ревнует, и если говорит, что нет, то всё равно немножко да есть, просто не каждый это принимает. Но кто же знал, что *** из-за мимолётной злости выставит Футу за дверь в холодный дождь. Похоже, и адрес он дал со словами в духе: «Вот и вали к своему новому дружку». Никакой день у них без ссор не обходился, и, как правило, *** обвинял во всех смертных грехах именно Футу. Разумеется, он не святой, у всех свои недостатки, — но он нисколько не выглядел как любитель конфликтов. Раньше, возможно, он и ругался в открытую, много шумел и цокал языком, однако синяки на теле теперь говорили о совершенно ином раскладе. «Люблю». — Мне скоро на работу, не могу же я тебя так оставить. — Микото поправил покрывало на его плечах и смело обнял, несмотря на возражения. *** ведь снова приревнует. — И обратно тебя отправлять не хочу. — У меня нет ключей. И денег тоже. — Фута показательно вывернул карман на шортах, а с другого достал сырое розовое нечто. — Он немного мокрый, прости. — Что ты, не надо извиняться. — Прости. Да ёмаё. Микото оставил бедного пингвина на столе и вернулся к не менее бедному студенту, что сидел потерянный и то ли боялся, то ли хотел расплакаться, но ещё держался и сопел. — Сходи в душ, я принесу одежду. — Разве так можно? — Нужно.

Способ второй

Микото пришлось оставить его у себя. На работу, ожидаемо, друг не явился, а жаль: к нему была целая тележка вопросов и претензий. Однако они отпали, когда в коридоре с работы его встретил Фута в бесформенном мешке, что ему, впрочем, подходил… — Извини, что оставил тебя одного. — Глупые оправдания. Безрассудно со стороны Микото оставлять без присмотра малознакомого человека, тем более подавленного, в своём доме. — Тебе было скучно, да? — Вовсе нет. Я смотрел телик. Ну, хоть так. Фута опёрся на стену, о чём-то явно задумался, впрочем, он всегда выглядел задумчивым. Будто находился где-то далеко, совсем не здесь, не в этом тесном коридоре с тусклой лампой, совсем не с Микото, что уже разулся и прошёл мимо него. — Слушай, мог бы ты позвонить ему? Микото ушам своим не верил. Зачем ему звонить? Ничего хорошего Фута не услышит, ни о себе, ни о человеке, что заботливо его у себя разместил. Да, подумаешь, на один день поссорились и разбежались, наверняка *** уже остыл, правда? Однако Микото не желал вверять его в руки этого чудовища. Но кто он, чтоб ему отказывать? В любом случае, мог высказать *** всё, что о нём думал. Что думал о его отношении к Футе. Набрал номер, и спустя пару гудков трубку наконец взяли. Слышался всё такой же ядовитый голос, который теперь Микото ненавидел всей душой; он делал это лишь ради Футы. Не стал передавать телефон ему, хотя видел, что он несколько встревожился. — Чего тебе? — Ты же в курсе, что твой парень у меня? — Конечно. Я же его к тебе и отправил. Да, он понял. Дело было вовсе не в том, что Фута на день остался у него. — Какого чёрта? — Тебе тот же вопрос. — Ещё и Микото виноватым сделал? — Ты с ним флиртуешь, какого хрена? Я просил присмотреть за ним, а не соблазнять. В каком месте Микото его соблазнял? Или у того крыша поехала от выпитого алкоголя? Хотя он точно не был пьян, судя по голосу. Он присмотрел за Футой, что не так? Вчера *** вполне его работа устроила, — конечно, он же заплатил всего пятьсот йен, которыми Микото и обрадовал подопечного. — Я его и пальцем не тронул. — Поговори мне тут. Сбросил. Вот сука. Микото ему такое устроит, если выцепит у квартиры… — Всё нормально? Нет, всё не нормально. Всё далеко от нормального. Не зря Микото отказался передавать трубку, Фута бы точно не услышал ничего внятного или хорошего, только поток бессвязных оскорблений. Как же его распирало от злости, потому что он не мог встретиться с *** лично и набить ему рожу; может, насилие Микото и не приветствовал, но по-другому с ним не поговорить. — Он не стал меня слушать. — Да, я заметил… Прости. Снова это чёртово «прости». Осточертело. — За что ты постоянно извиняешься? — Только Фута хотел открыть рот в этом жалком «извини», как его схватили за плечо и отвели к стене. Микото не собирался его бить или выплёскивать стресс, потому что его недоумок-возлюбленный бесил до зубного скрежета. — Всё нормально, ладно? Не надо извиняться за такое. Ты вообще ничего не сделал. — Разве я тебе не доставил проблем? Ладно, спокойно. Вдох-выдох. Микото никогда не решал споры криками и дракой, однако терпения ему не доставало. Давно же он не встречал таких людей, которые во всём винили себя, — и сейчас перед ним стоял Фута, которому явно недоставало самооценки. — Проблемы у меня не из-за тебя, Фута. У меня вообще нет проблем, ладно? Я сам тебя впустил, и я за тебя в ответе. — Чего это вдруг… — Ты младше меня, и я не могу просто тебя оставить, понимаешь? Сказывался комплекс старшего брата; Микото раньше водился с сестрой подолгу, пока мать была на работе, не отходил от неё ни на шаг. Потому и Футу бросать не собирался; да, ему двадцать, он вполне способен зарабатывать самостоятельно, он не маленький ребёнок. Но прямо сейчас он безработный студент, которого выгнали отовсюду. Из родительского дома и теперь из любовного ложа. — Так что не надо мне тут. — Микото расслабил его улыбкой, когда ему на самом деле не хотелось улыбаться от слова вообще. — Дай мне немного отдохнуть, и я достану вещи из машинки. Ожидаемо, Фута остался на ночь. И чтоб не смущать его ещё больше, Микото расстелил себе футон в гостиной, ушёл спать туда; на утро встанет с больной спиной. Наверное, не совсем справедливо, это же его квартира, его порядки, мог спать хоть на самом Футе и использовать его как подушку. Однако он и так на нервах, зачем ещё больше его изводить? Пусть спит в тёплой кровати один и не напрягается. Но не прошло и часа, как Фута вышел из комнаты и залез к нему под одеяло. Микото не думал проснуться и увидеть его вблизи. — Чего тебе там не спалось? Этот матрас слишком маленький для них двоих, но как-то умещались. В тесноте, да в не обиде. И всё же Микото планировал мирно поспать в гостиной, а не делить этот несчастный футон пополам. — Устал спать в одиночестве. — Разве вы с *** не в одной кровати спите? — Ну, да. Но его часто нет дома. По известной одному Микото причине. И он непозволительно долго скрывал правду от Футы… Если б он узнал раньше, возможно, не стал бы водиться с этим уёбком и нашёл кого-то более вменяемого, а в итоге столько времени и нервов убил на эту падаль. Микото стыдно. Микото воротит от самого себя, потому что он не вмешивался в их отношения. Не его дело, да? А вот теперь его. И он будет разгребать кашу, которую сам отчасти и заварил; всё-таки *** рассердился на него, а не на Футу. Обиделся, посмотрите-ка, что его парню единожды сделали приятно, Микото даже не спал с ним, просто подарил пингвина. — Фута, он тебе изменяет. — Я знаю. Но он меня любит, мне достаточно. Это вообще ни разу не… Да, Господи. Он совсем промыл мозги Футе своим поганым «люблю», и точно так же испортил представление об этом слове у Микото. Казалось бы, оно безобидное, означает самые высокие чувства, однако теперь режет, как ферзь, во все стороны и уничтожает последнюю веру в человечество. — Я вообще не понимаю. Фута прекрасно знал про его походы налево и терпел. Понятно, почему: у него не было средств, чтоб содержать себя, не было дома, куда можно было пойти. Его выгнали отовсюду, занятно, что он пошёл ночевать не к друзьям, а к Микото. Настолько отчаялся. — Что для тебя любовь? Если измены и вечная ложь для него и значили «любить», то Микото очень взбесится. — Трудно сказать… Когда тепло, наверное. — Фута прикрыл сонные глаза. — Когда обо мне заботятся. И я забочусь. Уже звучит лучше, однако их отношения вовсе не похожи на заботу. Со стороны Футы ещё возможно, однако отдачи Микото не видел; вот тот единственный раз, когда его попросили присмотреть за ним, *** выглядел обеспокоенно, не больше. Если бы действительно любил — не поставил бы свидание выше дорогих ему отношений. Не нагулялся — так зачем играл с чужими чувствами? Чего добивался? Фута ведь ему не мог дать ничего нового; из него просто выжимали все моральные и физические соки и оставляли иссохшую дольку апельсина на месте сердца. — И ты думаешь, что он о тебе заботится? — Ну, он же содержит меня. Покупает всё. — Забота ведь не только в деньгах. Это, безусловно, важно. Однако была разница между «обеспечивать» и «контролировать финансово». Судя по словам Футы, его именно, что контролировали, отслеживали все траты, и для *** присмотр за ним стоил всего пятьсот йен. Да, Микото сам назвал цену — ну, так, для проверки, — и охренел, когда на его никчёмную ставку согласились. Ещё больше охренел, когда за эту монетку добился небывалой радости на лице Футы, словно его вообще не баловали, никогда не одаривали вниманием, да и такой подарок — «дорого». — Ты ведь тоже потратил на меня деньги. Это забота. Умел же он упрекнуть. Да, Микото потратил деньги, — не свои. Надо экономить, отказывать себе в чём-то, но что-то Микото не замечал желания друга отказывать себе в дорогих свиданиях. И пока *** обхаживал очередную девушку и тратился на алкоголь, Фута пищал из-за какого-то стрёмного розового пингвина. — Я для тебя совершенно посторонний человек. А он твой парень. Чувствуешь разницу? — Тогда почему посторонний человек сейчас лежит со мной? — …Подловил. Но как-то странно поставил вопрос: будто они не просто лежали, а собирались выдавить на этом матрасе все возможные формы этой ночью. — У меня нет денег, я не могу тебе ничем отплатить… Странно, что ты не взял натурой. — Должен был? И не думал о таком. — Ну, я просто предположил. — Занятное предположение. Микото бы так и так не взял ни натурой, ни деньгами, ему это ни к чему. Он согласился пригреть Футу безвозмездно. Хотя, нет, всё-таки Микото нужна была от него одна вещь: чтоб он чувствовал себя в безопасности и спокойно спал, зная, что ему ничего не угрожает. — Он считает, что я обязан с ним спать, раз он единственный из нас двоих за всё платит. Отвратно. — И ты спал? — Конечно. — Тошнотворно. — Ты думал, я девственник? — Я ничего такого не думал. — Блевотно. — Это звучит дико для меня. Ты же не вещь, Фута. Это уже перешло все границы. — Разумеется. Чаще всего я не хотел, но другого выбора у меня не было. И про эту сторону отношений Микото догадывался, учитывая восторженные отзывы друга. Учитывая то, как друг хвалил послушание Футы и отсутствие какого-либо сопротивления. Он выглядел довольно хилым, к тому же его сильно обезобразила совместная жизнь с ***, — потому он перестал что-либо делать. Запустил себя, забросил учёбу. Ушёл из семьи. И как же дико слушать его и понимать, что для Футы подобное отношение — норма. Он даже слегка улыбался, словно говорил о приятных воспоминаниях. Микото вытащил руку из-под одеяла и сгрёб Футу вместе с ним, ибо это было невыносимо; невыносимо, чёрт возьми, смотреть на его спокойствие, когда он так беззаботно рассказывал про эти омерзительные отношения. Да и отношениями это назвать язык не повернётся. «Люблю». — С тобой правда тепло… Фута уткнулся в него носом, обнял, как смог. Такой маленький и ранимый, и такой доступный для любого подонка. Слишком доверчивый. И Микото не мог его винить.

Способ третий

— Фута, это… С самого утра тот уже кошмарил кухню — чужую — и гремел посудой. Завидев Микото в дверях, он указал на плоскую тарелку с разложенным рулетом из яиц. — Вчера я порылся в твоём холодильнике от скуки. И в твоих шкафах тоже. Ну, заметно. Иначе как бы он нашёл специальную сковороду для рулетов… — Не стоило. — Тебе не нравится? Только сейчас понял, как это прозвучало. Микото не обесценивал его усилия, вообще ни капли, он правда постарался, но теперь ему неловко. — Ты же мой гость, это я должен тебя кормить. — Ну, нет. Я буду чувствовать себя нахлебником. Спорить с ним бесполезно, да? Микото пожал плечами и сел за стол, — с его стороны будет невежливо отказаться. И бессмысленно. Выглядел рулет вполне себе съедобно, а вот как внутри — он сейчас и проверит. — Ладно, но в следующий раз готовлю я. — Поручи это мне. Я постоянно сижу дома. Микото уже запутался в куче версий, которые слышал от всего двух человек. Фута безработный, хотя *** говорил, что они вместе платили за квартиру и прочее. Фута, видимо, больше не студент, тогда почему он утверждал, что на пары в универ всё-таки ходил? Кто он, в конце концов? Что ещё более интересно — откуда у них были деньги, если *** почти две недели не появлялся на работе, а про увольнение ничего слышно не было? — Фута, можем мы кое-что обсудить? — Он отодвинул стул рядом, приглашая сесть. — Смотря, что. — Это важно. Фута всё же воспользовался предложением и сел у угла, снял прихватки, что защищали руки от раскалённой посуды. — Ты студент, или ты уже работаешь? — Не работал никогда. Интересный ответ. Зачем тогда *** врал ему? Или Фута тоже увиливал от правды? — Почему *** говорил, что вы платите за квартиру вместе? — Он говорил такое? Впервые слышу. И здесь Микото обманули. — Хорошо, тогда… Что по поводу твоего универа? Ты учишься? — Я бросил. Вот, как приходил к тебе в последний раз на работу. Это было не так давно, а он уже поставил крест на учёбе. Хотя если у него натянутые отношения с отцом, то ему вряд ли выделяли деньги на обучение; он оказался в полной власти *** и пострадал от неё же. — Почему бросил? — Отец не захотел оплачивать, очевидно. Поэтому я и ушёл. — Отец у тебя какой-то жёсткий… — Из дома выгнал, из универа тоже, выходит, вышвырнул. Бросил сына на произвол судьбы. Будь у Микото ребёнок, он бы принял его любым, в конце концов, это его кровь. — Человек старой закалки. Или у тебя не такой? — У меня нет отца. — Понятно, почему ты такой… — Какой? — Мякишный. И что это значило? На мякиш Микото никак не похож, это точно; а Фута говорил с таким серьёзным и озадаченным лицом, будто собирался зачитать диссертацию. — Мягкий, но со временем можешь зачерстветь. Как хлебный мякиш. — Ну, таких комплиментов мне ещё не делали. Комплимент ли, не особо важно. Микото это просто подняло настроение, потому что Фута совсем не умел говорить приятное, делал это смущённо. И мило. Микото достал палочки, — самое время попробовать, что он там наготовил. Уже ощущал пряный запах, давно не готовил сам такие рулеты, даже соскучился. И сковородка застоялась. И вот, он наконец под пристальный взгляд Футы съел один из кусков; ничего особенного, обычный рулет, но что-то в нём было. Сладковатое. И дело не во вкусе, не в аромате, больше в том, как его приготовили. — Вкусно. Прям очень. — Это всего лишь рулет… И вот чего он начинает? — Это не «всего лишь» рулет. Ты же старался. — Я почти ничего не сделал. А сам наверняка провозился на кухне по меньшей мере час. — Не говори так. Давай, ешь. Ты совсем никакой. Раз диалога не получилось, Микото попробует поймать друга на лестничной клетке, скорее всего, завтра. Сегодня он слишком загружен, вообще не оторваться от планов и наработок, чёртово рекламное агентство. Однако меньше всего он ожидал встретить в офисе ***. Чего он пришёл сюда спустя две недели? Вспомнил, что у него работа есть? Он сильно подставил коллег внезапным уходом, — даже не так, внезапным забитием болта на любые замечания и звонки начальства, — а теперь тут во всей красе стоял и читал расписание работы отделов. — Ты что здесь делаешь? — Пришёл увольняться. — А, значит, ты нас кинул. — Ещё давно. — Как холодно он говорил с тем, кого вчера оскорблял и ни во что не ставил. Хоть бы удивился, что Микото его сразу выловил. — Мне не нравится график, да и я нашёл работу получше. Куда уж лучше — топовое рекламное агентство, а он вот так отказывался от работы. Ему в принципе ничего нельзя доверять, иначе он всё разрушит, потому о вакансии получше и речи не было. Сколько Микото помнил, он никогда не сдавал работу в срок, опаздывал, однажды пролил кофе на чужие чертежи, якобы случайно, и даже не извинился. Забавно, что пострадали именно чертежи Микото. Всегда подозревал, что *** тайно точил на его место зубы и бесился, что тот получил заслуженное повышение. Но, ладно. Не это сейчас важно. Микото вымораживал один его вид, ибо представлялся напыщенный голос, который он слышал вчера. И точно такое же отвратное отношение к Футе, что уже вышло за рамки дозволенного и было не просто красным флагом, а целым красным континентом с красным небом и красным морем. — Ничего не хочешь мне сказать? Например, извиниться. Перед Микото не надо, лично ему он ничего не сделал, — да, намутил воду в прошлом, но какая теперь разница? Был другой человек, гораздо более уязвимый и слабый, которому извинения не помогут, однако хотя бы они смогут разойтись «мирно». Хотя Микото бы предпочёл размазать эту грязь по стене и забыть навечно. — Я всё высказал тебе вчера. Бывай. — Погоди. — Так, Микото, надо держать себя в руках. Ещё бы он хвостом не бегал за этим уебаном. — Ты хоть вещи-то ему верни. Его личные. — С чего я должен… — У него даже телефона нет. Микото умолчал про одежду, разозлится же, если узнает. — За что ты его выгнал? — Не нужен мне парень, который с другими шляется. Вот и всё. — Он достал ключи из кармана и бросил их Микото. Очень безрассудно. — Собери его вещи и верни мне ключи потом. Приеду через час. — Не боишься, что обчищу? — Заяву накатаю. Да, права он качать умел. Но и Микото не настолько отбитый, чтоб воровать чужие вещи, ему нужны вполне конкретные нечужие. — У меня работа. Могу заехать позже? — Как знаешь. Микото вновь вернулся в злополучную квартиру. Всё тот же беспорядок, пустые лотки из-под лапши и банки энергетиков. Теперь в этом бардаке надо было отыскать вещи Футы… Неловко рыться в чужой комнате, но друг его вынуждал. Микото чувствовал себя наглым вором, хотя вор пошёл бы искать что-нибудь блестящее и ценное, а он, вот, — перебирал шкафы в поисках одежды. Проверил несколько полок в тумбе, оглядел шифоньер, но везде было так мало вещей, и ни одна не подходила сколько-нибудь по размеру Футе (да, он и это проверил, нет, на себя не надевал). И вряд ли дело в его зрении минус три, не настолько уж он и слепой. На самом деле сложно представить адекватного человека в такой обстановке. Микото, как известно, обожал чистоту, и ему глаза резали мелкие складки на неглаженной одежде и жирный блеск на посуде. Хранил одежду ровно сложенной в шкафу и на полках, каждая статуэтка, книжка на своём месте, и он завершал шедевр арома-палочками. Желательно вишнёвыми. Самому же приятно, когда всё легко ищется, когда не приходится рыскать среди бардака и наступать на крошки чипсов. Благо для гостей предусмотрены тапочки, хотя, казалось бы, *** не особо приветствовал посторонних. Нечего смотреть на их личную жизнь. И Микото бы справедливо посчитал себя слепым кротом, если бы не перевернул всю квартиру. Начинало раздражать. Он без труда нашёл телефон, узнал по красному чехлу, чей цвет бесспорно напоминал волосы Футы, но не нашёл ни одежды, ни обуви. А оно точно было. После предыдущего раза количество мятых рубашек на диване и гладильной доске убавилось, и Микото подозревал, что их не просто сложили и убрали куда-то подальше. Пришлось воспользоваться опцией «звонок другу» (раньше это была опция «звонок маме»). — Извини, что отвлекаю. — В действительности не извинялся. — Но где его вещи лежат? — Так я их выбросил. Ну, обалдеть теперь. Если это не блеф, то Фута остался без вещей окончательно. — Вы не общались один день… — И не будем общаться. Из вещей дома только его ноут и телефон. — Это жестоко. Да и всё, что он сделал с Футой — жестоко. Это не его вещи, чтоб он мог делать с ними, что вздумается; хотя он точно так же видел в Футе предмет удовлетворения своих потребностей, в первую очередь, про какие-то там дешёвые тряпки можно было речь не заводить. «Люблю». Будь *** здесь, Микото бы порвал его на эти самые тряпки, живого места бы не оставил, однако его сдерживал закон. Пока что. Ладно, спокойно. Насилие — не выход. Чем Микото будет лучше, если накинется на него с кулаками или просто польёт грязью? Он ведь не животное, в отличие от этой шавки. Больше всего обидно, конечно, что Футе приходится сталкиваться с жестоким опытом в двадцать лет. Да, надо взрослеть, и двадцать лет — не такой уж юный возраст. Лучше раньше, чем поздно или вообще никогда. Но Микото не переживал бы так за его самочувствие, будь у Футы поддержка со стороны. Семьи, друзей, кого-то старшего, кто мог о нём позаботиться. Сейчас за ним приглядывал один Микото, и насколько хватит его терпения и умения подстраиваться под других, он тоже не знал. В конце концов, Микото — тоже человек, и нервы у него не стальные. — Так, а документы где лежат? Фута пришёл к нему без всего, и раз он отсюда съезжал полностью, нужно было захватить и паспорт. Уж его-то *** не должен был выкинуть, это не от вещички избавиться. — В шкафах ищи. Уйдёшь, ключ под ковриком оставь. Ну, хотя бы не выбросил. — Этот рюкзак… Фута как-то странно смотрел то на него, то на рюкзак за спиной. Да, Микото, помимо его вещей, забрал сумку, куда можно было это сложить. Его шоппер оказался слишком маленьким для ноутбука. — Там твой ноут и паспорт. — Это же не мой рюкзак. Бля… Микото его украл, получается? — Сделаем вид, что теперь твой. Когда-нибудь *** догадается, что он стащил сумку, если он, конечно, ей пользовался. Но пусть не жалуется, окей? Он выбросил чужие вещи и выставил своего парня в лёгкой одежде в дождь, украденный рюкзак — меньшее, чего он заслуживает. — Ты был у него? — Да. Приехал за твоими вещами. — Микото передал ему тяжёлую сумку. — Но твою одежду он выбросил. — Жаль… Одежда — не страшно. Главное, что Фута жив и здоров, тем более в безопасности, что может быть важнее? А всё остальное придёт со временем. — Не расстраивайся. Я куплю новую. — Ты не обязан. — Да, не обязан. — «Не я всё-таки её выбросил». — Это моё решение, меня никто не заставляет. Микото достаточно зарабатывал, чтоб позволить себе такие траты. Ему лично ничего сейчас не надо, а вот Фута остался без крова над головой и без вещей. — Это дорого… Одежда, обувь. Фута вообще не любил тратить деньги? Или ему неловко, что за него платил первый встречный и позволял безвозмедно жить в своей квартире? — Хотя бы на первое время набрать. Выпадет выходной — поедет и купит. Деньги есть, что ещё надо? Правда, придётся потащить Футу с собой, чтоб не набрать по привычке одежды на свой рост. — Почему ты так говоришь, будто я с тобой жить останусь? — А ты не хочешь? — Просто это странно. Ну, навсегда вряд ли останется. Жизнь слишком непредсказуема, чтоб Микото давал невыполнимые обещания. Но хотя бы на месяц-два Фута сможет спать спокойно, подыщет работу, если получится, начнёт жить самостоятельно. Микото не в тягость ему помогать, да, он не получит за это денег или другой выгоды, пускай, не в этом суть. Ему достаточно видеть, что он отдыхает и восстанавливается, не ходит каждый день под дверью в офис и не просит позвать своего любовника. Не прогибается под него и не тревожится по ночам, а где он, а с кем он. — Считай, что мы сожители. Мне не сложно за тобой присмотреть. — Это ты сейчас так говоришь. Он и потом так скажет. — Ну, не надо. Я тебя не выгоню, в этом нет смысла. — Спасибо. Хотя бы препираться не стал. Микото готов стараться, только бы слышать почаще непринуждённое «спасибо» и видеть светлую улыбку. — Давай я нагрею ванну, сходишь в душ сейчас. — Можно? — Конечно, можно. Микото занёс чистую одежду, проверил воду в ванной. Почти горячая. Наверное, хватит подогрева. — Эй. — Фута вдруг окликнул его и выглянул из-за шторки в кабинке, весь мыльный и красный от жары. — Не хочешь помыться вместе? Воды меньше потратишь. Логично. Счета за воду уже заставляли Микото ненавидеть взрослую жизнь, надо бы научиться экономить не только на блестяшках, но и на удобствах. — Ладно, если тебя не смутит. — Да что я там не видел? Микото бросил одежду в корзину и зашёл в душ, где, неудивительно, было ужасно жарко. И ужасно тесно для них двоих. Всё же он обустраивал квартиру с расчётом на себя любимого, не планировал сюда пускать кого-то ещё, и для одного кабина была как раз. Фута смыл пену с волос, оказывается, они не всегда такие растрёпанные… Микото старался держать взгляд на его лице, ему не особо интересно, что там внизу, но мозг — та ещё проворная зараза, волей-неволей тянулся к чему-то позанимательнее. Пялиться невежливо. Да и он не желал вновь видеть синяки и ссадины. — Это шрам? А вот Фута совсем не стеснялся его рассматривать, смело надавливал на рубец внизу живота, будто прощупывал болевую точку. Если ему так хотелось, то пусть. Всё равно Микото ничего не чувствовал здесь. — Аппендикс. — Не больно? — Давно зажило. Микото хотел коснуться какого-нибудь синяка в ответ, но заметил кое-что поинтереснее. Фута наконец снял бинты, и теперь на их месте были затянувшиеся тёмные порезы. — Что это? — Микото поднял его запястье, присмотрелся к ровным полосам. — Мне было грустно. Фута даже не стал скрывать, что сам взялся за нож и решил, наверное, покончить с собой? Иначе зачем бы ему вскрывать вены. Хотя он резал не вдоль, а хаотично, как получалось, и тем не менее это до жути больно. Микото бы никогда не стал себя истязать, как и большинство людей, он боялся боли. — Фута… — Всё хорошо. — Вообще ничего хорошего. — Это было глупо. — Твои наклонности меня пугают. — Я больше не буду. — Хотелось бы верить. — Злишься? — Как я могу на это злиться? — Он, скорее, обескуражен, чем зол. По какой бы причине Фута не решил порезаться, будь то просто нехватка внимания или действительно желание умереть, в этом не было ничего смешного, и винить его тоже не было смысла. По-хорошему Футе нужна глубокая психологическая помощь. — Тебе надо прийти в себя и отдохнуть. Посмотрю, что делать дальше.

Способ четвёртый

Вчера они прозаично заснули в тёплой ванне, проснулись, понятное дело, в ледяной, ещё и отлежали все кости. Микото посреди ночи еле разлепил глаза и разбудил Футу, оставшиеся часа четыре они провели в удобной постели; смысла раскладывать лежанку на полу не было: Фута всё равно бы пришёл и лёг с ним спать, как в прошлый раз, потому Микото просто смирился, что они теперь делят одну кровать. Утром он единственный встал из-за будильника, был вынужден отлепиться от такого мягкого Футы и пойти готовить завтрак. Вместо чего-то сложного просто нарезал фрукты и сделал сэндвичей; его с утра лучше не пускать к плите, а то он всё к хренам сожжёт (был опыт), удивительно, как пальцы себе ещё не искромсал. — Что ты тут… Ещё сонный, он опирался на стену и наблюдал за неумелым обращением с ножом (не повторяйте дома); Микото сначала заметил лишь его очертания, но потом пригляделся. К своей футболке. Великоватой, мягко сказано, неглаженной футболке с пёстрым принтом. Куда забавнее — у Футы распушились волосы, оказывается, они не всегда такие «колючие». — Доброе утро. — Покажется странным, если так и продолжит разглядывать. — Садись. Микото поставил перед ним тарелку с сэндвичами; да, может, завтрак и не особо калорийный или сытный, но всё равно. Фрукты помогут освежиться с утра. — Фрукты и взбитые сливки? — Фута оглядел его кулинарный «шедевр», вовсе не пренебрежительно, скорее, настороженно. Зря волновался: травить его тут никому не нужно. — Мне впервые делают завтрак. Спасибо. — В семье тоже не делали? Это, как минимум, странно. Мать Микото слишком обожала готовку, чтоб обделять детей завтраком, для него дико с утра не поесть и ничего не сделать даже на скорую руку. — Ну… Имею в виду, другой человек. Не сестра. — Ох, значит, за еду у них в семье взялась сестра. Хотя Фута вполне умел готовить. — Обычно в отношениях готовлю я. — Заметно. У вас в квартире повсюду чипсы и лапша. Это не упрёк, просто дружеское напоминание. Как вспомнит эти грязные тарелки и хлебные крошки повсюду… — В последнее время не было желания ничего не делать. Ну, ты и так знаешь. Фута спокойно готовил, наверное, чувствовал «обязанность» и так благодарил за бесплатное жильё. А Микото теперь считал себя тираном… Он не заставлял его, вообще нет, он сам в силах приготовить еду, вымыть посуду и ещё пропылесосить углы в доме, пусть тут и было идеально чисто, — но если он вставал через «не хочу» и думал, что его выставят за дверь, то… — Вчера я тебе не сказал, но *** уволился с работы. — Это было очевидно. Много жаловался на начальство. И на тебя жаловался тоже. — Я-то ему что сделал? — Не знаю. Просто ты для него — «пидорас». — Вот как. Вообще не жалел, что разошёлся с этим ублюдком. Эффектно же старый друг ушёл из его жизни: оставил на попечение своего парня, уволился, теперь, оказывается, он его всё время ненавидел. Мусор вынес сам себя. — Если что, я не поддерживаю… — Всё нормально. Спасибо, что поделился. Рабочий день начался с очередного выговора. На удивление теперь он относился к ним холоднее; сколько бы старший не ругался, всё равно Микото продолжал работать и лишь закатывал глаза. «Придумайте что-то новое» — устал слушать про опоздания и задержки, не его вина. А вот вечером его ждал «сюрприз». Коллега позвал и попросил что-нибудь сделать с парнем, что стоял под дверью. «Иди и скажи ему, что *** тут больше не работает». Очевидно, это был Фута, но пришёл он сюда точно не ради бывшего. И как ответственный за него, Микото пришлось всё бросить и пойти проверить его состояние. Что-то наверняка заставило Футу сюда прийти, несмотря на то, что жил он сейчас далековато, а денег на проезд не было. Пора бы Микото в своём бюджете выделить место на его карманные расходы. — Что ты здесь делаешь? Фута привычно ждал у двери, чесал запясться, — уже не прикрытые рукавами. Он молча передал телефон. На экране горела переписка, и, чёрт, она знатно попортила Микото и так плохое настроение; дело вовсе не в Футе, он тут не виноват, — дело в проклятиях, которые присылал «друг». «Нашёл себе нового ёбаря, да? Вот пусть он тебя и содержит», «Верни мне мой рюкзак, ёбанная шлюха. Я всё равно до тебя доберусь». Думал, Микото не узнает? Да он самым первым про это прочтёт и услышит. Сейчас он не пойдёт разбираться, в этом нет смысла, пока Фута находится в безопасности; ему лучше остыть, прежде чем идти выяснять у «друга», с какого чёрта Микото стал «ёбарем». «Люблю». — Ты сюда пешком шёл? — Да. — Садись, тебе надо отдохнуть. Будь он на месте Футы, тоже бы испугался и сбежал подальше от дома. Пусть и все сообщения с угрозами могли оказаться блефом, лучше заранее уйти туда, где тебя не достанут и не потревожат. И Фута, по старой привычке ли, пришёл в офис искать близкого человека, но на этот раз — Микото. — Пока не выходи из дома, ладно? Это может быть опасно. Повезло, что никого возле квартиры не было. Этот придурок запугал Футу настолько, что он пошёл искать помощи чуть ли не в другом районе, только бы не возвращаться домой. Придурок — ещё цензурно сказано. — Извини за всё это. — Фута, не тебе надо извиняться… — Из-за меня он теперь тебе покоя не даст. Нашёл, чем напугать. И не в такие передряги попадал, что, не вылезет? Он взрослый человек, в конце концов. Главное, чтоб Фута сам хотел поскорее выбраться из кошмара, а не тянул на дно обоих; Микото верил ему, понимал, что он жертва, но на его памяти не редки случаи, когда такие же страдальцы возвращались обратно и кололись о кактус, продолжая этот самый кактус жевать. Верил, хотел верить, относился настороженно, ибо не желал попасть на эту удочку. И почему он вообще начал сомневаться в его честности? Фута прошёл так много, только чтоб с ним увидеться, старался для Микото в меру своих возможностей и жертвовал собственным удобством. Увидев его промокшим до нитки, Микото почему-то не подумал, что он пришёл давить на жалость. Микото втайне написал ***, потому что такие выходки уже за гранью какой-либо адекватности. Молчать он не станет, в любом случае, рано или поздно выцепит этого надоедливого жука. «Отстань от него. Ты жалок». Микото проснулся посреди ночи из-за жары. Думал, что из-за жары; в комнате действительно стояла духота, пусть он и скинул одеяло, лежал в шортах и лёгкой футболке, всё равно умирал от зноя. Но потом понял, что вместе с ним проснулось непреодолимое желание закурить, которое так и тянуло к пачке сигарет. Как и в предыдущие дни, он ушёл на балкон и затянулся. Фута не курил, не хотелось его травить этим ядом, просил курить где-нибудь подальше; ну, Микото не сложно, раз дело касалось чужого здоровья. И когда он успел сблизиться с Футой настолько, чтоб смело спать с ним в одной постели? А, главное, Фута вовсе не боялся оставаться наедине. Распластался по всей кровати, засопел, словно в родном доме. Ладно, не очень сравнение, его же оттуда выгнали… Странное чувство безмятежности. Как будто всё… Хорошо? Банально прозвучит, но Микото и вправду хорошо, впервые такая лёгкость в теле; он не думал о работе, о дедлайнах, которые подгорают, а завтра надо сдать чертежи, — зачем трепать себе нервы? Смотрел на свежий дым и успокаивался; так не хватало крепкой затяжки из-за всей этой беготни, и то — она не могла усмирить растущую ненависть. С каждым днём она растёт, и Микото ничего не мог с ней сделать. Сколько он ещё сможет сдерживать себя от драки? Он же найдёт этого ублюдка, не побоится начистить ему рожу, — однако, во-первых, закон не пощадит, во-вторых, не хотелось оставлять Футу снова одного. Рядом с Микото он заметно расцвёл, а прошло всего три дня: не волновался, что им опять воспользуются, спокойно спал под боком и носил чужую одежду, готовил в своё удовольствие. Улыбался, теперь уже искренне. Взглянул на время; осталось спать три часа, неплохо. Две ночи подряд он высыпался, не клевал носом на работе, впервые так бодро заполнял отчёты, никакого энергетика не нужно, — достаточно завалиться на кровать и прижать к себе Футу, всегда тёплого и уютного. Не понимал, как можно унизительно относиться к человеку, что — как он там выразился? — мякишный. Прямо ну вообще мякишный. Фута ластился, любил похвалу, в голове не укладывалось, что его добротой и заботой жестоко пренебрегали. Хватило несколько дней пожить с ним под одной крышей, чтоб… На телефон начали приходить сообщения. Да такие настойчивые. Снова начальник писал в три ночи? Но лучше бы это оказался начальник. «Сам-то хули к нему привязался?» «Потом будешь плакать, что он налево пошёл». «Не водись с этим ублюдком». Не мог определиться, кто из них бесил больше: Микото или Фута. Сначала избавился от обоих, а теперь пытался наставить первого на «путь истинный», но настраивал лишь против себя. И почему раньше Микото не послал *** к чёрту? Видел же, какой он уёбок, выслушивал истории про походы налево, молчал, потому что его не касались чужие отношения. А теперь понимал, что сам был такой же грязью, ибо скрывал от Футы правду. Или не скрывал. Он знал про измены, терпел, ждал, потому что некуда было пойти. Прощал и снова терпел. Микото бы давно сошёл с ума из-за невозможности молчать, разнёс бы всю квартиру и перевернул мебель, лишь бы наконец уйти из унизительных отношений; потому завидовал Футе, что находил в себе силы справляться. Да, наверное, кто-то назовёт его «терпилой» и позорищем, но его наверняка обвели вокруг пальца и не единожды использовали. Ошибся, выбрал не того человека. Не заметил минусов. Микото мог понять, не винил его ни в чём. Может, Фута точно так же его терпел? Просто молчал, чтоб его не выгнали. Микото ведь понятия не имел, вдруг со стороны он походил на абьюзера, вдруг его чрезмерное желание обниматься смущало, а Фута через себя переступал? Не хотелось об этом думать. Микото надеялся, что это не так. Микото усмехнулся на его лицемерие и прислал короткий ответ. «Иди нахуй».

Способ пятый

На четвёртый день у Микото выпал выходной. И чтоб не заставлять Футу тухнуть дальше, повёл его на прогулку, точнее, в шахматный клуб. Такое себе место, чтоб расслабиться, но он сам попросился куда-нибудь, где тихо и спокойно; Микото обещал купить вещей в выходной, но тот отказался. «Мне же и так нормально». Ну да, видел Микото его «нормально». В воскресенье точно потянет в магазин. Микото разложил доску на лакированном столе и расставил фигуры, забрав себе по привычке белые. Не играл всего около недели, уже отвык; шахматы — далеко не любимое его занятие, он больше предпочитал спорт, но с Футой совсем не было времени за себя взяться. Успеет, впрочем. Тренировки никуда не денутся. — Я совсем не умею играть. — Могу научить, это просто. — Лишняя морока. Сам же попросился на шахматы, а теперь не хотел. Странный. Но, наверное, он просто желал провести время с Микото, неважно, пойдут они в клуб или останутся дома. Он не привык сидеть взаперти, даже после тяжёлой рабочей недели шёл развеяться, хотя бы порадовать себя мороженым или стаканом кофе. Микото заслужил, разве нет? — Да брось. Я ведь тоже не умел, но меня научили. Фута недолго отнекивался, но всё-таки выслушал правила игры. Микото не совался в профессиональные шахматы, он сам любитель, потому и не требовал идеального знания всех фигур и нюансов, объяснил поверхностно, чтоб было понятно. — Звучит слишком заумно для меня. Вот снова Фута себя принижал. Он совсем не глупый, даже не близко. Иногда эмоциональный, но не глупый. — А чем ты обычно занимаешься? — Футбол люблю. — Ого, всё-таки он тоже предпочитал спорт? — Ходил раньше, но бросил. — Из-за отца? — Не только. *** не нравились мои друзья. Как-то слишком много запретов. Тем более, что *** ходил налево и развлекался, как мог, а Фута обязан терпеть его гнев и измены, ещё и пожаловаться некому. Не у кого попросить помощи. Перестал ходить в универ, перестал заниматься любимым делом… Что это за жизнь такая? — Хотел бы продолжить? — Сейчас, наверное, нет. Не в той форме. — Знакомо. Мне раньше нравился бейсбол. До сих пор нравился, но времени играть не было. Микото мог и в профессиональный спорт податься, вот только это огромный стресс; будучи любителем в школе, он натерпелся выговоров, потому и ушёл. Теперь лишь махал битой в своё удовольствие. — По тебе заметно. Плечи сильные. И хватка. Ему нравилось, или наоборот? По лицу не скажешь. Хотя только потом Микото понял, что с ним открыто заигрывали: Фута странно потирал шею и улыбался, пусть ему и было неловко. — Ну, не прям сильные. — Ты как огромный плюшевый заяц… — Зайцем меня ещё не называли. — Если так угодно, буду звать пингвином. — Фута решил всех животных перебрать? — Ты у меня в телефоне так записан. Всё из-за этого пингвина… Ладно, Микото не особо важно. Звучало мило, наверное, главное, что Фута не подписал его «ублюдком». Обычно Микото давал всем клички, а ему даже не знал, что бы дать такого. И по имени хорошо, разве нет? Фута. Отлично ведь звучит. Ближе к вечеру закапал дождь. Чёртов июнь с его переменчивой погодой… Благо Микото захватил с собой куртку, отдал её Футе, которому она была великовата, но всяко лучше, чем ничего. Надо бы уже выкроить день и взять ему хотя бы пижаму, а то он так и продолжит ходить по дому в балахоне (бывшая кофта Микото). Да на нём любая его вещь висела чуть ли не до пола. Нет, он не настолько низкий, просто Микото предпочитал оверсайз, а учитывая его комплекцию и рост, на Футе мешковатая одежда превращалась в длинное нечто. Однако Микото нравилось. В смысле, что он вообще носил его вещи и не спал в одном и том же, смело принимал душ. Чувствовал себя как дома. Фута вообще не боялся его, не боялся засыпать рядом, даже сам первый валился на подушку и отключался, только потом Микото находил свободное место и обнимал спящего Футу. Без него сон не шёл. Стыдно, что он не мог дать всё и сразу. Хотя они и жили вместе три дня, Микото уже ощущал огромную ответственность за свалившегося на его голову парня; а ведь недавно и представить не мог, что свяжется с ним. Раньше Фута просто был мальчиком на побегушках, чудаком, который сидел у них под дверью в офисе и просил позвать ***, и каждая такая встреча вызывала у Микото досаду. Раньше его не волновал Фута. Раньше он был одинок. Жалел ли Микото? Совсем нет. Да, он лишился личного пространства, приходилось отказываться от сигарет и разговоров с друзьями, приходилось терпеть мудака, что никак не давал им покоя. Но он не жалел, потому что Фута настрадался куда больше. Ему нужна поддержка, нужен кто-то, на кого можно положиться. Прямо как сейчас, одолжить куртку, чтоб не промокнуть под дождём; этого мало, но это всё равно внимание, разве нет? К тому же дома Футу ждали не побои и унижения, а уютная постель и тёплый чай. Однако непринуждённая прогулка закончилась на лестничной клетке. *** стоял у их двери и настойчиво нажимал на звонок. Чёрт, он и правда пришёл. Почему сегодня? Почему сейчас? Микото не хотел на него натыкаться, не хотел видеть никогда в жизни; он же сорвётся, не станет себя сдерживать, если тот начнёт качать права. Его останавливал лишь один Фута, перед которым не хотелось позориться и проявлять злость. Не хотелось, чтоб он и в Микото видел агрессора. — О, явился, не запылился. Пройти незамеченным бы всё равно не получилось. — Что ты тут забыл? — Вот его и забыл. — Указал на Футу, что так старательно прятался за Микото. — Быстро же ты себе ёбаря нашёл. Не забыл, что мы ещё не расстались? — Рот закрой. У него ещё смелости хватало что-то гавкать. Теперь Футу так просто задеть не выйдет, сколько не старайся. — Он уже поставил на тебе жирный крест. — Я не с тобой говорю. «Как будто Фута очень хочет с тобой разговаривать». И судя по тому, что он всё ещё молчал и прятался за Микото, нет, не было у него желания приближаться к бывшему. Внезапно пришёл, внезапно начал качать права… С чего он вообще взял, что Фута его простит и снова сядет на цепь, будет терпеть скотское обращение? Конечно, он останется с тем, кто ему больше нравился. Кто не издевался над ним, уважал и не принуждал ничего делать. О чём говорить, если Микото рисковал простудиться, гуляя под дождём в футболке, и всё равно отдал свою куртку? О себе он позаботится, о нём можно не переживать, зато рядом был другой человек, который нуждался в этой самой заботе, но молчал. — Скройся с глаз моих. — Только вместе с ним. — Не приходи сюда больше. — Подумай, Микото. Он достаточно подумал и обдумал. И сейчас единственная мысль: нужно избавиться от этого ублюдка, чтоб он больше сюда не приходил. — Я вырву тебе язык, падаль. Бог знает, что он бы сделал с *** на лестничной клетке, если бы вовремя не вмешался Фута и не преградил дорогу. Он не испугался, вовсе нет… Злился, что Микото так себя повёл: сорвался на оскорбления и почти полез с кулаками. И как же осторожно у Футы получилось сгладить «острые углы» просто одним своим видом, мокрым и помятым, напомнил, что не стоит зря марать руки. Со стороны Микото было бы грубо оттолкнуть его и наконец показать этому паразиту, чего он на самом деле заслуживал. Заслуживал гореть в Аду, хотя Ад для него будет слишком милосердным наказанием, заслуживал пройти через всё, что сделал с Футой. Жестоко, беспощадно, чтоб и живого места не осталось. Но в этом не было смысла, ведь *** прекрасно всё видел. Что Фута больше не доверял ему, что он стоял под мелким дождём в чужой куртке, прятался за спину другого парня. Не потому что он «шлюха», а потому что он не пойдёт туда, где ему не рады. Где его ненавидят и гнобят, а каждый день превращается в бесконечную пытку. «Люблю». — Убирайся.

Способ шестой

Глаза болели от монитора, энергетики не помогали проснуться. Микото их уже столько перепробовал, что мог гордо называть себя экспертом, к счастью или к сожалению; а теперь «Монстр» без сахара вгонял его в тоску, а не бодрил, и он чувствовал себя полным овощем на работе. Устал, безумно устал, но деньги нужны. И только он чуть-чуть задремал, как его разбудило сообщение на телефоне. От Футы. Или, как Микото его подписал, «Пингвина». Да, они «Пингвин» — «Пингвин», и ни у кого вопросов не возникало. «Не отвлекаю от работы?» На самом деле это работа отвлекала Микото от общения. И от сна. «Что-то случилось?» «Мне просто захотелось написать. Не волнуйся». Слава Богу. Подумал уже, что тот ебанутый ему снова досаждал. После той встречи *** ничего так и не написал, не послал никакой весточки, может, образумился? «Тебе там не сильно скучно? Нашёл, чем заняться?» «Да так. В интернете сижу. Думаю, что приготовить». «Как ты быстро освоился». «Не хочу быть обузой». Вот опять заладил. Но кто Микото такой, чтоб ему запретить готовить и наводить порядок? Он всё равно сидел дома целыми днями и скучал, пусть хоть с продуктами повозится, если так угодно. «Ничего страшного, если я приготовлю что-нибудь простое? А то переведу продукты зря». А ведь он не горел желанием подходить к плите, когда жил с ***. И почему это — зря? «Готовь, сколько считаешь нужным. Можешь хоть всё достать из холодильника». «Спасибо». — Не стесняйся. Ты же приготовил, почему не ешь? — Чтоб тебе больше досталось. Фута почти не прикасался к еде, хотя он серьёзно пустил в ход все продукты, какие нашёл. Откопал тофу, имбирь, сварил лапшу, — и куска в рот не взял. — А тебе надо нормально питаться. — Микото переложил ему мясо из своей тарелки, несмотря ни на какие возражения, и сунул в руки ещё не сломанные палочки. — Набирай вес. — А если я растолстею? — Ну, даже если так, то у тебя появится мотивация вернуться к спорту. Микото в принципе всё равно. От одного плотного ужина он не растолстеет, а вот вес ему набрать бы стоило; никто не заставит, но всё же. — Я давно не ел тофу… В последний раз, наверное, сестра готовила. — Не расстроюсь, если ты съешь. — Специально же тебе готовил… — Уверен, получилось отлично, поэтому отдаю тебе. — Как-то это нелогично. Что такого? Фута ведь сам приготовил, своими силами, он мог хоть у Микото всю еду отжать. Не, это было бы слишком жёстко… Он уже ни дня не проживёт, не попробовав суп мисо, приготовленный для него Футой. — Почему нет? Ты замечательный, Фута. Ты потрясающий. И тебе надо съесть такой же потрясающий тофу. — Ты просто наелся, да? — Кхм, да. Вот всё время Микото смотрел на него и думал. Много думал. Впервые человек, что ему понравился, не вызывал у него никакого возбуждения. Сколько бы Фута не лежал на нём, сколько бы не надевал одежду с запахом Микото, да и в принципе оголялся, сексуального интереса это не вызывало. Его, скорее, хотелось обнять и затискать, как плюшевую игрушку, застать врасплох, когда он меньше всего ожидал. Нормально ли — смотреть на него ночью и благодарить судьбу за то, что она вообще свела их вместе? Хотя он больше благодарил её за то, что она дала Футе белую полосу в жизни. После стольких неудач, ссор и подстав, он заслужил полноценный отдых. Заслужил человека, который его не будет мучить и использовать. Микото повернулся на бок, по привычке сгрёб Футу, — без него уже не получалось заснуть, — втянул запах своего шампуня, своей кофты, своего парня. Не мог представить ни дня, чтоб Фута не лежал рядом и не сопел во сне. Совершенно беззащитный и открытый. И у Микото никогда не возникало мысли ему навредить. Потому что он любит.