Байконур

Тип: Авария Причина: Нарушение правил техники безопасности Страна: СССР Место: г. Казань Время: 01:32 Погибших: 2 За тридцать минут до запланированного пуска произошёл несанкционированный запуск двигателя второй ступени Р-16. Произошло разрушение баков первой ступени и взрывообразное возгорание компонентов ракетного топлива. В пожаре, по официальным данным, погибло двое. Космос тянул к себе непостижимо. Манил холодом, звёздами, своим отстранённым, чужим светом — таким далёким, что до него никогда не дотянуться. Там взрывались звёзды, разлетаясь на огненные клочья. Там в планеты врезались метеориты, раскалывая их на части. Там сама вселенная, без остатка, втягивалась в чёрную дыру, исчезая в беззвучной пустоте. И всё это — где-то там, бесконечно далеко. А здесь — слишком близко. На рёбрах, всё сильнее, сжимаются длинные пальцы, жёсткие, с мозолями от оружия. Давят. Напоминают о себе. О том, что это не космос. Эти руки убивали. И продолжают убивать. Невинный поцелуй, что был изначально просто соприкосновением губ, перерастает во что-то другое. Этим загадочным «что-то» Марат пытается оправдать, исключительно для себя, вообще всё происходящее. Это не Вова его целует, нет, совсем нет. Это не он прижимается к старшему брату, с силой сжимая чужую шею и не руки Суворова оставляют на его боках красные следы — нет, совсем нет. Это загадочное «что-то». Стрелки на часах рвутся к двум ночи, но будто вязнут где-то позади, застревают в липком времени, которое не хочет двигаться дальше. В груди заканчивается кислород. Резко, внезапно — будто его просто перекрыли. Дышать становится невозможно. Хочется вдохнуть — хоть немного, хоть глоток, — но воздух не идёт. Но легче не становится. Воздух здесь спёртый, разгорячённый, тяжёлый. Он не входит — проваливается с усилием, застревает где-то внутри, и его катастрофически не хватает, сколько ни вдыхай. И не дай Бог проснутся родители. Голову снова пронзает мысль, что они делают что-то неправильное. На все сто процентов что-то не то и это страшно. По-настоящему. В глубине тела сердце бухает с предельной скоростью и оседает тяжестью в самом конце живота. Это не первый поцелуй Марата и уж точно не первый поцелуй Вовы, но это по-настоящему волнующе. Совсем не так, как-то неловкое, смазанное движение губ с соседской девчонкой. У неё губы были мягкие. Почти невесомые. А ладони — тёплые, сухие — лежали на его щеках так осторожно, будто она боялась сделать что-то не так. Тёмные кудри спадали на плечи, чуть прикрывая красный галстук, туго затянутый под воротом рубашки. Она вся была какая-то тонкая, вытянутая — как струна, как скрипка: хрупкая, аккуратная, с узкими бёдрами и чуть впалым лицом. Марату она нравилась. Он даже думал позвать её снова — пройтись, в ДК сходить, просто поболтать, не торопясь. Но как-то не сложилось. И, кажется, уже не сложится. Первый поцелуй Вовы был совсем другим. Странным. Неловким. Почти грубым и звериным. Больше похожим на столкновение — губ, зубов, дыхания. Чужие зубы тогда с силой впились в губу, оставляя после себя вкус железа, сигарет и чего-то кислого, неприятного, липкого на языке. До тошноты. Совсем не такая подростковая романтика, как у Марата. Усов у него тогда ещё не было — класс седьмой. Или восьмой. Первая сигарета «в затяг». Его обветренные губы, чужое дыхание, чужая колючая щетина — всё это ещё долго не выходило из головы. А свои губы потом ныли, трескались, саднили почти неделю. Сейчас всё иначе. Светлые волосы спутались, лежат неровно, как попало, короткая чёлка падает на лоб. Тёмные глаза — прямо напротив. Смотрят внимательно, слишком близко. Радужка почти теряется, растворяется в расширенном зрачке. И эти усы — нелепые, взрослые — на лице, которое сейчас кажется растерянным, почти детским. Неправильная картина. Смешная. Страшная. Мысли вдруг утекают в сторону — легко, почти спасительно. Космос. Аварии. Пожары. Всё что угодно, лишь бы не здесь, не сейчас, не в этом тесном пространстве, где невозможно отодвинуться. От когда-то былой уверенности не остаётся и следа, она уступает место растерянности. Паники. Незнанию, что делать дальше. Лёгкая потерянность в моменте. Где слишком близко. От той прежней уверенности не остаётся ничего. Она рассыпается, уступая место растерянности. Панике. Глухому непониманию, что делать дальше. И в эту пустоту, медленно, как холодная вода, начинает просачиваться страх. Первобытный. Животный. Зрачки напротив дрожат, расширяются ещё сильнее, будто только сейчас до него начинает доходить. Осознание запаздывает, но приходит резко, почти болезненно. О, кажется, дембельная голова наконец догнала происходящее. Что он делает. Что уже сделал. «Что, я, блять, наделал…», — мысль остаётся незавершённой, так как Марат, с силой надавливая на чужую шею, вновь притягивает его к себе. Зубы с силой сталкиваются. Голову пробивают воспоминания, которые Вова не сильно-то хочет вспоминать. Не здесь. Не сейчас. Боль причиняет ощутимый дискомфорт, но всё ещё не такой сильный, как мысль о том, чем они тут занимаются. Кажется, из-за этого неровного движения у кого-то из них идёт кровь. Губа ведь может просто лопнуть, если достаточно сильно ударить по ней зубами. Губы. Зубы. Кровь. «Губы. Зубы. Кровь», — как мантра звучит в голове у Суворова. Он очень не хочет возвращаться в то школьное время, но Марат второй человек в его жизни, который вызывает в нём схожую бурю эмоций. Во рту лишь слабый вкус сигарет; ничего не отдаёт кислотой дешёвого пива; зубы ровные-ровные. Смешиваются кровь, губы, языки. Это, в итоге, тоже сложно назвать поцелуем: каждый будто пытается сделать другому больнее. Это страсть? Точно нет и чужие руки перемещаются с изнывающих рёбер на предплечья. Сжимают. Не отпускают. Фиксируют. Крепко придавливая младшего брата к общей, — лишь на время, — кровати, Вова резко отстраняется, а с другой стороны, звучит, аж на кромки сознания, тихий вздох-стон. Вова надеется, что лишь вздох, но мечтает, чтобы был стон. Марат надеется, что переживёт эту ночь, но, смотря на брата, понимает, что очень вряд ли. До рассвета времени непозволительно много, и он сам запутался: он хочет, чтобы это поскорее закончилось или чтобы дольше продолжалось? Их отношения, с каждым днём, становятся всё сложнее, а Вовка-то всего второй день в городе и если всё дальше пойдёт такими же темпами, то неясно, что ждёт в конце недели. Марат теряется в догадках и не хочет знать правильный ответ. Чужая грудь тяжело вздымается, дыхание спёрто, а в комнате жарко, как в Бишкеке. Он смотрит на Марата всего несколько секунд, но они ощущаются, как часы. В карих глазах всё ещё только растерянность, хотя его действия выглядят очень решительно. И, в который раз наплевав на всё, Вова решает действовать, но страшно при этом — до жути. Чуть крепче сжимая одно из предплечий, а другую вовсе отнимая от разгорячённого тела, Суворов переворачивает брата на живот и резко заламывает его руки за спиной. Наваливается, вдавливая лицо в подушку, хотя никакого сопротивления не получает. Марат просто… Ждёт, что будет дальше. Будто он не прямой участник этих действий, а всего лишь человек со стороны, хотя, когда они целовались, то участие он принимал рьяно, перетягивая «одеяло» на себя. Руки, вывернутые в заломе, ноют тупой, тянущей болью. Сначала терпимо, потом всё сильнее, будто суставы начинают скрипеть где-то изнутри. Глаза щиплет — неожиданно, почти обидно — от слёз, которые сами подступают, без разрешения. Мир вокруг давит. Тьмой. Глухой, вязкой, враждебной. Она не просто окружает — она лезет внутрь, под кожу, в грудь. Такая же, как в лесу. И, вспоминая лес, Марат вдруг ловит себя на странном, почти постыдном чувстве: там было проще. Чище. Там всё сводилось к одному — не сдохнуть. Идти. Бежать. Выбираться. Не останавливаться. Там страх был прямой, понятный, как холод или боль. А здесь — хуже. Марат не может сконцентрироваться на происходящем, потому что в голове шелест из кипы мыслей обо всём на свете с одной центральной фигурой — Настя. Он тянется к ней, как магнитом, и эти мысли липкие, с настороженном шорохом. Шорох-шорох. Но не вокруг — внутри. Будто в голове, в самой глубине, завёлся таракан. Заполз в ухо, забился туда и теперь не может выбраться. Бегает, царапает, кусает что-то мягкое, живое. И от этого хочется выть. И его маленькое мёртвое тело перекатывается внутри, цепляясь за что-то, задевая, оставляя после себя это мерзкое, тянущееся: шо-ро-х Взгляд упирается в пустоту. Не фокусируется ни на чём. Глаза будто стеклянные — не видят, а просто смотрят. И Вова это замечает. Резко. Как будто током прошивает всё тело. От затылка до пальцев. Что-то не так. Что-то совсем не так. Он делает что-то неправильное. Целоваться с братом, заламывать его на кровати — неправильно. Это инородное, не родное, а голова аж пухнет от всего происходящего. Что делать и как выйти из этой ситуации — не ясно. Но когда Марат, своими глазами-пустышками, где на дне плещется что-то сродни желанию, смотрит на брата, то Суворов точно понимает: всё происходящее может закончится только одним. И от этого тянет блевать, как от порно с конями и Екатериной. И, может, он придумал себе это потаённое желание в чужих глазах? Может. Но может ли он остановиться сейчас? Точно нет. И от самого себя становится тошно. От происходящего — тоже. Будто всё внутри переворачивается, поднимается к горлу и застревает там, не давая ни вдохнуть, ни выдохнуть. Голова пухнет. Пульсирует. Раздувается изнутри, как будто мысли не помещаются, давят на череп, ищут выход. Они не просто звучат — они рвут, царапают, скребут изнутри, лезут вверх, к горлу, будто сейчас прорвутся наружу вместе с дыханием. Как у Насти. Как у Насти. Как у Насти вспоротое горло, голова почти отделена от тела и так мало крови на снегу. Почему, блять, так мало крови на снегу? Потому что её убили не там, а просто выбросили, как ненужную вещь, как что-то испорченное, от чего избавляются, не оглядываясь. В лес. В сторону. Подальше. Чтобы никто не видел. Белое перекрыто красным — не полностью, а пятнами, чужими, неуместными, как ошибка. И от этого становится только хуже. Это уже не страх. Сбившееся дыхание, треснувшая реальность, мысли, которые не складываются ни во что цельное. Никакой романтики. Никакого смысла. Только болезнь. Только перекошенное, болезненное сознание, которое не может остановиться. Настя. «Как там Настя?» Настя становится помешательством, на ровне с Вовой, несмотря на то, что чувства вызывает иные. Её имя становится отправной точкой, с которого всё началось и к которому всё вновь возвращается. Её бледная кожа, светлые губы-ниточки приоткрыты. Шубка распахнута, а колготки спущены или нет? «Блять, лишь бы нет, я не помню» Её нельзя забыть, снова выбросить, даже в такой ситуации. Вова смотрит оголтело, ненормально, с новой силой заламывает руку, подводя её к лопаткам и тянется к губам. Тянется-вяжется, время останавливается, а грудь перестаёт вздыматься. Это раз, это два, это три. Это конец. Это звук его тяжёлых берц. Это огромная телогрейка. Это кокарда на ушанке. Поцелуй вновь превращается в месиво. Это неприятно, но возбуждение делает своё дело. Уже не ради удовольствия, а лишь чистого интереса. Куда же, куда же всё приведёт? Вова знает ответ. Марат теряется в догадках и собственных конечностях. Рука за спиной, согнута в неестественной позе; вторая плотно сжимает мокрую простынь под подушкой; ноги разбросаны по постели в странном напряжении. Свободная рука Суворова тянется куда-то ниже. «Куда-то». Будто Марат не знает куда. Будто он всё ещё оправдывает происходящее этим «куда-то», «кто-то», «что-то». Будто это делает ситуацию проще. «Нихуя не проще» Всё это — намного сложнее, чем хочется, а когда чужая мозолистая рука опускается на член, плотно обтянутый хлопковой тканью трусов, то становится ещё сложнее. Хотя, казалось, куда ещё. Воздуха не хватает, а тот, что проникает в лёгкие, чуть ли не кипячёный. Всё это закончится плохо. Закончится плохо. Закончится плохо. Плохо. Плохо. Плохо. Он просто устал. Очень устал. Они оба просто устали. Широкая ладонь крепко сжимает возбужденный член, проникая под ослабленную резинку трусов, и с губ вырывается стон — неожиданный, непрошенный. Движение вверх. Сдерживая звук, сухие губы сжаты в тонкую линию. Движение вниз. Марат резко выдыхает через нос. Он уже дрочил себе раньше — очевидно. Даже зажимался с девчонкой в гардеробе местного ДК. Не так, чтобы там было что-то серьёзное, простоотрогал её за бока, небольшую линию талии и целовал. Было приятно. Её тёмные вьющиеся волосы красиво контрастировали с белым лицом. Из окна доносятся звуки улицы. Кажется, там, за окном, какой-то другой мир, чуждый и непостижимый. Марат пытается сосредоточиться на этих звуках, как на последнем отголоске чего-то «нормального», чтобы отвлечься, но выходит с трудом. Реальность ускользает, становится зыбкой, как горизонт в жаркий летний день. Даже ночь, эта реальная ночь за окном перестала иметь своё значение и вес. Всё, что в конечном счёте начло волновать парня — это давление чужих пальцев на собственную плоть и те чувства, что переполняют его, готовясь выплеснуться через край. Извиваясь под нахлынувшими ощущениями, Марат пытается привести мысли в порядок, но каждый новый взмах руки Вовы отзывается в теле вспышкой удовольствия. Границы собственного сознания медленно стираются, и передается странное, почти пугающее удовольствие, будто он теряет контроль над собой, становится чем-то, что больше его самого. Его взгляд метается по комнате, но в какой-то момент он понимает, что даже не смотрит — он чувствует. Он — оголённый провод, сама эмоция. Медленно, но уверенно, напряжение в его теле достигает критической точки. Вова, кажется, угадывает каждое движение, ловит каждое неровное и резкое вздрагивание чужого тела. Его прикосновения, такие новые и пугающие, обволакивают сознание, и всё, что раньше казалось неправильным, становится единственно возможным, сейчас и здесь. Марат уже не помнит, ни почему это началось, ни когда он потерял волю сопротивляться и хотел ли вообще сопротивляться. Когда вспышка накрывает его целиком, освобождая всё напряжение, накопленное в теле, он ощущает, как разум стремительно очищается. Марат остается лежать неподвижно, тяжело дыша, прислушиваясь к биению собственного сердца. Оно гудит в груди, больно бьётся о рёбра. Ощущение реальности постепенно возвращается, и вместе с ним вновь вкрадываются сомнения, но что-то внутри него изменилось. Слова находят его не сразу, но, глядя в глаза Вовы, Марат понимает, что, возможно, в происходящем есть что-то более глубокое, чем просто физическое влечение. И это пиздец.