Акты отчаяния

      

Акт первый

      Петербург, город-старик, её любимый город-поэт, извечно хмурый баловень и ворчун, по своему обыкновению, удивлял её сущими безделушками, запрятанными среди увядшей дворянской роскоши. Наверное, за это она и любила его. В лавке музея Юсуповского дворца, не ожидавши, Мария Владимировна обнаружила очаровательную ёлочную игрушку ручной работы — Щелкунчика; яркие золотые нитки вместо шнуров на доломане, деревянные ручки-ножки, чёрные сапожки, гигантская шляпа, улыбка-хоть-орехи-коли враз покорили её сердце, что женщина попросту не смогла со своей находкой расстаться. А вечером, под укоризненный взгляд и безмолвное обвинение в ребячестве, Мария Владимировна убрала игрушку в сумку — отчего-то ей захотелось взять Щелкунчика с собой в Мариинку и вместе с ним, стотысячным, послушать балет Чайковского. Её спутник не понимал её детскости и даже осуждал за неё, на что Мария Владимировна лишь пожимала плечами. Объяснить, что копеечная ёлочная игрушка дарит ей ощущение праздника и чуда куда больше, чем все дорогие подарки, не сумела бы — увы, слишком тонкая материя для мужского ума. Будто специально позлить, в театре выронила своего Щелкунчика, пока доставала из сумочки телефон, и игрушку чуть не затоптали. К счастью, обошлось: беглеца возвратили ей прямо в руки, целого и невредимого. После инцидента Щелкунчик во весь рот улыбался нарисованной несоразмерной улыбкой, а её спутник — нет. По его мнению, подобная детскость женщине её возраста уже не к лицу, нужно вести себя сдержаннее. Мария Владимировна с грустью согласилась на замечание, мужчина насупился пуще, — и тогда она затихла совсем. Балет был чудесен, музыка красотой сводила с ума, зал громыхал аплодисментами, а ей хотелось расплакаться. Тоже по-детски. Закатить глупую истерику — прямо в театре! Потому что устала от своего несчастья.       В гостиничном номере, спрятавшись за штору и глядя вдаль, на Невский проспект, на иллюминацию из гирлянд Думской башни, Мария Владимировна держала в руках своего бездушного милого друга в пёстром наряде — Щелкунчика и осознавала, что чертовски запуталась. Каждую ночь, засыпая в мужских объятиях, она чувствовала своё невыносимое одиночество. Иногда ей казалось, что её кожа покрыта коркой изморози, — и как бы её ни грели, всё равно очень холодно. Едва ли Мария Владимировна могла сказать, в какой день так стало. Несколько лет назад кто-то отнял у ней солнце, но в суматохе исполнения горячечных желаний она пропажи не заметила. Теперь всё в её мире постепенно остывает: ни радости, ни огня, уходит даже любовь, а на смену — серая мутная грусть, чувства-муляжи, вымученные приклеенные улыбки. Детскостью стремится зацепиться за прошлое, найти в прохожих утраченное, а понапрасну. Прикрыв глаза, Мария Владимировна прижимает Щелкунчика к сердцу и скрещивает руки на груди. Кто отнял у ней жизнь?.. Нет, не станет произносить её имя. Её имя вычеркнуто, выжжено, позабыто… а старый город-прохвост смеётся! Уж знает, откуда вся эта хандра, откуда чёрствость! Петербург ворошит память, словно библиотечную картотеку, и не жалеет нисколько, всё достаёт, вытаскивает одно воспоминание за другим. По Лауриной рекомендации ещё давным-давно попробовала горячий шоколад, насыщенный, густой, сладкий-сладкий, — и с тех пор больше нигде не пьёт его, кроме как в Петербурге. Город ей науськивает: а в этот свой приезд пробовала?.. Сейчас, наверное, делают со вкусом имбирного пряника…       Длинная стрелка часов сомкнулась с короткой на циферблате Думской башни: ровно десять вечера, ни минутой больше, ни минутой меньше. Безумная мысль вспыхнула искрой, затем в груди, передав по фитилю, разгорелся пожар. Мария Владимировна вполне отчётливо сформулировала своё мимолётное озорное желание: ей хочется горячего шоколада со вкусом имбирного пряника! Сию же минуту! Нельзя ждать до утра, ведь утром чары развеются!       Улыбнувшись широко, как Лукина бы сказала, широко-маниакально, Мария Владимировна отлипла от окна и подлетела к вещам собираться. “Возможно, я слегка сумасшедшая!” — заметила она вслух, пока натягивала на себя брюки, застёгивала пуговицы пиджака, кружилась перед зеркалом. Вряд ли всерьёз опечалилась над собственным умозаключением; ей стало весело, и она по-детски хихикнула. Знала: ребячливым оголтелым желанием хотела привлечь фантомный образ, словно Лаура через расстояние ощутит, что всё своё безумие творит — из-за неё. С постели схватила Щелкунчика, вызвала такси и, прежде чем убежать из номера, обернулась попрощаться: на кофейном столике её ожидало шампанское в ведёрке со льдом, канапе из фруктов на тарелке, в подарочной упаковке белый комплект белья, который пообещала надеть. Хорошо, что её спутник заперся в ванной и не спросит, куда — к кому? — она сбегает. С бесовской радостью Мария Владимировна захлопнула дверь гостиничного номера, затем поспешила к украшенной подарками лестнице, на ледяной декабрьский воздух. Словно в сказке, прочь оттуда, где несчастна.       Таксист галантно распахнул перед нею дверь; она подтвердила адрес. Ей не терпелось. Если бы Мария Владимировна успела задуматься хоть на минуту, немного порассуждать и всё взвесить, то, наверное, ощутила бы тяжесть разочарования: Лукина даже не подозревает, какое сумасбродство женщина творит, сбегая под покровом ночи от любимого человека за какой-то чашкой горячего напитка — лишь бы отогнать своё одиночество. Однако Мария Владимировна не позволяет сформироваться здравомыслию: ей старый город-ворчун наобещал чудес, а она, дурочка, доверилась! Ну и ладно, что Лаура не отвечает ей уже несколько месяцев! Пускай у них нет повода пересекаться после завершения проекта! Да и чёрт с тем, что они чужие и не общаются! Она ей нужна, нужна так сильно, до зубного скрежета, до лома костей… и сегодня всё сложится иначе. Пожалуйста?..       Золотистые гирлянды, запах еловых веток, красно-белые карамельные палочки вместо платка-паше в нагрудных кармашках официантов — Мария Владимировна нетерпеливо улыбалась всему. Чушь, блажь, сумасшедшая глупость заявиться в одиночку в заведение в начале одиннадцатого, где полным-полно народу и ни одного свободного столика, надеясь непонятно на что! Заглядывая в зал, как уличный попрошайка, Мария Владимировна осознавала, что при всём своём красноречии не сумеет подобрать веской причины, почему ей обязательно нужно остаться — ради одной-единственной чашки горячего шоколада, вкус которого расколдует её, избавит от ненавистного проклятия. Администратор, должно быть, купился на миловидную просьбу посетительницы, на её обезоруживающую улыбку, почему шустро выскочил в зал проверить, точно ли заняты все места, даже уточнил, действительны ли брони, но через пару минут вернулся с неутешительным вердиктом: к сожалению, ничем помочь не в силах. Собравшись с духом ей следовало уйти. Старый город-пройдоха обманул её! Отчего теперь, точно проигравшийся в пух и прах азартный игрок, Мария Владимировна ступила на обледеневший тротуар; ветер с залива окутывал жгучим морозом, каблуки скользили по наледи, женщина еле сдерживала себя, чтобы не разрыдаться. Одна, ночью, в чужом городе она побежала за мечтой, а оказалась ни с чем. Совсем глупая! Дрожащими пальцами из сумочки достала телефон, сызнова выронила Щелкунчика — видать, у него судьба такая — быть затоптанным прохожими! Спрятала игрушку под мышкой, с бездумной мольбой набрала сообщения:       Я знаю, мы не общаемся, но мне так пусто без тебя. Пожалуйста, позвони? // 22:37       Пожалуйста, Лаура // 22:37       Позвони мне хотя бы в этот раз? // 22:37       Ты мне правда нужна // 22:38