Pipe dream

На чёрном полотне неба выделялся круг гигантской серебряной Луны. Она мерцала, светя своим пятнистым боком, и её призрачный ореол напоминал мне гниль на теле космоса. Беспощадно источая яд, этот свет проникал в самые глубины, чтобы раскрыть истину страждущим. Среди них, голодных до правды и иллюзий, я был никем. Кости ломило. В носу свербило от застывшего запаха табака. Утром я приехал в поместье Гилфорд по письменному приглашению, от которого разило чем-то странным. Конверт бордовый, бумага дорогая, печать фамильная, внутри — засушенный цветок. Это был мак. Его полупрозрачные лепестки раскинулись юбочкой на подложке, и не будь эта тема болезненной для меня, подарок мог бы показаться неприглядным. Под ним граф Гилфорд звал меня на приём. Он начался утром. Весь день я провёл в постели в чужой комнате: в его кровати, на его простынях. Не помню, как очнулся в тепле, мучаясь от недомогания. Я чесал, чесал кожу, словно под ней копошились мириады личинок, и кровь оставалась на моих пальцах. Оттуда отпечатки переносились на белое одеяло, а затем плясали маленькими пятнами прямо перед глазами. Тогда я проснулся. В одну секунду понятный ненавистный мир перевернулся вверх-ногами, подбросив меня на постели. Затем снова. И опять. Среди скачков собственного тела и холодного пота, мимолётное ощущение подступающей жидкости в горле, заставило меня пошевелиться. Вскоре последний выпитый чай вырвался из моих губ. На полу оказалось всё: напиток, желудочный сок, каша полупереваренного завтрака. Его кусочки щекотали глотку на пару с едким запахом прямиком из желудка, и я плакал. Я видел, как мои слюни, смешиваясь с соплями, тянулись до самого пола, и эта картина в лихорадочной тряске дарила ощущение спокойствия. Утренняя рвота давно стала привычной и отзывалась в организме немного лучше тревожащей, ломкой боли. Наполовину свесившись с постели, я уснул, забыв про всё, даже про то, чтобы зажмурить глаза. Место полоски света перед полуприкрытыми веками занял огонёк свечи. На поместье опустился вечер. Озноб. Жуткие тени, танцующие на стенах, съедали моё сердце, и я вцепился в одеяло до побелевших костяшек, как в последний щит. Моё мокрое ватное тело не слушалось, предпочитая разносить импульсы от клеточки к клеточке. Чувство тянуло и скручивало изнутри, гнуло и рвало меня, заставляя кровь закипать, а глаза лить слёзы — незаметно для себя, я застонал. Потом опять. Короткое напряжение голосовых связок ненадолго возвращало в реальность, словно сигнал от утопающего судна. Я использовал это, чтобы заставить себя вспомнить. Кто я? Что я здесь делаю? Что будет дальше? Каждый из этих вопросов я видел утёсом в море, а мои мысли, безвольные штормовые волны, разбивались о них. Я — Альфред Моррисон. Приехал по приглашению. И собираюсь на ужин. Упорно мне не удавалось вспомнить, что за ужин и куда делась лужа возле кровати, а когда я заставил себя подняться, то мир уже окутала чёрная ночь. Туда-сюда. Налево-направо. Между бесконечными коридорами образовался лабиринт, который водил меня по изломанному рисунку дорогих ковров, пока на горизонте не замаячила приоткрытая входная дверь. На стенах мерцающие масляные лампы манили двигаться вперёд и я, не раздумывая, шёл. Всё менялось. За дверью душной хозяйской комнаты оказался двор, пол превратился в мягкую зелень, зуд — в холодную дрожь. За завесой спутанных волос, я увидел беседку. Она стояла, пронзённая лунным светом, а внутри неё, томно расправив невидимые крылья, восседал ангел. Он ждал меня. Я видел каждую деталь так чётко, как ничто прежде! Его молочная кожа была подчёркнута чарами Луны и тёмными прядями. Его глаза, алые, словно кровавые капли на моих ранах, даже не смотрели сюда. Он держал лёгкую гордую осанку, и его руки в автоматичности движений наполняли трубку смесью. Ждал меня! Я готов был поклясться. Тот, кто отправил мне письмо, был самым настоящим посланником Бога, и казалось, что всё вокруг слушается его приказов. Тихой поступью, крадучись и шатаясь, я вступил на дорожку бледного света. Шаг за шагом летел к провиденью, словно к святому образу, убегающему от меня в ночном тумане. Ложь. Вся моя жизнь не стоила секунды в этом райском саду, где под покровом сонной мглы спал мак, понуро съёжив лепестки. Один цветок застыл, когда я упал перед ним. И жар его тела я чувствовал своей щекой. Идти больше не было сил. Я сдался. Прижался лбом к его коленям и прикрыл глаза. Вопросы покинули меня, но губы ещё двигались, хватая прохладный вечерний воздух. Мне казалось, что я задыхаюсь, что мир плывёт передо мной миражом в пустыне, а горло дерёт от жажды. Тело к такому привыкнуть не может — я превратился в туман. Холодный, влажный. С такими же сизыми глазами, в которых наверняка больше не отразится, человек ли я вообще. На миг только осознал, что не хочу умирать. Мысль всплыла, как верёвка в петле, бегущая вниз по течению реки, и придушила меня одним своим существованием. Стыда не было. Он разложился под кожей, выделяя сладковатый запах гнили, и мне больше не приходилось переживать ни о чём, что я делал или говорил. «Я» ушло в хрип измученного горла. Раньше оно умело читать лекции часами, теперь сжалось без знакомого дыма. Хотело спрятаться снаружи и вырваться изнутри. Я судорожно вдохнул воздух, и нос тут же уловил аромат. Горький запах сушёной смолы на чужих руках, которые скрыли меня в своей тени, будто гигантские крылья мамы-птицы. Думание над этим давалось мне тяжело. В голове не проносилось ни голосов, ни музыки, зато нечто тихо перебирало слова старого стихотворения. Должно быть, я спятил на работе. «Он близок, день, зовущий к тризне, —» Я услышал полушёпот где-то на задворках сознания, проникающий глубже. Туда, где слышалось чётче. Исходящий сверху поток тёплых звуков коснулся моей макушки и превратился в чёрную лайку, перебирающую волосы. «Сочти же блага прошлых дней,» Перчатка больно потянула за собой клок лохм, но я даже не дёрнулся. Воспоминание пронзило меня, что кита рыбак гарпуном. Оживило, потянуло за нитки губы, заставляя повторять что-то ведомое одному ангелу с Небес. «И ты поймёшь... кем ни был в жизни. Не быть, не жить — куда верней...» А после дрожь пробила моё тело. Я понял. Иной раз смерть — благословение. Такое же, как ласковые руки графа Гилфорда. У них обоих мягкие перья, на которых я отправлюсь прочь от мучений. Аккуратные пальцы постукивают по стенке длинной трубки, равномерно распределяя курительную смесь внутри небольшой коробочки. Когда под натиском огня мельчайшие гранулы опия оседают, Эллиот протягивает всё это мне. Он не курит. Его наслаждение — смотреть своими кровавыми глазами в мои, пить меня, есть, отрывая куски плоти острыми зубами. Он монстр в белых одеяниях. И я настолько же его боюсь, насколько обожаю. Рядом с ним я в лихорадке, пробую тягу из его тёплых ладоней, и чувствую, как щёку и губы холодит от спасительного ветерка. Под носом полупрозрачная слизь, а колючая дрянная щетина в слюнях — я английский бульдог. ГАВ-ГАВ! Не сдержавшись, кусаю графа за ногу. Эта длинная стройная нога в высоком сапоге тут же пинает меня в ответ. Вместо того, чтобы ругаться, он нагревает на маленькой лампе концентрат и опускает руку. Манит, действительно, как собаку. Но я слабовольное существо. Мне ничего не остаётся, кроме как примкнуть губами к трубке и заполнить рот дымом. Почти не ощущается. Не горячий, не горький, не сухой. Спустя несколько трубок я тоже становлюсь таким — податливым, растаявшим, бессмысленным. Растекаюсь, как масло на тёплой подложке, во взгляде гранатовых бусин. Я пыхчу и мычу, и тяну руки к трубке, но Эллиот бьёт меня по запястьям. Плевать. Так долго я не чувствовал запаха облегчения, а когда он оказался прямо под носом, понял, что не позволю его у себя отобрать, поэтому резко схватил деревянный кончик зубами. Не хватало только зарычать, но вместо этого я посмотрел вверх со всем имеющимся остервенением. — Жалкий видок, господин Моррисон. Тот самый голос, что читал стихотворение в моей голове. Ровный тон, королевский акцент. Мы общались с графом несколько раз, но то, как он выговаривает слова, застряло в моём подсознании. Я слишком много пялился на его губы, втягивающие табак через тонкую длинную палочку. Такие ещё не набрали популярности в стране, как и то, что я сейчас крепко держал в зубах. Причудливая, непривычная форма. Наверняка привозные сувениры для коллекции. — Вы не смеете держать то, что я Вам так любезно предоставил. Неужели мне придётся учить Вас манерам? Не услышав и ноты упрёка среди холодной музыки его тенора, я вновь почувствовал себя никем иным, как животным. Разум говорил мне отпустить трубку, но какой-то древний инстинкт, заставивший наших предков довольствоваться курением, кричал, что я не должен этого делать. Я не хотел! Однако снова сдался. Сдался перед болезненно сжавшей мою челюсть ладонью. Ручки Эллиота казались маленькими, изящными, предназначенными для пианино или каллиграфии. И с такой силой могли они сжать меня, что стало страшно, а из глаз посыпались искры и кратковременный дождь. Затем мне пришлось ждать, перед лицом имея цель и смысл всей своей жизни. Смесь внутри трубки тлела, а я не имел права воспользоваться ей. В этот самый момент всё стало слишком сложным и запутанным, словно сон безумца, и я больше не решился думать. В следующий раз мысли в моей голове двинулись вместе с самой головой, когда Эллиот мягко надавил на затылок, заставив меня опуститься. Ещё чуть ниже. Вбирая кончик трубки дальше положенного. Он неприятно царапнул горло, стоило мне втянуть дым, и я почти закашлялся, но сделал всё, чтобы этого избежать. Опиум нельзя тратить на кашель. Боль и головокружение пройдут, а дым уже не вернёшь. Я сосредоточился на расслаблении и наслаждении курением, забыв хотя бы взглядом отблагодарить своего благодетеля. Атмосфера в беседке располагала к приятному времяпрепровождению. Лунный свет насыщал всё, начиная с небесного полотна и заканчивая каждой травинкой, проходя через клетки всех живых и неживых существ, и опиум насыщал меня также, хоть и очень медленно. Спустя несколько лет курения одна трубка превратилась из награды в наказание. Недостаточно. Я надеялся, что смогу получить больше, и молился об этом: «мой даритель милости» или «ты — настоящий святой». Меня не волновало ни мнение Церкви на этот счёт, ни то, что граф Гилфорд не услышал звуков, пока я смиренно затягивался снова и снова. За послушание перчаточная ладонь потрепала меня по волосам, убрала спутанные клочки за уши. Показалось, что стало легче дышать. Спасибо-спасибо-спасибо. Спустя незаметный промежуток времени трубку забрали. Нужно было готовить новую. Я не желал отрываться от долгожданного удовольствия, но не решился действовать опрометчиво. Эллиот требовал выдержки, неподвластной людям вроде меня, и мне также нельзя было докучать ему слишком много. Вторую трубку я раскурил нарочито неспешно. Мне некуда торопиться, если я получу ещё. По крайней мере, граф ничего не сказал. Он терпеливо ждал даже спустя несколько повторов одного и того же действия, пока я не почувствую, как тело расслабляется, поддавшись пьянящему снотворному эффекту. Бесконечные дни, тяжёлые, чёрные, жутки, проведённые без опиума, слились в моей памяти в один. И день этот перечеркнулся сегодняшней ночью. Счастье. Счастье очень доступно. Я думал так до тех пор, пока новой порции не последовало. Мой просящий взгляд взметнулся на лицо графа, которое оказалось удивительно близко. Он склонился ко мне, а его горячие губы коснулись моих. Ужасно жарко. В животе нехорошо отозвались голодные слюни, облизнув стенки пищевода. — Меня сейчас стошнит. И действительно, нужно было только произнести заветные слова вслух, как желудок понял — я готов. Он мучительно сжался вместе с глоткой и выдавил немного прозрачной жидкости на траву у беседки. Эта жижа походила на пену, и от её вида меня потянуло блевать снова. Затем я понял, что в животе совсем ничего не осталось. Тело тряслось и изрыгало исключительно воздух. Отвратительно. Очнулся я от жёсткого удара по лицу. Белая бесформенная тряпка холодом ошпарила кожу, вытерла меня, будто младенца, не забыв даже высморкать нос. Эта бескрайняя вещица превратилась в шёлковый платок, затем в руку, потом вынырнул силуэт Эллиота. Его лицо не выражало ровным счётом ничего, однако я ощутил себя виноватым. — Меня обычно не привлекают мужчины. Я старательно смягчил тон, чтобы не разозлить графа. Если ему хотелось целовать мою слюнявую морду, то за ещё одну наполненную трубку я бы даже ему ответил. Эллиот Гилфорд человек необычайно привлекательный — призрачно белый, тихий, с каким-то особенным природным магнетизмом. Среди белезны и тёмных каштановых волос я видел пару кроваво-красных глаз, которые неотступно взглядом следовали за собеседником. Их вид был пугающим и манящим одновременно. Два сверкающих рубина, два сочных граната, два глаза зверя, ищущего добычу во тьме ночи. И они нашли. Я стал этой добычей. Будто услышав мои мысли, граф прищурился. Он откинул платок подальше и протянул заново набитую трубку. Я припал к ней. Постепенно время замедлялось. Я дрейфовал в этом море времени, руководил им по своему усмотрению. Мысли текли подобно густому крему, застывая на ходу, и я почти провалился в сладкий опиумный сон. Там, где не существует света и мрака, ждало умиротворение. Там не было графа Гилфорда, на колено которого я положил голову, не было Луны, светом облизывающей дремлющие маки в саду, не было даже меня. Всё растворилось, как таблетка в спиртовом растворе. Я и есть эта таблетка. Меня расщепили на мелкие частицы и помешали железной палочкой до головокружения, а потом я исчез, не оставив ничего. Чистое блаженство. Веки больше не пытались держаться открытыми. Я медленно вдыхал и выдыхал, автоматически, не думая о курении. Не думая. Нехотя мне пришлось разлепить глаза, когда трубка исчезла. Немного сообразив, я прикинул, что Эллиот попробует поцеловать меня опять. Но этого не произошло. Ничего не произошло и не происходило целую вечность. Затем я почувствовал наваждение — захотелось резко сменить позу, распластаться меж чужих раздвинутых ног и поднять голову выше. Это пальцы в моих прядях безболезненно протащили меня вперёд. Боли не было, ведь я взял наслаждения взаймы. Опять. Жизнь била меня сильнее с каждым разом, когда я возвращался к опиуму, но я не мог прекратить. Не мог и не хотел. Как и сейчас, я влюбился в состояние отсутствия состояния. Мой нос уткнулся во внутреннюю сторону бедра Эллиота. Медленно я понял, что он одет в нежный восточный халат, полы которого заботливо отвёрнуты, свободную сорочку и домашние штаны. Длинные перчатки, уходящие в рукава, делали образ необычным, однако я быстро о них забыл, стоило одной такой аккуратным движением залезть под ремешок. Граф гладил меня, он обласкал моё лицо со всех сторон. Ещё он гладил себя, и я смотрел на это, не имея сил даже отвести взгляд. Где-то позади, на столике шкворчала масляная лампа, а трубка со смесью завалилась на бок, уперевшись в стол ещё тёплой чашей. Там было моё довольство. А здесь, касаясь жаром моего лица, Эллиот торопливо массировал свой член. Кольцом пальцев оттягивал ниже кожу и иногда пробегался по головке. Розовая, она выныривала из своего укрытия, источая из щёлки уретры маленькие капли, которые жестоко размазывались по всей длине. Красиво. Как дождь после душного дня, как Солнце, встающее после тёмной ночи, как музыка, играющая без музыкантов. Мысль долго тянулась в мою голову. Будто чужая воля, раскрывшая мне пасть. — Простите, мне не нравятся мужчины, — мне удалось выговорить сквозь препятствие. Казалось, что после этого Эллиот смирится и найдёт себе более подходящую пару, но его взгляд остался холоден. — Меня это не интересует. Не успев одуматься, я ощутил себя узким, маленьким носком, который натягивают, ещё и на весьма неправильное место. Мои губы сомкнулись под головкой члена Эллиота, а расслабленное горло приготовилось встречать напор. Я попытался отстраниться, но тело не хотело слушаться. Все силы ушли из меня через дым. — Спрячь зубы или я их по одному выдеру. Опиум, расплывшийся по организму, не позволял мне противиться. Я пытался привстать, а конечности боролись со мной. Пытался открыть глаза, но они, покрасневшие и сонные, не желали смотреть. Я запаниковал. Паника меня проигнорировала. Впервые я почувствовал себя в клетке собственного разума, да и то чувство укололо меня и исчезло. Не имея выбора, я запоздало вытянул губы, чтобы зубы не касались ствола члена, и тут же моя голова скользнула ниже — Эллиот не менее терпеливо, чем прежде, помогал мне. В нос ударил запах пота и предэякулята, а от попытки избавиться от лишней слюны глотка судорожно сжалась, заставив меня задыхаться. Я не чувствовал ничего, кроме давления на макушке, и притуплённого неприятного вкуса во рту. Мерзость. Никогда ещё я не думал, что буду заниматься подобным, даже за опиум. Убедить самого себя подняться и сбежать у меня не получалось. Мысли по-прежнему текли медленно, а разум практически спал, не реагируя на грубые движения головы туда-сюда. С каждой секундой становилось всё сложнее — Эллиот неминуемо тащил меня ближе, не сильно заботясь о комфорте. Я знал, что он монстр в ангельском обличии, но злиться больше не мог. В пустоте поселилась дремота, внутри неё свернулся калачиком я, облизанный Луной. Она смеялась над жалкими попытками противостоять собственному мозгу, её кратеры, отчётливо вырисовывающиеся на белой поверхности, образовали злой оскал. Всё это виделось сквозь закрытые веки. Отсутствие нормальных чувств впервые страшило. Я соображал вместо ощущений, что унизительное положение должно вызвать стыд, обман — гнев, беспомощность — страх. Однако вместо такого коктейля головка чужого члена проехалась по язычку, уткнулась в стенку горла и скользнула вниз. Эллиот держал меня так крепко, что отодвинуться не вышло. С отвратительным громким звуком я подавился, глотка сжалась — я подавился вновь. Это происходило раз за разом, слишком быстро и невероятно медленно, пока слёзы не полились из глаз. В этот момент «счастье» внезапно опять стало понятным. И я расслабился, абсолютно счастливый. Хорошо. Хо-ро-шо. Слёзы, текущие тогда, когда все ощущения пропали — это счастье. Я плакал. А Эллиот вытирал мой нос платком. Он вбивался в меня всё глубже, вгоняя член как гвоздь молотком: ритмичные движения до головокружения и тупое повторяющееся касание внутренностей. Происходящее походило на безумие. Затем темнота поглотила весь мир. Она сомкнулась вокруг меня, заползла прямо в череп через глазницы и выжала оттуда остатки рассудка. Когда граф отцепил мою голову от своего тела, именно тьма заставила меня рыдать, издавая громкие протяжные звуки. Так слышится отчаяние, которое я хотел бы назвать настоящим. — Тебе больно? Ответ застрял где-то между волосами и его пальцами. Я затих и покачал головой. — Тебе страшно? Я покачал головой, уткнув взгляд в пол. — Тогда почему ты плачешь? От радости, что проснулось человеческое достоинство? — Оставшись без ответа, Эллиот едва заметно поморщился. Его лицо плохо освещалось в ночи, и гораздо ближе ко мне был его половой орган, без стеснения бережно втиснутый обратно в мой рот. На этот раз двигаться не пришлось, мне было позволено устроить голову на бедре, пока граф завозился с трубкой. — Держи и не ной, я сделаю тебе ещё. Я испытал невероятный, подбитый и возведённый опиумом в абсолют, восторг! Никогда ещё люди, тем более малознакомые, не были так щедры. На второй план отошло всё, чем мы занимались и занимаемся, и мои вялые мысли вновь заняло исключительно курение. Хочу ещё. Ещё. Ещё. Ещё. Ещё немного. И я курил. Курил и витал в облаках. Я не помню, как закрыл глаза, но перед ними в который раз потемнело. Незначительное неудобство повторилось. Тело дёрнулось, преодолев источаемую дымом лень, а после внизу стало тепло и мокро. Моё счастье резко сбилось в комок, сжалось и рассыпалось на тысячи частей, и осознал я происходящее лишь мельком. Граф Гилфорд оказался совсем рядом, за спиной: расплылся по моим контурам, упругой перчаткой охладил грудь и явственно вжался твёрдым членом в мою спину. По телу прошлась судорога, отозвавшись в каждой клетке нестерпимой тянущей слабостью. Я и не знал, что после выкуренной трубки можно испытывать подобное. Внезапно мне захотелось подняться и следовать в даль за манящей Луной, которая шептала на ухо и тянула ко мне свои серебристые руки, но, как бы велико не было моё стремление, попытка встать закончилась тем, что я снова ослаб. Эллиот приобнял меня за шею. И я доверился ему. В один миг дышать стало слишком сложно, но я услышал голос поющей блестящей Луны! Теперь он отчётливо звучал в заложенных ушах. «Этот мир есть кормилец всего, что мы знаем, Этот мир породил всё, что чувствуем мы, И пред смертью... ..от ужаса мы замираем, Если нервы — не сталь... мы пугаемся тьмы,» Всей волей, что нашлась, я заставил себя сжать чужую руку, от этого крепкая хватка на шее усилилась. «Смертной тьмы, где — как сон.. как мгновенная тайна... Все, что знали мы здесь, что любили случайно.» Призрачные воспоминания или чей-то голос не позволяли мне сдаваться в сомнительной борьбе за жизнь. Меня стошнило. Грязно-белая слюна скатилась по подбородку на перчатку, а Эллиот в ответ на это мелко вздрогнул. Он с усилием давил меня к земле, словно сам не мог удержать равновесие, и болезненно тёрся о мой копчик. Каждый его толчок сопровождался тряской — разрывающимися от натуги нервами внутри, ломкой и горячим дыханием над ухом, от которого кружилась голова. Последнее, что я понял — граф успел насладиться моей компанией за эту ночь. А затем пугающая пустота забрала меня.

***

— Жил как собака, хотя бы умрёшь, как человек, — нежно обхватив ладонью зеленовато-синее лицо, Эллиот большим пальцем погладил смуглую кожу от глаза к родинке на правой щеке и среди растрёпанных тёмных волос оставил цветок. Алый мак.