Любовь во время зимы

«Каждый пусть себе нальёт, выпьет с нами и споёт». На старом телевизоре начинается очередной новогодний мюзикл и кто-то из родственников щёлкает пультом, переключает каналы. Ирония судьбы-ирония судьбы-ирония судьбы… Снова музыкальное шоу. Коля аккуратно убирает в сторону полупустой пакет с мандаринами, который умыкнул с общего стола, соскальзывает с кровати, попадает сходу в старые кеды, в которых носится, не снимая, все сезоны, и, улучшая момент, проскальзывает к двери. Никто не должен увидеть. Никто не должен узнать. Конечно, если бы и узнали, отпустили бы, но на сборы понадобилось бы куда больше времени, да и от комментариев не отделался бы. Комментариев, которые неизменно сопровождают его каждые каникулы, каждое лето и зиму, каждый приезд в это место: «опять к Сигме своему побежал», «мы с тамарой ходим парой», «хоть бы на каникулах с семьёй побыл». Семью Коля, конечно, любит — но Сигму, кажется, любит больше — настолько, что готов променять спокойное тепло своего деревенского домика на внешний мрак и завывающий снаружи ветер, далёкое, печальное «у-у-у». Тёмное, угрожающее, то, что готово унести его — стоит лишь шагнуть за порог. Но Коля шагает. Заматывается в платок, накидывает на плечи куртку на три размера больше, чем нужно — и резко тянет дверь на себя, оказываясь на мгновение оглушённым внешней реальностью. «у.у.у.» — тяжело стучит по ушам, стучит в мгновенно леденеющем сознании. Он накидывает капюшон. Снаружи так холодно, что мёрзнут даже ресницы: пар поднимается изо рта, оседает контрастами на коже, и Коля прячет холодеющий нос под жутко колючим платком, который стащил у бабушки. В кеды, которые он и зашнуровать до конца не успел, мгновенно набиваются комья снега, но этого Коля почти не чувствует, рывками пробираясь через сугробы, через заснеженную дорогу к горящим на другом участке тёплым окнам. В обычное время дорога занимает у него не больше пяти минут: ничего сложного нет, всего-то два участка, хорошо знакомые тропки, ясный быстрый маршрут, только зимой всё иначе: приезжают в деревню они редко и дорожки никто не чистит, в темноте из ориентиров только далёкие окна, но ему и не нужно более. Он приходит к нему каждое рождество уже много лет. Когда-то давным-давно, ещё в первый раз, маленький тогда Коля кутался в старый тулуп, не в состоянии дышать из-за десяти слоёв одежды, фыркая и охая надувал щёки, утопал в снегу по пояс, но шёл к своему лучшему другу поздравлять его с праздником, нёс подарочную тарелку салата для соседей, чтобы было «прилично». Тогда дорога казалась бесконечной, зима — многовековой, а холод — убийственным. Теперь всё иначе. Ему больше не холодно, он не тонет в снегу, он выше, больше и сильнее самой зимы, он несётся дикой рысью — вперёд, к теплу и свету. Уже не к лучшему другу, но к своему парню — и ничто не может его остановить. У Сигмы дома всегда тепло. У него — еда и старое радио, у него отдельная комната, а в ней — печь. У Сигмы есть выход на крышу. У Сигмы — горячий чай. Гоголь держит всё это в голове, придумывает, что скажет, представляет, как встретит Сигму, прикидывает, какую новогоднюю программу смотрят его родители — и смотрят ли достаточно громко, чтобы не слышать ничего больше. Коля улыбается, опускает светлые ресницы, защищаясь от ледяных снежных стрел — и радуется тому, что все спишут его ярко красные щёки на декабрьскую стужу. Он добирается удивительно быстро: замёрзший донельзя, но согретый изнутри ожиданием скорой встречи, и тепло это только ширится, когда откуда-то из глубины дома выходит к нему Сигма. — ЗдрасьтетётяНаташа! — в одно слово орёт он куда-то в комнату, не отрывая взгляда от самого прекрасного лица на земле. Сигма стоит перед ним в уютном красном свитере со снежинками, настолько прекрасный, насколько вообще возможно, у Сигмы новогодний колпачок и тёплые мягкие ладони — это Коля знает ещё до того, как коснуться его. — Хэ-э-эй, — тянет губы в улыбке он, развязывая наконец колючий платок на собственной шее. Реальность разом отпускает: стужа, метель, ночь, всё остаётся где-то за дверью. Внутри — далёкое праздничное бормотание телевизора, мерцающая ёлочка в углу, что-то обсуждающие на кухне родственники… Он. — Пойдём скорее, — быстро оглядываясь и перехватывая его руку, улыбается Сигма, тянет в свою комнату, а там, стоит двери закрыться — шагает ближе и напарывается губами на его губы. Коля опускает руки на его талию, улыбается в поцелуй, приподнимает над землёй и кружит-кружит-кружит, чувствуя, как от родного звонкого смеха отходят последние отголоски холода из его сердца. Гоголь хочет сказать столько всего, но не может подобрать слов. У него в голове — метель, настоящая пурга, ещё сильнее, чем снаружи, разлетаются снежинками мысли, разлетаются слова, всё плавится и тает от тепла Сигмы — и Коля молчит, каждый раз молчит — и надеется, что его бешено колотящееся сердце скажет за него. Сигма понимает его всегда. Понимает без слов, часто — ещё раньше, чем Коля сам себя поймёт, как было с их первым поцелуем, с его запутанными детскими чувствами, как было, кажется, всегда: Сигма осознавал всё куда раньше него, но не давил, давал ему время и всегда оставался рядом, и никогда не терял абсолютной своей очаровательности. Им всё же приходится прервать поцелуй. Сигма, не отпуская его руку, утягивает его вверх — на печь, Сигма рассказывает ему что-то, смеётся, говорит, что он здесь на все зимние каникулы, и Коля знает, что останется тоже. Хоть на всю зиму, если останется он. От печи даже через несколько одеял отдаёт приятным жаром, и Гоголь ко-кошачьи потягивается, устраиваясь в самом уютном пространстве мира, кладёт голову Сигме на грудь, и и наслаждением прикрывает глаза, когда тёплые пальцы зарываются в его волосы. Лучше этого ничего нет. Ничего в мире. — Ты не уйдёшь? — улыбаясь, шепчет Сигма. — Останешься на новый год? Коля лишь поводит головой, просовывает потеплевшие ладони под его талию, прижимается поплотнее, поворачивая голову, чтобы иметь возможность смотреть в окно, на бесконтрольно кружащиеся в темноте вихры снега. Куда он уйдёт, в самом деле? Будто он физически мог теперь разорвать объятия, отстраниться от его тепла, снова выйти наружу, в холода… Да даже если бы холодов не было, если бы за заснеженными окнами было хорошо — никуда бы он не ушёл. — Останусь, — отзывается он. — Знаешь, как все всегда говорят — «как встретишь новый год, так его и проведёшь»… Типа того, а? — Было бы неплохо, — отзывается Сигма. Снова зарывается пальцами в светлые пряди. — Провести так весь год. Коля прикрывает глаза, млея от прикосновений, постепенно проваливаясь от его тепла в мягкое пространство сна. Как встретишь так и проведёшь… Весь год. Этот, следующий, дальше и дальше. Вместе — сквозь лето, сквозь осень и зиму. Всю жизнь — лежать бы с ним в тепле, и чтобы Сигма улыбался ему, и чтобы рассказывал что-то своим этим голосом, чтобы реальности снаружи не существовало. Да… Было бы славно. Сигма опускает голову, утыкается губами куда-то в его висок. — С новым годом, Гоголь.