Острые грани глаз твоих

      При первой встрече Марат, встречая прямой, вызывающий взгляд ланьих глаз, нашаривает в груди нечто шипяще-горчащее. Не злость и вовсе не раздражение. Что-то другое. Юноша, стоящий у поручней в шапке-ушанке и сером пальто—ну прямо аристократ—ни мускулом не дергает при его словах, и даже умудряется огрызаться.       — Не чушпан я, — взгляда не отводит, — а человек.       — Пидор тоже человек, — распаляясь, отрезает Марат и понимает, что же клокочет внутри.       Юноша Марата очень сильно бесит. И удар, приходящийся ему прямо по лицу, доставляет особое удовольствие. Вот только, даже упав, тот смотрит без какого-либо намека на страх.       Бесит, бесит, бесит.       — Марат, — зовет его англичанка, входя в кабинет позже в тот же день. — Андрей любезно согласился тебе помочь с английским.       За ней следует—какая удача—неудавшийся аристократ, с краснеющей щекой. Весь такой правильный, в галстучке, едва ли не сдавливающем горло, светлые волосы аккуратно расчесаны и шторкой ниспадают на лоб, а форма едва ли не блестит от чистоты.       «Андрюша, значит», — думает Марат, подпирая подбородок рукой и усмехаясь тому плотоядной улыбкой. Тот дергается, но вновь встречает взгляд с уже надоевшим бесстрашием, вызывая привычное желание пробить ему фанеру.       — Ну, чушпан, говори, как будет «откуда ты?» на английском, — спрашивает он, как только они приходят к нему домой, и он по привычке заваливается на кровать.       Аристократ смеряет его холодным взглядом, поджимая губы, но в комнату проходит.       — У меня имя вообще-то есть, — говорит, а сам принимается разглядывать полки над столом.       — Ты тут языком трепаться пришел или учить меня? — Марат на него едва ли не с кулаками лезет. И снова встречает — широко раскрытые голубые глаза, темные зрачки коих вот-вот выйдут за берега радужки.       — Where are you from? — чеканят в ответ.       — А «from» это откуда?       — Нет, — тот хмурится, садясь на стул, — оно переводится как «из». А за откуда отвечает частичка «are» вкупе с вопросом «where», который переводится, как «где».       — Чушпан, да ты в этом шаришь! А как сказать, что я из СССР?       — I am from the Union of Soviet Socialist Republics, — отвечает резко, — и сказал же, что у меня имя есть.       — Да? Не слышал его, — Марат смотрит на него, явно забавляясь. Пытаясь вывести хоть на какие-то эмоции, кроме этой глухой стены конфронтации.       — Андрей, — и хмурит брови сильнее, вновь прожигая взглядом.       С лица его только-только сходит детская припухлость, у места, куда Марат ударил, постепенно расцветает синяк. Русые волосы после шапки слегка растрепались, но даже так рядом с Маратом, подстриженным под нолик и в неизменной красной спортивной кофте, он слишком правильный.       Бесит, бесит, бесит.       Ну конечно он умеет играть на фортепиано. Сидит прямо, тонкими пальцами перебирая клавиши, и играя что-то из полюбившейся маме классики. Марат не знает, не вдавался никогда в детали. То ли Бетховен, то ли Моцарт. Или вообще Мюнхгаузен? А он разве композитор? Не важно.       Важно то, что аристократ—теперь уж точно—играет так, будто это не доставляет ему никаких проблем и смотрит вовсе не на клавиши, а вперед. И вид у него печально-меланхоличный. Таким как он сидеть бы дома, да вот играть по вечерам на чертовом пианино.       Марат смотрит на свои костяшки, где новая кожа еще не успела вырасти, краснея круглыми ожогами между заживших царапин.       Подняв взгляд в возникшую тишину, замечает, что аристократ опустил руки на колени и сейчас смотрит прямо на него. Сквозь окна за спиной проходят обманчиво теплые лучи зимнего солнца. При их свете зрачки уменьшаются, давая возможность голубым радужкам заполнить все пространство. Марат видит лишь их, словно лицо юноши растворяется в море глаз.       Как же бесит.       Зимний воздух разрывает резкий кашель—теперь уже—Андрюши (только ему ни слова). Пальцами своими тонкими он держится за фильтр сигареты и морщится совсем уж как ребенок.       — Говорю же, — смеется Марат, — вдыхаешь, а после, произнося «А-а-аптека», выдыхаешь. Давай, попробуй снова.       Андрей заламывает брови домиком, но следует указаниям, хрипя «А-а-аптека-а-а» и едва-едва сдерживая, рвущийся наружу, кашель. Марат видит это по слезящимся глазам. Он по привычке заглядывает сначала в них, потом уже прислушиваясь и к словам, и замечая выражение лица юноши.       — Ну чушпан-чушпаном, — без обид произносит, — даже закурить нормально не можешь.       — Да могу я, — оправдывается и пробует, снова. И снова, и снова. А когда получается, то улыбается так ярко, что Марат невольно дергается, видя это выражение впервые. — Сказал же! Видел? Я смог!       — Да-да, пошли скорее, пока нас не поймали, — развеивая минутное помутнение, Марат с легким налетом испуга ищет в груди знакомое—безопасное—чувство.       Бесит, да, улыбка эта его, бесит.       По крайней мере он пытается убедить себя в этом.       — Когда вернешь ее? — спрашивает Андрей, вертя в руке клюшку.       — Кому? — подтягиваясь на турнике, Марат не сразу понимает, о чем его спрашивают.       — Мальчишкам тем, — отвечает.       — Так она теперь моя.       — Но, — и вот опять, брови домиком, — ты дал слово пацана.       — Слово пацана дают только пацанам, а это были чушпаны, — объясняет азы, как малому, и вместо возмущения получает задумчивое выражение лица.       Они потом с клюшками играют, бегая по дому Марата. И поют «Седую ночь», немного фальшивя на клавишах, но зато Андрей больше не играет Бетховена или как-его-там, сидя с похоронным лицом, вместо этого улыбаясь ярко и бойко ударяя по клавишам. Дерутся в комнате Марата чуть что, и последний всегда одерживает победу, подминая Андрея под себя и крепко сжимая тонкие запястья.       — А к вам можно? — за завтраком интересуется Андрей, стоит его матери уйти в другую комнату.       — К нам это — куда нахрен? — Марат не смотрит на него, включая дурачка. Неприятный холодок сжимает горло, не давая проходу еде.       — Ну в группу вашу, — спокойно отвечает, и признает даже, хотя в начале сколько отпирался: — устал быть чушпаном.       Марат цепляется глазами за тонкие пальцы, сжимающие ложку. Ладони его светлые-светлые, не тронутые царапинами и шрамами. Поднимает взгляд выше, попадая в ловушку ланьих глаз.       — Не место тебе там, — чеканит.       Андрей убежденным не выглядит. Смотрит с осточертевшим вызовом на дне расширившихся зрачков.       Как же он, блять, бесит.       — Раз ты за него поручился, так сам его и пришивай, — говорит Турбо, и Марату хочется находиться где угодно, но не здесь.       Он бьет. Не так, как дома. Не шутливо, а во всю силу, лишь бы закончить с этим поскорее. И главное не встречаться взглядом. Только не смотреть в глаза, иначе кулак дрогнет, и все полетит к чертям собачьим. А сам думает о его пальцах. О пальцах пианиста. О русых волосах, почти прикрывающих уши. О смешной ушанке и сером пальто, в коих он, ну вылитый аристократ.       Он бьет, а Андрей пытается отбиваться, и кровью давится. Пальцы сжимает в кулаки и бежит навстречу, не боясь. Глядит исподлобья, словно бы говоря, что все для себя решил.       — Достаточно, — спасительный голос позволяет отойти, и наблюдать, как Андрей—Андрюша—поднимается. Сплевывает и смотрит—все также—бесстрашно. Голубые глаза его ярки как никогда в окружении крови, стекающей по лицу.       — Ты теперь с улицы, Пальто, — первым протягивает руку Турбо.       Марату кажется, что в этот самый момент что-то внутри надрывается. Он последним притягивает своего Андрюшу в объятие, чувствуя едкий запах крови и слыша загнанное дыхание юноши. Ищет в груди нечто шипяще-горчащее, но не находит. Давно уже.       Как же он, сука, попал.