Да что бог любви может знать о войне

На небесах поводом для праздника могло стать всё что угодно, абсолютно любой пустяк. Будь то первая распустившаяся почка на персиковом дереве или окончание сезона дождей. Оно и понятно, когда впереди тебя маячит безмятежная вечность, только и остается, что, коротать её, живя на широкую ногу и ни в чем себе не отказывая. «Да и как можно себе в чем-то отказывать, когда ты и есть воплощение мирского порядка,» – думал Му Цин. Празднование зимнего солнцестояния в этом году получилось особенно пышным и роскошным: небожители не стеснялись хвастаться любовью и благоговением своих верующих, принося к столам изысканные яства и дорогое вино. На таких мероприятиях Му Цин предпочитал компанию богов литературы и искусства, нежели военных генералов и их извечное бахвальство перед друг другом. Они всегда норовили оставить последнее слово за собой, перекричать, переспорить, да и любое «пере», превращая буквально всё, что они делали в сражение без возможности капитуляции. Это порядком выматывало, чего нельзя было сказать про Фэн Синя. Изрядно перебрав, он уже откровенно спал на плече Му Цина, что не мешало остальным от его имени спорить с чиновниками со двора генерала Мингуана. – Да что бог любви может знать о войне! – выкрикнул один из небожителей. «Ну вот опять,» – вздохнул Му Цин. Он перевел взгляд на Пей Мина, сидящего рядом с Линвэнь, и рассказывающий ей что-то невероятно неловкое, от чего богиня то и дело прикрывала уши. Генерал даже не обернулся на такой откровенный жест неуважения, что было ожидаемо. Пэй Мин никогда не спорит, когда кто-то, подтрунивая, называет его богом любви. Для любого другого бога войны это было сравни оскорблению самой его святости, его сути, его природы. Сам Му Цин не стерпел бы подобного, но покровитель севера лишь шире улыбался, когда кто-то пытался его этим уколоть. Фэн Синь заворочался, пытаясь удобно лечь. Небесные чиновники с новой силой начали спорить о чем-то, на что у них была в распоряжении вечность. Самая длинная ночь в году становилась всё более невыносимой. – Фэн Синь, – тихо позвал Му Цин, – Ты собираешь дрыхнуть весь банкет, пьянчуга? Непонятно как, но даже оскорбления и упреки они говорили друг другу нежно. Осыпали друг друга оскорблениями, как будто признавались в любви. – Мы всегда можем просто незаметно уйти, – промычал Фэн Синь. – Я хотел остаться до десерта. Кто-то говорил о запечённом манго в карамели. Фэн Синь неохотно разлепил глаза и посмотрел на сидящего рядом с ним мужчину. Посмотрел ясным и полным понимания взглядом. – Значит, остаёмся, – всё, что он выдал. – Но, если тебе станет от этого легче, можем скоротать время на нижней террасе. Протрезвеешь, в конце концов. Он оба понимали, что их отсутствие заметят, понимали, что завтра им придётся терпеть смешки, понимали, что это будет очередным поводом для сплетен, но также они понимали, что устали идти у всех на поводу и играть на публику. Столько лет неприкрытой вражды, вылившейся в то, что они имеют сейчас, и добровольно лишать себя этого никто из них не собирался. Му Цин переплел их мизинцы, уводя за собой. На террасе они провели добрые полчаса, молча держась за руки. В такой умиротворяющей атмосфере Фэн Синь снова умудрился уснуть. – Если меня нарекают богом любви, то владыка Наньян непременно должен взять на себя обязанности бога сновидений, – раздался откровенно веселящийся голос Пэй Мина. – Тогда уж богом пьянства. Хотя ему я пророчу вечность демона похмелья, – улыбнулся Му Цин, – Неужели, ты оставил госпожу на растерзание своим шакалам? – Милейшая Цзе не удостоит их и взглядом. Кажется, компания Повелительницы Дождя ей в разы приятнее. Тоже самое могу сказать и о тебе, – присел он рядом. Им не часто удавалось вот так вот вести светскую беседу, они не были друзьями, даже не пытались ими стать, наверное, смелости придавал выпитый алкоголь, поэтому Му Цин нерешительно спросил: – Почему вы никогда им ничего не отвечаете? Генерал Мингуан удивленно взглянул на него, а потом улыбнулся. Он понял, что Му Цин имел ввиду. – А что я должен им отвечать? – кто-то уже начинал жалеть, что начал этот разговор, – Знаешь, я кое-что тебе расскажу, но ты пообещаешь мне, что это останется между нами, – он помедлил, взглянув на Фэн Синя, – двумя. Дождавшись кивка, он продолжил: – До тебя наверняка доходили вести о восстании на севере. Ничего, что осталось бы на страницах истории, но кое-что всё же мне не даёт покоя, – Пэй Мин замолчал, откровенные разговоры явно не были его сильной стороной, да и вряд ли хоть чей-то, – Мы ведь боги войны, жадные до героизма и подвигов. Люди молятся нам, прося о победе в битве, о поражении врага, о быстрой и безболезненной смерти. Так было и в тот раз. Сотни голосов вторили друг другу, кроме одного. Среди всей этой грязи, боли и слёз, был человек, чьи мысли были далеки от военных побед. Генерал опять замолчал. – И о чём же он молился? – не выдержал Му Цин. – О том, чтобы его овдовевшая жена полюбила вновь. Чтобы не проливала по нему долго слёзы, когда он умрёт, и не носила траур. Ты можешь себе представить? Ком подступил к горлу. Му Цин понимал о чём говорил Пэй Мин. Бытие бога войны значило принимать непростые решения, значило брать на себя ответственность за все самые ужасные деяния простого люда, и быть свидетелем смертей, быть палачом. – Ты спросил меня, почему я ничего не говорю, когда они называют меня богом любви? Для всех них это насмешка, оскорбление, но для меня, что ни на есть, благословение. Благословение, которое я могу даровать взамен тех ужасов, которым сам и становлюсь причиной, – Пэй Мин осёкся, – Если цена этой возможности – терпеть трёп пустословов, то так тому и быть. Генерал замолчал. Наступила гнетущая тишина. – Да о чём это я, ну право, – громко рассмеялся генерал, – Навёл на тебя тоску, своим рассказом! Милейшая Цзе наверняка заждалась меня! «Не умеют всё же боги быть честными,» – произнес про себя Му Цин, – «Даже друг с другом,» – Ступайте, генерал Пэй, – помедлив, добавил, – И с праздником вас. Пэй Мин признательно улыбнулся и исчез. – И нравится тебе, в души к людям лезть, – пробурчал Фэн Синь. – Невежливо подслушивать. – Так сплетничали бы где-нибудь ещё! Вы же мне и выбора не оставили! – оскорбился Фэн Синь, пуще прежнего кутаясь в чужие одежды. Му Цин медленно перебирал волосы Фэн Синя, нежно поглаживая голову. «Куда не глянь, что ни бог войны, а сплошное посмешище,» – заулыбался Му Цин, припоминая наследного принца, а вслух произнес: – Как думаешь, чем сейчас занят его высочество? – Мы собираемся сегодня есть те треклятые сладости или нет? – вскакивая, зарычал Фэн Синь. – Пойдем-пойдем, полно тебе. Они вернулись в банкетный зал. Пэй Мин сидел подле Линвэнь и принцессы Хуан, и все трое уплетали сладкое манго. Под столом Фэн Синь переплел их пальцы. – Генерал Пэй упоминал то недавние восстание на севере, что жестоко подавили, да? – с набитым ртом спросил Фэн Синь. – Да, а к чему ты это? – А ты не слышал разве, сколько он шума поднял, не ответив ни на одну молитву тогда? Ответил лишь раз, представляешь? Да и то какой-то пустяк сотворил. Вот право, не понять мне его никогда! Му Цин окинул взглядом веселящихся небожителей, подавляя улыбку. «Да что они, боги войны, могли знать о любви?»