Милый

Тихий стон шелестит почти так же, как и молодые листья на дереве под окном первого этажа в прохладную, бессонную ночь. – Ты не мог бы... Быть чуточку тише? - блеснув кошачьим глазом, шипит Восьмой, однако дёргается вперёд, провоцируя очередной нежелательный звук. Из-за чего дернулся? Да так. Просто кое-кто решил, что пинаться и толкаться во время секса - гениальная идея. А ещё кусаться, царапаться и слишком громко стонать глубокой ночью в переполненной квартире! Наверняка Пик слишком громко думал, или же слишком долго не двигался, застыв мраморной статуей святого, что более вероятно, потому что Вару недовольно что-то засопел себе под нос и заёрзал, не то пытаясь высвободиться, не то наоборот - «усесться» поглубже. – Ну, может, ты перестанешь вальсировать и, наконец, трахнешь меня нормально? - прижатый мордой к подушке, с перекошенными очками-спиралями и лохматыми волосами, с задранной кверху жопой он всё ещё пытался казаться опасным и ядовито-ехидным, но стоило Пику качнуть бедрами, как поясница кудрявого дрогнула и сам он скукожился чуть ли не до размера молекулы. – Ещё слово, милый, - скромно целуя Пятого за ушком и тут же чувствуя, как у него по спине бегут мурашки. А может, они побежали аки кони от горячего шёпота, - И ты не сможешь сидеть... Прости, вру, милый, - довольно таки грубый, по сравнению с предыдущими, толчок. Вару словно неверяще распахнул глаза, дернувшись под Пиком всем телом, и от удивления, ха-ах, даже пискнуть не успел - Восьмой прижал к его губам теплую сухую ладонь, чуть ли пол-лица ей не обхватив, - Сидеть ты, конечно, будешь... На моем члене, - следом посыпалась череда хаотичных толчков, как могло бы показаться Вару, - И скакать, - головка, задевая бархатные стенки, бьёт по простате, и изящная спина изгибается, сопровождаемая тщательно заглушаемыми стонами, - Может, даже танцевать... Хотя, что ему там могло показаться? В этот момент он мог лишь пожалеть о том, что они не делали «этого» раньше, если судить по стекающей между длинных пальцев Пика слюне и влажно блестящим закатившимся глазам. Похож на наркомана, ха-ха! Расширенные до предела зрачки и масляной взгляд вам ни о чем не говорят? А трясущиеся руки? А несвязное бормотание? Что-что вы говорите? О! Признаки приближающегося оргазма..? – Тебе никто не разрешал кончать, милый, - тяжело и прерывисто дыша, остановился, не выходя. Отпустил многострадальный рот Пятого, делая вид, будто брезгливо вытирает слюну, а на деле просто ее игнорируя(чтоб не расслаблялся). После же Восьмой запустил одну руку в свою шевелюру, раздражённо выдергивая оттуда ненужную резинку с бусиной(к слову, это Феликс заимел такую привычку - втихаря подпихивать Пику милые резинки), которая ударяла после каждого движения по спине. Бесит! - Мы только начали. Второй рукой, а точнее двумя ее пальцами перехватив основание члена кудрявого, отчего он, зашипев, закусил губу, - о-ох! - свободным пальцем дотянулся до головки и, носом уткнувшись в шею парня, снова призывая к действию табун мурашек, легонько помассировал ее, заставив юношу дернуться вверх-назад, вниз-вперед... – Дай мне кончить, Пик, - близкий, интимный шепот... Могло бы показаться, что просьба, такая уместная, в сексе-то. Но звучит больше как претензия, наглый приказ. И мужчине ничего не останется, кроме как подняться, тяжело вздохнув, и, схватив зелёные кудряшки и плотно прижав голову к подушке(понадеявшись тайком, что кое-кто не задохнётся), с силой толкнуться вперёд. Толкнуться, чтобы ощутить отдачу... Истеричное мычание в подушку, на деле являющееся стоном, конечно же, дрожь по всему телу, усыпанному солнечными веснушками-поцелуями, которые Пик облизал, покусал и сам перецеловал несчётное количество раз, одеяло, смятое в трясущихся ладонях... Ох. У них ведь ещё вся ночь впереди? *** – Я не перестарался? - еле слышно, так, чтобы только Он знал, кто и что говорит. – Нет, Пик, всё в порядке. Сидеть буду, хах-ах... И скакать, а может, даже, хех, танцевать... - Цитата! В ночной тишине раздается смешок. К Вару возвращается его ехидность, несмотря на то, что он всё ещё, э, без одежды и с голой задницей. Пик, думая о чем-то своем, отстраненном, наконец, налюбовавшись картиной маслом «Нагая жаба в постели», уходит на кухню, наступая только на те дощечки в полу, которые не скрипят. Чтобы поставить чайник, наверное. – Даже гондон не захватил с собой, вот же ж... Гондон, - и сам же тихонько смеётся над своей гениальной шуткой. Осторожно открывает окно, вдыхает свежий воздух и, схватив использованный презерватив, идёт на кухню. А за окном медленно поднимается солнце, лучами-акварелью окрашивая доселе темное небо красно-рыжими цветами. Да-а, ночь была славная.