butterscotch on tongue

🧣✨

      Аккуратно положив папку-скоросшиватель с отчётами на учительский стол и улыбнувшись преподавателю, перед которым минутами ранее защищал производственную практику, Чонгук с огромным воодушевлением и ощущением лёгкости покидает кабинет. Вот и всё, зимняя сессия в колледже закончилась, позади остались все экзамены и дифференцированные зачёты, что закрыл омега на твёрдые пять, убив свои нервные клетки переживаниями. Потому что Чонгуку трудно даётся относиться наплевательски к учёбе, как некоторым одногруппникам, не получается во время подготовки к промежуточным проверкам знаний студентов выдохнуть спокойно или даже забить огромный болт на изучение и запоминание материала по пройденным темам. Не всегда же попадётся удачный билет. Чонгук должен быть уверенным в том, что говорит. А потому и жертвовал полноценным сном, приёмами пищи и отдыхом. Нет-нет, омега не страдает синдромом отличника, отнюдь, в школе, можно сказать, был обалдуем, славился самым главным лентяем, которому не важны были оценки. Однако всё изменилось с поступлением в колледж, он повзрослел и понял, что получать отлично намного приятнее, чем слушать в меру оскорбительные выражения в свой адрес, когда его вызывали на «ковёр». Самооценка поднимается, что ли. Конечно, не до небесного купола, но всё же.       И этому повлияло ещё кое-что. Но правильней — кое-кто, кто озарил Чонгука на улучшение собственной успеваемости.        Ким Тэхён.        Омега с мягкими пшеничными волосами, кофейными раскосыми глазами, в которых вблизи можно заметить вкрапление, похожее на крошки тёмного шоколада. Тэхён — староста их группы, отличник по всем предметам и любимец всех преподавателей, даже противных, наводящих панику у студентов от того, что те боятся не успеть что-то сдать в определённый срок (а если не успеешь, то пока-пока стипендия). И каким-то образом так вышло, что с первого дня Чонгук с ним подружился. Он помнит с точностью, будто это было вчера, на самом же деле — почти что три года назад, как омега со смуглой кожей, одетый в спортивный мраморный костюм, тихонько присел за парту и чарующим голосом спросил: «Не против моей компании?». Чонгук тогда заметно вздрогнул от шёпота прямо в ухо, не ожидая, что с ним заговорят первым, покраснел, как спелый помидор, уставившись испуганным оленем в свете фар на подобие изящной скульптуры. Ким Тэхён сразу же приковал его восхищённый взгляд, из-за чего Чонгук всякий раз смущался, стоило начать разговор с тем, от чьего запаха сладкой ириски неправильно билось сердце под рёбрами и учащалось дыхание. Омега и омега — звучит до смешного нелепо, глупо, уродливо и ненормально. Такие патологические чувства, разгорающиеся стремительным пожаром в груди, не вписываются в общество, потому Чонгук, задвинув влюблённость в самый дальный уголок сознания, был для Тэхёна лучшим другом, верным напарником и личной подушкой для слёз, когда того что-то прорывало морально, словно плотину из-за сильных проливных дождей. Ни разу не прокололся, не выдал себя, пусть было удушливо больно наблюдать и поддерживать любимого человека в отношениях с альфой, учащимся в параллельной группе. Видеть, как кто-то, кто не он, целует пухлые губы, под нижней которой спрятана крохотная родинка, собственнически обнимает, зарывшись носом в изящную карамельную шею…       Как бы его не перемалывало изнутри, Чонгук держал и будет держать до последнего на лице прочно приклеенную маску. Пусть важный человеческий орган разрывается на кровавые ошмётки, предательские слёзы пощипывают слизистую глаз, а к горлу подступает тошнота от надёжно спрятанных под замком чувств. Часто появляется будто смертельное жжение в пальцах, с таким отчаянным желанием хочется дотронуться в другом, в том самом смысле до смуглой нежной кожи, но сам себя сдерживает, останавливает, потому что страшно дать слабину и получить в ответ презрительный взгляд кофейных глаз. Чонгук ненавидит себя всеми фибрами, презирает за то, что смотрит на Тэхёна не так, как положено смотреть друзьям. Любящими окнами души, заворожённо, с примесью безумного ликования от долгожданного контакта. Омега с природным запахом ирисок первое, о чём он думает, когда просыпается, и последнее, стоит провалиться в сон. Раньше же его не тянуло к своему же вторичному полу, не задыхался от присутствия красивых омег, коих встречал очень много раз. Тогда чем же зацепил Тэхён, что забыть никак не получается, сколько бы ни старался? Комната Чона повидала не только немало надрывных истерик в подушку, но и разбитых криков оглушающей пустоте, когда сил держаться с яркой, понимающей улыбкой не оставалось.       Чонгук безнадёжно и бесповоротно утонул в Тэхёне, и это, к сожалению, не лечится, не искоренить никакими чудодейственными способами.

🧣✨

      На циферблате часов, стоящих на письменном столе омеги, фиолетовым неоном показывает девять вечера. Через три часа наступит Новый Год. В квартире семейства Чон кропотливо готовят всякие вкусные соответствующие блюда, аппетитный запах от которых витает в пространстве, побуждает желудок урчать голодным китом. За закрытой дверью слышны тёплые разговоры, разбавляемые стуком ножа об разделочную доску, звяканьем посуды.       С улыбкой на пудровых губах Чонгук бережно укладывает в праздничный пакет фирменную плюшевую пижаму, молочные гетры, а сверху кладёт коробочку с клубникой в шоколаде вместе со сделанной собственноручно открыткой. Младший надеется, что подарок придётся по душе Тэхёну, к которому, как негласная традиция, собирается, чтобы отметить светлый праздник только вдвоём. Прошлый Новый год они встретили вместе в квартире старшего, однако, после боя курантов, заявился уже нехило выпивший альфа, что бесстыдно лапал под столом ноги Кима и шептал, дыша перегаром, тому на ухо непристойности. Будто Чонгука вообще не существовало рядом. Виновато приподнятые краешки губ, адресованные ему, другу, Чонгук не забудет никогда. Но в этот раз они действительно будут лишь наедине до самого полудня следующего дня, поскольку Сухён — бывший парень Тэхёна — оказался тем ещё мудаком (Чонгук не удивлен ни капельки), гуляющим на стороне в компаниях других омег, чьи завистливые сердца очаровывал смазливой внешностью, развлекался с ними в отелях, а затем разбивал на мелкие осколки своего омегу, заявляясь пропахнувшим чужими феромонами, с броскими засосами на шее и с отпечатками помады, ошейником кружившимися вдоль воротника излюбленных рубашек. Тэхёна он вытаскивал долго, практически полгода, из крепких лап депрессии и самобичевания, упорно не давал увязнуть в саморефлексии, в силу которой старший перестал мерцать огоньком жизни, искриться радостным смехом, как бенгальский огонь. Чонгуку невыносимо было самому смотреть на то, как первая его любовь разрушается на постели свёрнутым калачиком, глотая солёные реки, что не останавливались ни на чёртову минуту.       — Малой, чего ты заперся тут, как диснеевская принцесса в башне? — как к себе в комнату залетает Хосок и замечает копошение стоящего к нему спиной брата над каким-то пакетом. — Что, Дедом Морозом заделался? А где мой подарок, Чонгук-и?       Омега, закатив глаза, поворачивается к надоедливому альфе, что сует свой нос куда ни попадя, вечно над ним подтрунивая.       — Хо, завались, — беззлобно выдыхает, откладывая пакет, разрисованный картиной Ван Гога «Звёздная ночь», на стол. Тэхён фанатеет по нидерландскому художнику-постимпрессионисту и этот принт явно ему понравится. — Под ёлкой увидишь свой подарок, не донимай.       — Небось опять носки и гель для душа мне всучишь? Проходили, заезженная тема.       — Тогда выбросишь, — пожимает плечами Чонгук, подготовивший старшему брату явно не шаблонный набор, а, как тот и хотел,— беспроводной геймпад. — Но что-то ты этого не сделал, когда получил такое в прошлом году. От тебя даже сейчас пахнет цитрусом от того геля.       Хосок издаёт смешок, ведь правда, и треплет Чонгука по каштановой вьющейся макушке, портя творческий хвостик, как называет эту причёску омега, на затылке, на что получает шипение и безболезненный удар в бок.       — Ладно, твоя взяла, — альфа плюхается на застеленную кровать, откидываясь ладонями назад. — Так куда ты? Снова к Тэхёну?       — Ага, — от имени старшего в грудной клетке, словно по щелчку, разливается медовая патока, а улыбка так и просится на лицо. — А ты будешь дома или тоже уйдёшь к друзьям?       — Да посижу до часу, а потом свалю. Мы с Юнги и Чимином собираемся знатно оторваться, порадовав себя долгожданной свободой от учёбы. В универе всю душу же нам высосали, поэтому нам срочно нужна крепкая выпивка и громкая музыка.       Поговорив ещё немного с Хосоком о зимних каникулах, на которых есть грандиозные планы в их семье, Чонгук прощается с родителями, заранее их поздравив и поцеловав в щёку. Папа так и норовит сунуть в руки контейнеры с рисовым супом, чапче и пирожками, сделанными из клейкого риса, со сладкой пастой из десертной фасоли адзуки, ведь волнуется, что чадо и его близкий друг останутся в новогоднюю ночь голодными. Чонгук мягко отказывается, напоминая про существующую доставку еды. Уже выйдя из подъезда на улицу, где с вечернего неба падает снег и всё замело белоснежным покрывалом, омега достаёт из кармана объёмной куртки телефон, зарывшись по самый нос в шарф. Пальцы тотчас кусает мороз, когда Чонгук принимается звонить Тэхёну. Гудки сопровождают его весь вечер и это настораживает, поскольку старший всегда принимал быстро звонки от младшего, как бы ни был занят. Нахмурившись, Чонгук сбрасывает вызов и заходит в чат, сообщения, отправленные час назад, остаются непрочитанными. Сердце начинает чаще биться от охватившего его волнения.

🧣✨

      Узловатые пальцы малость подрагивают, а лёгкие сжимаются с такой силой, что, кажется, сдавят бедное сердце омеги, будто пригвождённого к вымытому хлоркой наливному полу на лестничной площадке напротив знакомой двери. Чонгук, не отдавая себе отчёта, втягивает густой аромат насыщенных сладостью ирисок, и его сразу же прошибает мелкими мурашками, будто от высоковольтного тока, вдоль позвоночника. Сбивается дыхание. Учащается пульс. Парень, дергано распахнувший куртку из-за духоты, тянется к звонку, сглатывая вязкую слюну, скопившуюся во рту. По природному запаху, что невидимым одурманивающим потоком льётся из квартиры, приходит острое осознание — у старшего началась течка. Боже! Как же не вовремя! И вот почему он не отвечал… Чонгук же слаб, чертовски слаб к запаху Тэхёна, прочно поселившегося в сердце второй неотъемлемой душой. Хоть он и такой же омега, это не отменяет того факта, что коленки подкашиваются из-за головокружения, а внутри всё начинает неистово зудеть. Жмуря глаза с расширенными чёрными зрачками, Чонгук молится всем Богам, чтобы не упасть в обморок от дикого смущения из-за того, что между половинками становится влажно. Это какое-то безумие в чистом виде, омежий организм не должен вот так отзываться на другого омегу, находящегося в разгар течки…       Чонгук уже собирается пулей выбежать из подъезда, как входная металлическая дверь, окрашенная блестящим чёрным, медленно открывается под внутренний его крик. Одетый в одну лишь длинную полосатую рубашку, доходящую до остро выраженных коленных чашечек, Тэхён не ясно смотрит на него через дымку в кофейных глазах, облизывая губы и сводя брови к переносице. Комплекция омеги сейчас ему кажется максимально маленькой, хрупкой, вот-вот и распадётся на атомы. Он ни разу не видел Тэхёна таким, отчего в голове перекати поле образуется. Пшеничные волосы взъерошены, передними короткими прядями спадают на смуглое лицо. Ноздри идеального носа, на кончике которого коричневая крапинка, моментами дёргаются, так, будто старший пытается учуять что-что, жадно втянуть в дыхательные пути. Немигающим взглядом Чонгук прослеживает каплю, медленно, как в замедленной съёмке, скатывающуюся с ровного лба к пурпурно-малиновым губам. Чонгук залип на них, приоткрыв собственные от нехватки воздуха, что не сразу заметил, как чужие с трудом размыкаются под вылетающие неразборчивые слова. Он вздрагивает, приходя в реальность, в тот момент, когда ослабленные ноги Тэхёна подгибаются, успевает подхватить его за талию и рефлекторно прижать к своей груди с быстро бьющимся сердцем.       — Тэ? — испуганно зовёт старшего, что утыкается ему в шею, обдавая горячим, учащённым дыханием кожу.       — Мне кажется, я сейчас умру, — хриплым голосом отвечает через долгую минуту Тэхён, чувствующий, будто его разрезают скальпелем без анестезии в районе живота. Омега жмурит глаза от новой вспышки боли, издавая протяжное мычание, с силой комкая дутую куртку пальцами до побелевших костяшек. — Чонгук, мне очень больно… — прерывается на всхлип через плотно сжатые губы.       Чонгук больше не медлит. Быстро захлопнув дверь и оставив подарочный пакет рядом с рейлингом, подхватывает Тэхёна на руки и двигается в сторону спальни, мысленно ужасаясь, насколько он лёгкий, почти что невесомый. Телосложением они отличаются друг от друга, будучи омегами, и это ни для кого не новость: Чонгук любит часто пропадать в спортзале, тренируясь до приятных покалываний в мышцах; Тэхён же далёк от физических нагрузок, после которых внешний вид похож на выжатый лимон с градом липкого пота. Свободное время от изматывающей учёбы тот старается уделять чтению зарубежной литературы, рисованием по номерам или же походам в музеи. Даже в других аспектах они разные. Младший не может жить без кофе, старший — на дух не переносит его, отдавая предпочтение зелёному чаю. Младший может проспать до самого вечера и ничто его не разбудит, будь то война или стихийное бедствие, а старший просыпается с первыми лучами солнца, пробивающими через тонкие шторы. Про стиль одежды вообще можно промолчать, поскольку все в колледже считают их не только не разделяющими палочками твикс, но и той чёрно-белой субстанцией инь и ян. Чонгук и Тэхён — как вода и огонь, свет и тень, гром и молния. Они — оксюморон, два человека, которые не имеют ничего общего, но отчего-то тянутся к друг другу разъединёнными половинками магнита. Ведь латинская пословица гласит: «Contraria sunt complementa», что означает, — противоположности дополняют друг друга. И Чонгук в неё верит.       Тэхён сразу же сворачивается клубочком, подтянув оголённые колени к груди, постанывая в них болезненно, стоило Чонгуку бережно опустить на кровать драгоценную ношу. Сам же Чонгук, от нервов сдирая чешуйки с губ, стоит подле, не зная, что сделать, как облегчить невыносимую течку, от неприятных ощущений которой старший начинает рыдать, впиваясь ногтями в собственное запястье. Быть омегой в таком случае, когда чужому организму требуется до ломоты в теле альфа, намного хуже, чем прятать чувства, играя в дружбу. Тяжело вздохнув, Чонгук присаживается на край кровати, на которой неаккуратно разбросана одежда, не узнавая из-за адреналина среди кучки свою же голубую толстовку. Вместо этого он, отведя смущённый взгляд в сторону, на стену с различными постерами джазовых музыкантов, прикрывает лежащим пледом ноги Кима, скрывая сокровенную наготу. Потому что тот одет в одну длинную рубашку, отчего, задравшись в такой позе, она открывает вид на подрагивающие от возбуждения округлые бёдра, между которых отчётливо можно заметить естественную светлую смазку, вытекающую из… Чонгук резко мотает головой, отгоняя неприличные картинки. И так, сидя, он ощущает собственную тягучую влагу, что впиталась в плотную ткань джинсов, из-за чего омега покрывается розовыми пятнами.       — Тэхён, ты сколько часов назад пил подавители? Тэ? — невесомо поглаживая омегу по ногам, дважды зовёт, когда не получает на волнующий вопрос внятного ответа, лишь приглушённые звуки. — Малыш, пожалуйста, поговори со мной, я же так изведусь, переживая за тебя.       Разлепляя веки, обрамлённые длинными ресницами, что намокли от непрошеных слёз, Тэхён всё-таки приподнимается, с шипением принимая сидячее положение, и облокачивается спиной к кожаному изголовью. Устало проводит ладонями по разрумяненному лицу, проклиная свою сущность за столь неожиданный «подарок» к Новому году, из-за которого предстал перед Чонгуком впервые в непотребном виде. Тэхён склоняет голову к плечу, из-чего спутанные волосы лезут в глаза, и через них рассматривает младшего, заламывающего пальцы и избегающего с ним зрительного контакта.       — Полтора часа назад. Перед тем, как меня вновь изнутри начало скручивать. Они мне не помогают, Чонгук, и мне хочется от этого на стену лезть. Или на альфий член, как и подобает течному омеге, — едко усмехается Тэхён. — Не понимаю, почему в этот раз течка проходит так мучительно, что я в бреду даже открыл диалог с Сухёном.       — Ты же не написал ему? — выпучив глаза от страха, взволнованно спрашивает Чонгук, впиваясь взглядом в омегу.       — Боже, нет, конечно. Если я и попрошу его натянуть меня когда-нибудь, то это будет явно в другой кошмарной Вселенной, — после чего хмурится, стоит смазке вытечь из зудящего анального отверстия, которая сопровождается режущей болью в надлобковой области.       — Может, снова выпьешь таблетки?       Обеспокоенный голос друга заставляет прикусить передними зубами и без того пострадавшую нижнюю губу. Тэхёну стыдно, безумно стыдно за своё состояние, пусть и понимает, что Чонгук ни в жизнь плохо о нём не подумает, как и он про него, в общем-то.       — Чонгук, прости меня, что я не написал тебе, чтобы ты не приходил. У меня из головы абсолютно вылетело, что сегодня вообще тридцать первое декабря, стоило проснуться от собственного крика. Я не хотел, чтобы ты меня видел таким… жалким.       Растерянному Тэхёну не дают договорить источающие теплоту ладони, вдруг нежно обнимающие его за щеки, тем самым вынуждающие замолкнуть и удивлённо хлопнуть ресницами. Он и не обратил внимание, беспокойно ковыряя кутикулу, как лицо Чонгука, почему-то смотрящего на него слегка хмуро, с отголосками осуждения в миндалевидных тёмных блюдцах, возникло перед ним. Так близко, что Тэхён, словно первый раз видя младшего, заторможено скользит взглядом по матовой коже без единого изъяна. Чонгук безбожно красивый, и все учащиеся в колледже не смогут данный факт никак и никогда оспорить (а пытались, распуская омерзительные слухи), как бы ни завидовали внешности самого привлекательного омеги из всех имеющихся групп. А, главное, парню, который беззастенчиво отшивает заинтересованных в него альф, не давая им и малейшего шанса, чтобы пригласить в кино или, не дай боже, раскрыть рот и попросить имя пользователя в telegram. Тэхён один раз даже пытался устроить ему свидание вслепую, однако Чонгук наотрез отказался, ссылаясь на то, что отношения — пустая трата времени и моральных сил. Но чутьё старшего нашёптывало, что тут дело кроется в другом, в том, о чём ему неизвестно.       — Не смей так о себе отзываться, Тэхён. Ты не выглядишь в моих глазах жалко, отнюдь, ты сейчас как мягонькая зефирка, которая пузырится от тягостной искры огня, но всё равно остаётся прекрасной, — тоном, не терпящим возражений, произносит Чонгук, отчего Тэхён поражённо замирает, а к сплюснутым щекам приливает кровь. — Ты меня ещё не видел во время течки. Там вообще тихий ужас, от которого Хосок убегает прочь, прежде побрызгав по всей квартире распылитель воздуха с морским бризом. Видите ли, для него мой природный запах аниса похож на смерть при непереносимости пряности. Извините уж, не я выбирал, чем пахнуть. Ты чего?       Медленно отстраняет ладони, на пару сантиметров подаваясь назад от Тэхёна, когда тот наклоняется чуть ближе. Под учащённое сердцебиение Чонгука ударяет оглушающее понимание, что они сидят непозволительно близко, отчего теряется, внимательно следя за вдыхающим омегой.       — А мне нравится, как ты пахнешь. Мне от твоего запаха лучше стало в какой-то степени, — как гром среди ясного неба лишает последних ниточек самообладания, при этом невинно смотря.       Вызывайте бригаду психиатрической помощи, потому что Чонгук, готовый запищать, как влюблённая девчушка, сходит с ума.       Младший лбом рассеянно прикасается к взмокшему лбу напротив, жмурясь до ряби под закрытыми веками, прежде чем боязно смотрит в кофейные глаза и нерешительно, затаив дыхание, оставляет поцелуй на кончике носа с полюбившейся им родинкой. Сжав шерстяной плед тонкими пальцами, Тэхён невольно покрывается застенчивыми мурашками, когда мягкие губы исчезают, оставляя после себя странный холодок. Невыносимая течка, от которой постельное бельё пропиталось насквозь выделениями, а в животе происходит будто резня, уходит на задний план, когда старший, ведомый запечатлённым теплом Чона на своей коже, сам тянется ближе и роняет голову на плечо друга, глубоко вдыхая запах аниса полными лёгкими. Тэхён правду сказал, что травянистое растение, обладающее сладковатым, немного напоминающим лакрицу, и пряным ароматом, облегчает сегодняшний переполох в сущности.       — Тебе стало хуже? — омега успокаивающе поглаживает Тэхёна по спине, а сам плавится, как кинутый в кипяток квадратик сахара, также незаметно вбирая в лёгкие аромат сливочных ирисок. Чонгук кидает поплывший взгляд на настенные часы, гипнотизируя стрелку возле цифры одиннадцать. Через пятнадцать минут наступит Новый год, и младший, решивший будь что будет, даёт себе желанную слабину, чмокая вздрогнувшего старшего в висок. — Пусть я и омега, но позволишь мне тебе помочь, Тэ? — вкрадчивым шёпотом, ощутимо водя носом по скуле.       — Как? — перенимая тихую речь.       — Так, — откуда-то откопавший решимость Чонгук убирает мешающиеся пшеничные волосы и целует в центр ровного лба, пару секунд задерживаясь на бархатной коже губами. — А, может, вот так, — покрывает трепетными поцелуями поалевшие щёки, из-за чего Тэхён, всё ещё сжимающий плед, начинает чаще дышать, прикрывая глаза от получающей робкой нежности. — Или так, — прежде чем коротко примкнуть к манящим пухлым губам, омега придвигается ближе, чтобы дышать одним воздухом на двоих, и большими пальцами собирает вдруг скатившиеся хрусталики из раскосых глаз.       Обоюдная неловкость, что заметно витает в пропахнувшей смешанными запахами комнате, будоражит нутро Чонгука, у которого по телу пробегает электрический ток острыми иголочками. Сумасшедше колотящееся сердце точно норовит пробить грудную клетку, когда он, для удобства положив вслепую дрожащие ладони на карамельную шею с пляшущей жилкой, обхватывает своими сначала нижнюю губу старшего, а затем и верхнюю. Словно под толщей воды взволнованный до чёртиков омега слышит шумный вздох Тэхёна прямо в поцелуй и, кажется, улетает за пределы планеты, в бескрайнюю галактику к дальним планетам. Тэхён его не отталкивает, наоборот, как в потаённых фантазиях младшего, отвечает, от неудобного положения сталкиваясь зубами, но сразу же чувственно подстраиваясь под движения чужих губ, совершающих неумелый, плавный танец. Под веками взрываются сверхновые, что рисуют ни с чем несравнимые яркие этюды в душе от неизведанных ранее ощущений. Чонгук же нецелованный совсем, оттого происходящее намного ярче, чем он мог себе когда-либо представить.       Это его первый поцелуй, который он разделяет со своей первой любовью, глубоко поселившейся внутри цветущими бутонами. От омеги с запахом ирисок у него настоящий ботанический сад, освещённый звёздами, возник над диафрагмой.       Чонгук, чувствуя чужую истомную дрожь, улыбается в долгожданный для него поцелуй, который через пару секунд мягко разрывает, размазанным взглядом впериваясь во влажные припухшие малиновые бархаты, в смущённые кофейные глаза, что обрамляют трепещущими длинными ресницами.       — Что мы творим? Так же… нельзя, Чонгук, — судорожно выдыхает дезориентированный Тэхён, который смотрит на их переплетённые пальцы, краснея кончиками ушей, но не вырывая отчего-то руку. В противовес сказанному, губы приятно покалывают после столь неуклюжих, но восхитительных поцелуев с младшим, а в животе всё внезапно сладко вибрирует.       — Как, Тэхён? — наклонившись, спрашивает Чонгук, расскалённым дыханием щекоча приоткрытый рот буквально в пару жалких миллиметрах от себя. — Тебе не понравилось? Было омерзительно целоваться с омегой?       От произнесённых горестной интонацией вопросов Тэхён резко вскидывает голову, натыкаясь, словно на остроконечную стрелу, на грустную полуулыбку, от которой внутри всё неприятно сжимается.       — Постой, Чонгук, ты меня не так понял, — быстро тараторит старший, отчаянно цепляясь за запястье младшего, что, неопределённо чему-то хмыкнув, лишил комфортного касания, стоило тому распутать их пальцы и встать с кровати. Чонгук закусывает губу, поднимая влажный взгляд к потолку, чтобы позорно не расплакаться перед Тэхёном, от которого отвернулся. — Я не это хотел сказать. Мне… мне понравилось целоваться с тобой. Просто… мы же друзья и… поэтому поцелуй застал меня врасплох. Даже про то, что мы омеги, я не подумал. Честно, — пытается объяснить, сжигая дотла чужое запястье, которое горит невидимым браслетом из огня.       — Ты для меня давно уже не просто друг, — признание вырывается тихим шёпотом из Чонгука, однако его прекрасно слышат, вылупившись непонятливым взглядом на обтянутую зелёным свитером спину. — Только глупец бы не увидел, как я на тебя смотрю, Тэ. Ты разве не слышал ни разу слухи о нас? — и дрожащими губами произносит самое заветное, что долго прятал в себе, бросая взгляд на тонкие пальцы, переставшие его удерживать: — Так это правда, я влюблён в тебя, прям как ты в картину Ван Гога «Аллея Алискамп», как в клубничное мороженое, покрытое шоколадным сиропом, как в бабушкин пирог с вишней и меренгой, как в романтическую джазовую музыку. Влюблён в тебя, как должен грёбаный альфа в омегу… Прости, что разрушил нашу дружбу этим поцелуем, но… я ни о чём не жалею.       Чонгук задыхается, словно у него приступ астмы, наконец выговорившись. Дышать трудно, ведь сгустившийся запах ирисок заполняет полностью лёгкие, делает чертовски больно от понимания, что… Конец. Fin de l'amitié. Еnd of friendship. Fin de la amistad. Как ни переводи на другой язык — ничего не изменится, никакого новогоднего чуда не произойдёт. Вот сейчас он смотрит в последний раз в кофейные раскосые глаза, в которых осознанно утопал все три года, на созвездия родинок, эстетично усыпанных по смуглой коже, к которым мечтал прикоснуться губами, по которым мечтал провести подушечками пальцев. Омега не надеется ни на что, когда Тэхён светит своей опущенной пшеничной макушкой, перебирая полосатый подол задравшейся рубашки. Лишь с сожалением смотрит, проглатывая горький ком неизменной жирной точки в их близких дружеских отношениях. Теперь младшему придётся жить по-новому, без старшего. Но ничего, он привыкнет. Есть же зимние каникулы, целые четырнадцать дней, в течение которых они с семьёй уедут на горнолыжный курорт, там и залатает зияющую дыру. По крайней мере, постарается, приложит все усилия, чтобы функционировать без личного ботанического сада, выросшего в душе и пустившего милые корни.       — Не переусердствуй подавителями, выпей снова их при необходимости. Если не поможет, вызови своего лечащего врача, — советует, подходя к закрытой двери. Чонгук не может посмотреть на Тэхёна, пусть и напоследок, держится за круглую ручку и поджимает дрожащие губы, чувствуя прощальную мокроту на щеке. — Спасибо, Тэхён, тебе за всё. Ты был и останешься самым прекрасным человеком, с которым мне довелось познакомиться. Прошу, не забивай на себя, кушай хорошо и…       Договорить ему не позволяют. Разворачивают и крепко и влажно целуют, не дав даже опомниться. Тэхён, стремительно вскочивший с кровати, едва ли не споткнувшись об свои же ноги, прижимается к его губам, плотно зажмурив глаза и притягивая за ворот свитера ниже. Кажется, был слышен треск ткани. Встав на цыпочки, поскольку младший почти что на полголовы выше, старший отчаянно, с привкусом солёных слёз дарит поцелуй, время от времени проводит языком по пудровым губам. Взбунтовавшееся сердце вот-вот сломает ему рёбра от сильной смущённости, от которой, Тэхён чувствует, кожа окрасилась в розовый оттенок, полыхает. Первые десять секунд Чонгук ему не отвечает, отчего хочется досадно всхлипнуть и отпрянуть, однако, будто придя в себя от удара электрошокера, омега распахивает рот и цепляется за хлопковую ткань рубашки по бокам, вжимая в себя и поочерёдно сминая малиновые губы. Тэхён не сдерживает слабых стонов, млеет от ни с чем несравнимого удовольствия, неосознанно выгибаясь в пояснице.       Чон Чонгук, его близкий тонсен из колледжа и лучший друг, неожиданно перечеркнувший своими до одурения мягкими, со вкусом ежевичной гигиенической помады устами данный статус, сейчас подобен самому настоящему альфе. Сильным и невыносимо властным. Таким, от которого внутренности скручиваются в тугой морской узел, отдают жгучими спазмами где-то в животе. Ни разу Тэхён, имеющий за плечами за свои двадцать три года пять отношений, не чувствовал такое сладкое сумасшествие к партнёром — ни в интимной близости, ни в духовном плане. Однако омега, стискивающий широкими ладонями его талию поверх прилипшей к телу рубашки, заставляет Тэхёна хныкать в словно пьянящий поцелуй и обильно течь, пачкая внутреннюю сторону бёдер светлыми лентами естественной смазки. От яркого запаха аниса он дуреет похлеще, чем заядлые наркоманы от высококачественного вещества, изменяющего самосознание, поведение человека и восприятие им окружающего мира.       Чонгук вытворяет с ним что-то запредельно незаконное, совсем сносящее башню, подливая масла довольным урчанием, когда осторожно валит Тэхёна на постель и нависает сверху, продолжая голодно целовать, порой прикусывать нижнюю губу, оттягивать её, а затем посасывать. Как будто насытиться никак не может. Старший шумно выдыхает ставший пылким воздух в лёгких через нос на очередной безболезненный укус, невольно поджимая пальцы на ногах из-за переизбытка эндорфина в крови, и легонько, не в силах больше справляться с новыми ощущениями, оттягивает младшего за каштановые волосы. Грудная клетка у обоих часто-часто вздымается, взгляд искрится возбуждением, от которого у одного спирает напрочь дыхание, а у другого — течка вновь напоминает о себе, настойчиво пульсируя в изнывающем паху. Их губы, чертовски распухшие и раскрасневшиеся, жадно хватают кислород после того, как с характерным громким чмоком разъединились.       — О боже, прости, я не хотел так напирать на тебя, не знаю, что на меня нашло…       — Тшш, — останавливает поток нервных извинений указательным пальцем, поднося его к чужому рту. — Мы обо всём поговорим, но позже, Чонгук-а, — омега ласково кладёт ладонь на щеку, что пылает очаровательным румянцем, и одаривает робкой улыбкой. — Сейчас, если честно, мне совсем не до разговоров. Я… я хочу почувствовать тебя, понимаешь? Намного сильнее, чем твои поцелуи на моих губах.       — Т-ты уверен? — заикаясь спрашивает, в то время как крупные мурашки выступают по всему телу, на что получает ответ в виде короткого кивка. — Ты у меня первый во всех смыслах, Тэхён, и если я сделаю что-то не так, не молчи, обязательно дай знать, — с замиранием сердца откровенничает младший, покорно смотря в кофейные глаза старшего, скромно раздвигающего под ним ноги в разные стороны.       У Чонгука будто маленький человечек хлёстко распахивает дверцу сердца — вот настолько омега сейчас старается сохранить спокойствие, выцеловывая карамельную шею. Вкус ириски, перемешанный с солёной испариной от тела, оседает на кончике языка, когда он, не сдерживая порыв, широким мазком лижет участок кожи рядом с железой, в ответ получая рефлекторный выдох Тэхёна, который непослушными пальцами растёгивает крохотные пуговицы на своей рубашке. Старший растекается точно лужицей, получая столь новые к себе касания, заставляющие медово-сладко постанывать, не представляя, как этим распаляет младшего, что, сев на колени между его расставленных ног, часто дышит. Делает ещё хуже, поскольку комната, из окна в которую пробираются разноцветные цвета салюта, наполнена дымкой из насыщенных запахов. Никто из них не обращает внимание на очередной громкий выстрел из салютной установки, им не до этого, когда они вновь сталкиваются губами.       Утопают в желанных, необходимых, как глоток прохладной воды под солнцепёком, поцелуях, лихорадочно и жадно одновременно проходясь по телам друг друга ладонями.       Будто если не будут чувствовать друг друга кожей, то произойдёт конец света, планета схлопнется и мир погрязнет навсегда в кромешной темноте.       Смущение затапливает Тэхёна с пальцев ног до макушки, когда такой же красный Чонгук предстаёт перед ним абсолютно нагим, без скрывающей в меру накачанное тело одежды. Она ненужной вещью была брошена младшим на пол. Пока омега очаровательно прячет взгляд в закрывших лицо ладонях, Чонгук собственным скользит по острым ключицам, между которых блестят камни висящего на шее крестика, по коричневым ареолам со вставшими горошинами, впалому животу и длинным ногам, что от чужого пристального сканирования сомкнулись вместе.       Красивый, до невозможного прекрасный. И теперь только его.       — Не прячься от меня, я хочу смотреть на тебя, — негромко просит, кладя на коленки Тэхёна подбородок. Даже они порозовели. И когда на него всё-таки фокусируют глаза, облизывая пересохшие губы, спрашивает так же тихо: — У тебя есть презервативы? Я чист и ты, уверен, тоже, но во всяком случае нам нужна мера безопасности.       — В ящике стола, под тетрадями.       Прежде чем взять необходимый предмет, Чонгук оставляет поцелуй на коленной чашечке, из-за чего Тэхён, вздрогнув, покрывается крупными пупырками. Прикусив кончик указательного пальца и склонив по подушке голову к плечу, он неотрывно наблюдает за тем, как Чонгук, разорвав фиолетовый квадратик передними зубами, неумело раскатывает по эрегированному члену латекс, а затем почему-то ложится на постель животом, без напора раздвигая его подрагивающие бёдра в стороны, тем самым раскрывая для себя сокровенный вид. Изо рта старшего, по новой окунающего в сгорающий заживо стыд, вырывается взволнованный писк, на что младший лишь по-доброму усмехается, не позволяя тому прикрыться руками, мягко обхватив запястья и соединив их вместе в районе втянутого живота.       — Ты что делаешь?! — сипло и ошарашено вскрикивает не своим голосом Тэхён, у которого дар речи пропадает от того, что видит, немного приподнявшись, между ног уверенного на все сто в своих действиях Чонгука. У него такими темпами тахикардия случится быстрее, чем они займутся сексом. — Поднимись, Чонгук… Господи!       Фокус широко раскрытых глаз врезается в потолок, отпущенные от захвата руки сжимают одеяло по бокам. Вдавив затылок в подушку, Тэхён проглатывает вскрик, не веря, что Чонгук, удерживая его под коленями, обдаёт горячим дыханием залитую липкими выделениями промежность. Голова идёт кругом, подначиваямая душераздирающей течкой, от которой тело — словно оголённый провод, только дотронься, и оно заискрится молниеносным масштабным пожаром. Чонгук же загипнотизированно смотрит на белёсую жидкость на гладкой коже с отсутствием волосков, пропуская слюну через горло, и без брезгливости собирает языком всё до последней капли, едва ли не урча, напрочь повергая в шок покрасневшего до кончиков ушей старшего, что мечтает спрятаться.       — Чонгу-у-у-к! — высоко стонет Тэхён, стоит пальцу с помощью обилия естественной смазки легко протолкнуться в его сокращающийся сфинктер. Омега закатывает глазные яблоки под веки от очередной волны неизвестного удовольствия, иглами прошивающей каждую клеточку его тела, несдержанно зарываясь двумя руками в каштановую макушку.       Собственная смазка вытекает от сильного возбуждения, присыпанного диким восхищением, что это он, Чонгук, доставляет наслаждение фингерингом теряющему короткую нить с реальностью Тэхёну. Не переставая старательно двигаться внутри эластичных, скользких стенок, меняет положение и нависает сверху, перенося вес на одну согнутую руку рядом с плечом выстанывающего его имя омеги. Чонгук любовно рассматривает черты лица и не может никак поверить в происходящее. Но вот она, живая явь: Тэхён, приоткрывший малиновые губы в стоне из-за точного попадания по простате, обнимает его за шею, чтобы почувствовать сильнее, как и хотел долгими минутами ранее. А, может, чтобы иметь возможность прижаться телу к телу, максимально тесно быть ближе.       Скрестив лодыжки за чужой поясницей, Тэхён самозабвенно подаётся тазом навстречу плавным движениям узловатых пальцев внутри себя, скользя вспотевшим телом по сбитому одеялу, показывая ответное желание. Горячий язык Чона чувствуется на губах, который позже проскальзывает в его покорно раскрытый рот, сталкивается с его языком, отчего он несдержанно полосует короткими ногтями спину младшего и впивается в выпирающие крылья лопаток. Тэхён давится стонами, когда добавляют уже третий палец, из-за чего оглушительный хлюпающий звук разрезает тишину комнаты, наполненную лишь неровным дыханием омег. Поскуливая прямо в поцелуй, не в силах больше справляться с подступающим оргазмом, от трения тесно зажатых членов которого дрожит, Тэхён роняет голову обратно — на подушку — и расфокусированным взглядом вперивается в чёрные блюдца. Чонгук, раскрасневшийся, на него всё это время смотрел, считывал каждую эмоцию, не в силах был оторвать зачарованные глаза от самого прекрасного человека на планете.       — Ты можешь, — прерывается старший, чтобы смочить слюной зацелованные до незначительной боли губы. — Можешь войти в меня, я уже достаточно растянут.       — Приподнимись, пожалуйста.       Сердце грохочет неровными ударами в груди младшего, что отдаются по барабанным перепонкам, как только Тэхён выполняет просьбу, и он, сбивчиво вдохнув густой запах сливочных ирисок, подкладывает под его поясницу подушку. Чонгук читал на каком-то форуме, что так легче и удобнее для принимающего. Без лишних слов омега разводит свои изящные бёдра, позволяя ему уместиться между ними, ёрзает от острого нетерпения и пристально смотрит, из-за чего у Чонгука кожа пылает кусающей застенчивостью. Они будто поменялись местами… Скользит по влажной дырочке ужасно трясущимися пальцами, которая то конвульсивно раскрывается, то смыкается вокруг пустоты, тем самым заставляя тело под собой слегка дёрнуться и мило нахмуриться. Чонгук, оперевшись на колени, кидает взгляд сначала на небольшой член, что затапливает прозрачной предсеменной жидкостью низ впалого живота, а затем, поправив скатившийся презерватив на собственном, приставляет головку к запредельно мокрому входу. Младший и сам невозможно мокрый, крупными каплями стекает на одеяло, образуя под собой впитавшиеся в тёмную ткань лужицы. То, что это его первый раз, Тэхён прочитывает буквально в каждом движении: от сосредоточенного лица, дабы всё правильно сделать, не причинить ему ни грамма дискомфорта, до неуклюжих, сопровождающих раздосадованными вздохами попыток войти. Затянутый в латекс член, который оказался длиннее и шире, чем у Кима, проезжается по промежности, постоянно соскальзывая с анального отверстия, но Тэхён ни в коем случае не станет смеяться над неопытностью и как-то подшучивать после.       — Давай я, — с мягкими нотками в голосе говорит, приподнимаясь на локтях, и бегло клюёт в пудровые губы, показывая, что ничего страшного в этом нет. Тэхён, устремляя взгляд вниз, обхватывает горячий орган и мучительно медленно для обоих заполняет им себя, роняя на выдохе тягучий стон, уткнувшись в ключицы напротив.       — Ха-а… это… Кажется, сердце сейчас из груди выпрыгнет.       Смущённый, взволнованный до чёртиков и в то же время счастливый Чонгук обнимает старшего, просунув свободную руку под его спину, и лбом тычется в часто вздымающуюся смуглую грудь. Влажная узость сдавливает его настолько, что омега жмурится до чёрно-белых фейерверков перед глазами. Тэхён, немо открыв рот, растворяется в пространстве, всё становится намного жарче, обжигающе и слаще, когда Чонгук сантиметром за сантиметром проникает в него глубже. Тонкие пальцы оставляют розоватые отпечатки на пояснице, в которую впивается старший, чувствующий на периферии сознания чужие скульптурные изгибы, неконтролируемо водя подушечками по коже. На задворках вопит желание схватиться за крепкие ягодицы, на которые бесстыдно залипал, когда младший вставал за коробочкой презервативов, однако Тэхён не успевает сделать задуманное, как в него до смачного шлепка входят, случайно надавливая головкой на чувствительную из-за течки простату. Слышится протяжный стон с громким звуком салюта одновременно, что пускают во дворе жилого комплекса, где с весельем поздравляют вышедших на улицу соседей.       Часы бьют полночь.       — Чонгук-а, с Новым годом, — Тэхён протягивает руку к лицу Чона, заправляет каштановые пряди за ухо, на мочке которого болтаются подаренные им же на день рождения колечки.       Соединяясь телами воедино, они встретили Новый год.       Кто бы из них про это мог подумать? Что границы дружбы сотрутся, словно магнитным стирателем с маркерной доски, не получающими никогда поцелуев губами с истосковавшимися до ласки.       В волшебную ночь, когда на смену старому году приходит новый, происходит волшебство, случаются чудеса и оживают желания.       Чонгук хотел, чтобы его первая любовь обратила на него внимание не как на лучшего друга-омегу, а Тэхён — мечтал о настоящей любви, без предательства и страха, что его променяют на кого-то получше.       — С Новым годом, Тэ.       Плавные, неторопливые движения и шумные вздохи — самое сладкое сочетание в их жизни. Огненные забавы с улицы переливаются по стенам и потолку комнаты разноцветными зайчиками. Младший, продолжающий держать под спину старшего, обхватывает мягкую половинку ладонью, медленно толкаясь по основание в затягивающее его нутро, отчего с каждым нарастающим тягучим ритмом хлюпы естественной смазки становятся чётче. Также, как и отрывистые полустоны Тэхёна, впервые покрывающего чужую шею, от которой исходит концентрированный запах аниса, смазанными поцелуями. Чонгук в долгу не остаётся: целует сильно выделяющиеся ключицы, легонько всасывает натяную смуглую кожу, на ощупь как дорогой шёлк, в рот, оставляя за собой парочку отметин, что расцветут в скором времени в фиалковые бутоны. Омега обводит по кругу напряжённым языком набухшие соски, прикусывает совсем чуть-чуть и улыбается тому, как Тэхён задушенно хрипит, выгибаясь дугой, стоит слегка выйти из дырочки и вновь с хлюпом проникнуть слитым толчком до конца.        Чужие губы, исследующие каждый миллиметр сахарной кожи, словно пытаются нарисовать собственные созвездия, прям такие, как на астрономической карте, которая приклеена над письменным столом. Тэхёну кажется, что он — обломки кораблекрушения, волной прибитые к высоким скалам, которые вода хочет окончательно разрушить в щепки и отправить на дно морское. Старший просто лежит, ничего не делает, ему и не надо, ведь младший сам контролирует движения, распробовав вкус близости, удерживает его под коленями для удобного проникновения и вбивается так, что изголовье кровати стучит об стену. Прям как возбуждение Кима, настойчиво бьющее тёплыми спазмами в паху. У омеги брови заламываются от того, что его изнывающий член обхватывают кольцом из пальцев, начинают двигать им в такт своим глубоким толчкам, чтобы он, прикусив подставленное плечо зубами, забился в истерии оргазма. Ноги стремительно сводят судорогой, такой, от которой Тэхёна трясёт, когда он слышит сначала приглушённый утробный стон, не выпускаемый закушенной губой, а затем чувствует, как Чонгук следом кончает в него.       В этот Новый год Чонгук засыпает быстро не потому, что пьяный Сухён закрылся в спальне со старшим, без какого-либо выбора заставив его занять в гостиной диван, а потому, что котёнком утыкается в грудь Тэхёна, который лениво пропускает через пальцы его всклокоченные волосы, невесомо, совсем устало, целует в макушку. У омег, которые конечностями переплелись под накрытым одеялом, расцветает улыбка на зацелованных губах.

Их магнитики наконец-то соединились.

🧣✨

      — Ой, Чонгук, а что у тебя на носу? — с лукавым беспокойством спрашивает Тэхён, подавляя нашкодившую улыбку, когда парень напротив него очаровательно округляет свои блюдца оленёнка.       — Что там? — стянув пушистые белые варежки, а затем запихнув их в карман куртки, тянется к носу, но руки так и не доходят до пункта назначения, когда:       — Мой согревающий чмок! — задорно крикнув, цепляются за не успевшие ещё онеметь от мороза ладони и, привстав на цыпочки, звонко целуют в крупный нос. С задорным смехом Тэхён толкает опешившего Чонгука, отчего они, так и держась за руки, теряют равновесие и падают, приземляясь на заснеженный лёд. — Ты такой милый, я не могу, — ослепительно улыбается, удобненько устроившись на теле омеги.       А Чонгук погибает. Прямо здесь, посреди пустующего катка горнолыжного курорта в семь утра, смотря на того, кто вшит в него красными нитями судьбы.       Третьего января был последний день течки старшего; весь цикл они провели вместе, нежась в крепких объятиях, из которых никто из них не хотел выпутываться. Вставали лишь перекусить и сходить в душ, чтобы смыть остатки прошедших за любовью суток, и то вдвоём стояли под разбивающиеся о разнеженные тела капли тёплой воды. Целовались приторно-сладко и сливались в одно целое многочисленно раз, что не заметили, как наступило время отъезда на курорт Ёнпхён. Опомнились лишь тогда, когда Хосок, до этого терроризировавший телефон потерявшего с радаров младшего брата звонками и сообщениями, настойчиво стучал в квартиру Кима. Альфа тактично промолчал, что удивительно, хоть явно был сбит с толку, увидев красноречивые отметины на шее Чонгука и Тэхёна, которые то и дело отводили стыдливый взгляд. Боялись, что их осудят за неправильную связь. Однако тот, ущипнув их за бледные щёки, улыбнулся своей фирменной улыбкой в виде сердечка и заверил, что в этом нет ничего позорного, тем более преступного, человек вправе любить кого угодно, если в левом местечке в груди от него растекается тепло.       И на следующее утро невыспавшиеся омеги, проехав всего несколько остановок в забитом автобусе (и куда только люди ни свет ни заря в праздничные дни поднимали свои задницы?) до жилого комплекса Чона, встретились с его родителями, которые были полностью готовы к запланированной за год поездке. Под снятыми куртками переплетая пальцы в замочек на заднем сидении машины, где естественно уместился у окна и Хосок, Тэхён и Чонгук проспали всю дорогу. Альфа позже отправит братишке сделанную фотографию, где они инстинктивно прижимались во сне к друг другу, ища необходимый телесный контакт. Пусть будет омегам на долгую память. Долина дракона, расположенная на хребте гор Барвансан, встретила их не только крупными хлопьями снега, но и красивым ландшафтом, живописными склонами и трассами, засыпанными белым покрывалом деревьями. С разинутыми ртами омеги рассматривали неописуемую картину, не обращая внимания на мороз, пока родители Чонгука не подтолкнули увлечённых увиденным парней к входу в гостиницу, в которой им предоставили номер на двоих.       Яркое солнце на безоблачном небе отражается от чёрных зрачков, разбавляя кофейную радужку с крошками тёмного шоколада бликами. Восхищенный счастьем своей пары Чонгук смахивает с ровного лба пшеничные волосы, что выбились из-под вязаной шапки, ведёт пальцами по покрасневшей от холода коже лица, останавливаясь у крохотной родинки под нижней губой, получая в ответ вскинутую бровь. Как же Чонгук влюблён… Была бы возможность, омега бы впустил Тэхёна в горящее лишь для него одного сердце, чтобы показать, как бесконечно он его любит. Но может лишь, вдохнув чистый морозный воздух, от которого внутреннюю часть поверхности крыльев покалывает, коротко поцеловать в обветренные губы и после заключить в объятия. Прям так, лёжа на льду, вокруг катка которого высоченные деревья одеты в снежные шубы, сугробы по колено, зимняя тишина разбавляется непринуждёнными беседами отдыхающих, что вышли из своих номеров в раннее утро. Хосок тоже где-то поблизости, явно уже спускается на лыжах по крутому склону, поскольку не желает тратить впустую каникулы на лежание в кровати.       — Спасибо, что дал нам шанс, — глаза младшего светятся безграничной нежностью, отчего у Тэхёна сердце замирает. Потому что потратил столько ненужных чувств к ненужным людям, которые не заслужили и микроскопическую каплю его любви. А ведь неизменно рядом был тот, кто ценил его не за обнажённое тело под покровом ночи и красивую внешнюю оболочку, а за то, что он просто дышит, ходит, ест и спит. Просто существует.       Кажется, неожиданно выпавшей на тридцать первое декабря течке необходимо сказать «спасибо». Без неё же Тэхён бы никогда не узнал, что Чонгук в него влюблён до добровольного отключения кнопки самосохранения, и не откопал бы сам искренние чувства к младшему, зашевелившиеся под рёбрами.       — Глупый, за это не благодарят, — всхлипнув в чужую, специально купленную горнолыжную куртку, в которую зарывается красным носом, произносит надтреснутым голосом.       Порой чувства как цветок — нужно время, чтобы распуститься.       И этот распустившийся цветок они буду оберегать от всевозможных бурь.