Сколько ангелов может танцевать на кончике иглы?

Я ненавижу музыку, которую ты слушал без меня Нет, мне не нравится Она ужасная. Она ужасная

Глаза слепит тёплое сентябрьское солнце, весь внутренний дворик причудливо построенного училища заполоняет галдящая толпа учеников. Мишка чувствует себя ужасно нелепо в отглаженных брюках со стрелочками, хочется сжаться в точку, стать как можно незаметнее. Когда преподаватели распределяют разношёрстную толпу учащихся на группы, Миха подмечает бритоголового парня гоповатого вида, и сразу же решает держаться от него подальше. Но волею судьбы (и нежеланием сидеть близко к преподавателю) оба оказываются за одной партой на галёрке. Миша не может сказать себе точно, в какой именно момент он в этого человека упал, провалился целиком по макушку, словно под тонкий лёд на заливе. Когда тот впервые пошутил одну из своих шуточек ниже пояса? Когда невозможно заразительно рассмеялся над его собственной? Когда показал свои карикатуры на преподов? А потом уже и свои рисунки? На момент, когда Андрей пустил его в мир своих текстов, Горшенёв уже определённо точно увяз в нём с головой, как оса в меду. Мишка с воодушевлением рассказывал про музыкальные группы, которых Князев ещё не знал, по возвможности ставя кассеты на фон, тот в ответ с жадностью внимал новой теме и вдохновлялся на написание собственных виршей. Миша был в полнейшем восторге. Вот. С этим человеком они станут легендами. Этот человек точно будет с ним до конца. Понимая его с полувзгляда он точно никогда не отвернётся от него. Только вместе они создадут что-то по настоящему великое.

Крути тумблеры тум-тум-тум-тум Крути ручки, крути руки – ай Больно кусаются звуки музыки Которую ты слушал без меня

«Всё, это край, Мих, хорош уже.» Фраза, которую Горшенёв услышал последней, прежде чем плечо проткнула игла а руки скрутили, въелась в мозг похуже заедающих попсовых мотивчиков. Бесконечная боль, неописуемый ужас каждой клеточки тела, вопящей о помощи, о хотя бы небольшой дозе жизненно необходимого порошка. Горшка выгибает на кровати так, что не будь он на вязках, встал бы в мостик. Боль всеобъемлюща и неумолима, она не даёт продохнуть ни секунды, не даёт отключиться в блаженную бессознанку. Кто-то там говорил, что боль хочет, чтобы её чувствовали. Миха с этим совершенно не согласен. Боль не хочет ничего, кроме как до конца добить его измученное тело. Физические страдания не помогают отвлечься от жвачки мыслей. Как они могли?! Они же альбом должны делать, как же они без него? Первое, о чём узнаёт Миха, выйдя из нарколожки — альбом всё таки есть, осталась примерно треть доколупать. Его ярости нет предела, эго уязвлено до невозможности, но всё, что он может делать под усиленным надзором вообще всех сколько-нибудь к нему причастных — только орать, возмущаться и пинать ни в чём неповинные комбики. «Это начало чего-то непоправимого.» Эту мысль Миха отчего-то тоже запомнил чётко.

Особенно смертельно кусаются звуки музыки которую ты делал не со мной Нет, мне не нравится. Она ужасная. Она ужасная Она ужасная, как всё, что ты делал не со мной

— Всё тебе не так, Мих! Ну заебал уже, честное слово. Что ни принесу — всё хуйня. Не нравится — сам пиши. А своё я в собственный сайд-проект возьму, — разъярённый Князь стоял в паре метров от Михи и изо всех сил сдерживался чтобы не двинуть ему в рожу. — Чо? Какой сайд-проект? Ты чо, Дюх? — Горшок, кажется, на секунду от удивления даже превратился из гоблина в человека. — Ты воздух-то мне совсем не перекрывай, Мих, ни в какие ворота уже. Нам нужно сейчас выдохнуть обоим, — Андрей сам себе премию выдаёт за то, как за годы с Горшенёвым сумел прокачать вселенское терпение. За Андреем захлопывается дверь репточки а Мише хочется вздёрнуться самому и утащить вслед Князева. Урод. Сайд-проект у него. Вот Миха свой, например, тоже запилить может. Без всей этой лирики и частушек. Что-то легендарное.

Распускай обратно море музыки на реки Отмотай, отрежь и выброси из памяти все треки Которые ты слушал не со мной, не со мной, не со мной

— Не могу я так больше, Мих. Всё. Дальше без меня. Как хотите, — за Андреем в очередной раз громко захлопывается дверь, только, кажется, в этот раз насовсем. Легендарность собственных затей начинает горчить на корне языка подступающей желчью. Ну и скатертью дорога! Приход - интервью - блэкаут - интервью. Князь — предатель. Миша стопроцентно наврал себе ещё в самом начале, ещё на той задней парте в затопленной осенним солнцем аудитории, что только вместе. Он и один прекрасно справляется. Справляется же, да?

Разматывай, что под битами-бинтами? – Кровь Что под синтами? – Кровь Музыка-кровь Больно кусается музыка – твоя кровь Искусала все мои губы в кровь

Грани розочки от коньячной бутылки призывно поблёскивают в приглушенном свете торшера. Всё, что было в таре ранее, разливается непонятным больным чувством по венам. Пол номера застелен дурацким махровым ковром кремового цвета, и Мишка криво давит лыбу, представляя, сколько усилий будет стоить его очистка. Горшок слинял с афтача даже как-то неприлично рано. Без Князя все эти праздники жизни казались столь же отвратительными и неправильными, как если бы он увидел опарышей вылезающих из его глазниц. А он такое видел! Не так давно ему это снилось!

Разматывай, что под битами-бинтами – кровь Что под синтами – кровь Музыка-кровь. Больно кусается музыка – моя кровь

Ну и вот, цепанув первую попавшуюся бутылку чего покрепче, Мишка, злобно пыхтя, потопал в номер. Похуй. Похуй абсолютно. Взрослые же люди. Делают, что хотят. Но сука! От чего больно-то так? Отсветы на гранях розочки начинают намекать уж слишком активно. Раз уж у нас сегодня нечем закинуться, чтоб приглушить всю эту гадость внутри, то эту гадость нужно выпустить наружу. Первый надрез неровным обломком стекла идёт по тыльной стороне ладони. Он не глубокий, но кровь выступает моментально. Этого недостаточно, так легко вся мерзость не выльется. Стекло впивается в запястье и разрывая ткани медленно ползёт вниз, ближе к локтю. Вот! Вот так и надо. Миха втыкает стекляннный выступ в предплечье ещё раз. Кровь струится по руке, капает на джинсы, пропитывает их, отдельные ручейки капают с рук сразу же на светлый ковролин, раскрашивая его уродливыми пятнами типа тех, которые из теста Роршаха, только цвета венозной крови. В Горшенёвской голове особо не укладывается зачем он это делает, зато в ней отлично генерируются сцены того, как отлично сейчас Андрею пишется и творится без него. От подступившей к горлу злости хочется заорать, кажется, что всего, что бы он сейчас ни сделал, не будет достаточно, чтобы полегчало.

Перемотай на начало, давай заново вступим с тишиной С шипением змейки-пленки на катушке

Миша совершенно точно уверен, что осталось ему совсем недолго, и так уже сколько раз смерть наебал. У него такое ощущение, будто он пустотелая кукла с огромной опухолью вместо головы. Опухоли не хочется ничего кроме самоуничтожения. Алкоголь, развязка с наркотой, мысли о ком-то важном и ценном, о потерянной части собственного тела, что теперь фантомно болит, подливая бензина в костёр на котором его же тулово и горит. Точнее, догорает. Оказывается, гореть он мог только в паре с Князевым. Вот бы переиграть, да? Злобно скалится такими неправильно ровными зубами в зеркало с дебильными лампочками по периметру, висящее на стене гримёрки

Или сразу придуши меня этой магнитной волной Если она для тебя важнее любимой подружки!

Андрей подходит на «Окнах». «Береги себя.» Мишка улыбается иголке тепло, беспечно и очень ласково, совершенно не так, как Андрею после этой фразы. Сколько Князевых может танцевать на кончике иглы трёхкубового шприца? Пожалуй, сайчас Мишка это узнает.

Я запишу всё заново Заново всю музыку Заново любой ценой Поверх всего ужасного Всего ужасного Всего ужасного, что было у тебя не со мной