Самый яркий свет — ночь

      Зимние ночи Юре всегда казались какими-то особенно темными, особенно тихими, даже несмотря на шумы машин и редких людей на улице. Зимние ночи всегда были какими-то особенно личными. Небо, отражающее белизну снега, будто было покрыто мелким белым шумом, и тихий ветер, покачивающий голые ветви тополей перед окнами, лишь дополнял эту картину какой-то приятной, теплой тоски своим монотонным шумом. Приоткрытая форточка на кухне иногда едва слышно поскрипывала, кошка шуршала одеялами на диване и иногда мурлыкала о чем-то своем, лежа в углу комнаты, свернувшись клубком под батареей. И абсолютное спокойствие, будто ничего и никого за пределами двора, на который выходили окна, не существует. Может быть где-то там, совсем далеко, сейчас бодрствуют люди, пьют, смеются, кричат, плачут сами с собой. Юра же просто существовал, плыл в одном моменте, растягивая его на часы, как растягивал и кружку чая, раз за разом подливая в нее кипяток, пока чайник не остывал.       Зимние ночи для Юры всегда были пусты на эмоции, но переполнены мыслями ни о чем и обо всем одновременно, тихими и спокойными, будто в старом телевизоре, в котором повествование диктора иногда прерывается шумными помехами, и все, что остается делать — ждать, пока все пройдет само. И Юра ждал так каждую ночь. Позволял мыслям плавать в его голове, отталкиваясь от черепной коробки, позволял возникать тихому шуму в ушах, пока не засыпал уже за полночь. Позволял глазам бездумно скользить по потолку лишь для того, чтобы взглянуть на особенно темную, зернистую ночь в щель между шторами, на пару секунд опустить веки и снова вернуться к белой штукатурке с маленькими трещинками над головой.       Так было в семнадцать. В шесть лет Юре казалось, что зимние ночи наполнены волшебством, что они блестят и искрятся звездами над головой и атмосферой приближающегося праздника. В шестнадцать лет Юре казалось, что зимние ночи наполнены преувеличенным расширенным сознанием блеском снега, что за туманом на горизонте может прятаться что-то, что зовет его за собой мягко, но вполне настойчиво. Сейчас же все иначе. Сейчас зимние ночи, все такие же зернистые и какие-то особенно личные, кажутся Юре немного светлее, сейчас отблеск снега, отражающийся в небе, кажется Юре мягче и теплее. Потому что на его плечах висит бордовый плед с каким-то странным узором, — подарок Кости, — а в его ладонях медленно остывает кружка с чаем, отдавая всегда холодным кончикам пальцев свое тепло. Потому что на столе рядом дремлет кошка, а в комнате, буквально за стенкой, спит Илья, вырвавшийся на ночевку. Спит, повернувшись на бок и укрывшись одеялом едва не с головой, иногда хмурится и бурчит что-то во сне, впитывая этот едва слышимый звук в стены съемной квартиры. Юре нравится знать, что под старыми обоями хранится каждый звук, каждое воспоминание. Смех, ссоры, тихий шепот, громкие шутливые возмущения, поцелуи и объятия. Каждое это воспоминание искрами теплится и в Юре.       Шаркающие шаги разбавляют тишину квартиры, и Юра даже не оборачивается, когда до этого прикрытая дверь в кухню едва слышно скрипит, открываясь. Ему не нужно видеть, чтобы знать, кто это. Ему не нужно видеть, чтобы в тесной кухне стало еще теплее. Ему достаточно просто знать и осознавать, что за его спиной находится именно тот человек, которого Юра хочет видеть в этой небольшой комнатке, от которого Юра хочет чувствовать это метафорическое тепло. Этого осознания Юре достаточно, чтобы погрузиться в него с головой и добровольно утонуть. — Чего ты сидишь тут? — голос у Ильи сиплый после сна, Юра даже не глядя может увидеть, как тот сонно щурится — Не спится? — Вроде того, — Юра пожимает плечами и коротко, лишь на мгновение прикрывает глаза, чувствуя ленивую ладонь на макушке — А ты чего вскочил? — Попить хотел, а тебя нет, — прикосновение растворяется в густом воздухе, обволакивающем своей мягкостью, когда Илья отходит к раковине, чтобы набрать себе немного воды прямо из-под крана и выпить залпом — Потерял тебя.       Юра усмехается, а его взгляд снова падает на окно, сливается с зимней ночью, светлой, теплой и зернистой. Чужие руки обвивают плечи сзади, острый подбородок опускается на макушку и кажется, будто Илья сейчас в таком положении и уснет, согнувшись в три погибели. Плед соскальзывает с одного плеча, но никто не думаете его поправлять. Только кошка, чей сон тоже был прерван, смотрит с беззлобным осуждением в больших желтых глазах. Юра знает, что стены этой квартиры видели достаточно, слышали еще больше. Именно поэтому хочется задержаться здесь, в этом доме, построенном из их личных моментов, из воспоминаний. Не все они счастливые, но всеми ими Юра дорожит едва ли не сильнее, чем самим собой. — Пошли спать, а, — бурчит Илья Юре в волосы и все-таки догадывается поправить съехавший с острого плеча плед — Идем.       И Юре ничего не остается, кроме как отставить полупустую кружку на стол и тяжело подняться на ноги, одним взглядом прощаясь с видом из окна, по крайней мере, на сутки. Илья не берет его за руку, не подталкивает сзади, он просто идет на полшага впереди, а Юра просто следует за ним. Не может иначе. Не хочет по-другому. Ждет, пока Илья отодвинется на свое место, и ложится с краю, скинув смятый плед куда-то в ноги. Знает, что туда потом уляжется кошка. Илья накрывает их обоих тяжелым зимним одеялом, поворачивается на бок, бросив расслабленное запястье в небольшое пространство матраса между их телами. Юре не нужно поворачиваться всем телом, чтобы знать, что этот человек рядом и никуда не уйдет. Но он ложится на живот и все-таки касается, накрывает чужой мизинец своим, не подцепляя его, просто держа этот почти незаметный физический контакт. Ему не нужно видеть или чувствовать, чтобы знать, что Илья будет держать его за руку, в прямом и переносном смысле, будет держать его в своих руках. Но Юре просто нравится чувствовать.       Юра просто хочет держать этого человека за руку, держать его в своих руках и в своей голове, держать его образ в своей грудной клетке. Юра просто хочет чувствовать.