How long

      Эвелин почти всю ночь думала над тем, когда она могла встретить Инаду и при этом не помнить этого. Был только один период в её жизни, что так и остался покрыт мраком, время до её появления в хижине Аяны. Даже сейчас, спустя века и смерть, стоило ей попытаться что-то вспомнить, как её голова отзывалась тупой болью. Зная наставницу, Иви уверенна, что та не стала бы скрывать от неё что-либо о её забытой жизни. И девушку мучил вопрос: кто ещё мог пролить свет на те времена?       Уже под утро ведьма написала записку с просьбой навестить её тому, кто, если и не знал её забытого прошлого, то мог иметь какую-нибудь ещё информацию о Пустой. Она не думала, что появление этого мужчины в доме обрадует кого-либо, кроме разве что Генри. Но поселившейся в её душе страх гнал её что-то делать, хоть что-нибудь.       И она позвала Энсела.       Завтрак уже давно закончился, когда старый оборотень переступил порог их дома. Одетый в светлые джинсы и клетчатую распахнутую рубашку поверх простой майки, он производил впечатление «простого парня». Этакий механик из ближайшей автомастерской или фермер, приехавший продать урожай.       — Ты что здесь делаешь? — удивляется приходу отца Никлаус. Мелькнувшая было мысль о визите к Джексону и Хейли, что прописались у них, колет гибрида острой болью, пока он не вспоминает, что те ушли на болота ещё до завтрака.       — Пришёл поговорить со мной, — отвечает Эвелин мужу, встречаясь взглядом с молчаливым Энселом.       — О чём? — с явно сквозящим в голосе подозрением оборачивается к любимой Клаус.       — О, Пустой, — мягко улыбнувшись Нику, говорит ведьма и кивком указывая направление, приглашает его отца, — в гостиной на втором этаже, думаю, будет удобнее всего.       Оставив хмурого мужа позади, Иви идет в указанном ею направлении, чувствуя, как за ней всё так же молчаливо следуют. Девушка слышит топот детей где-то в стороне личных комнат и думает, как много времени у них с Энселом на разговор, до того как о его приходе узнает Генри.       — Что конкретно интересует тебя, Эвелин? — стоило ему сделать первый шаг в комнату, спрашивает старый волк.       Обернувшись, ещё не успевшая и рта раскрыть, чтобы предложить гостю выпить и присесть, ведьма замечает, как постарел мужчина. Нет, он не выглядит дряхлым стариком, но вместо моложавого мужчины за пятьдесят перед ней стоит окончательно поседевший мужчина лет шестидесяти.       — Всё, что происходило возле наших поселений тысячу лет назад, так или иначе связанное с Пустой, — отбрасывая ненужные сейчас мысли, говорит Иви, смотря, как Энсел, слушая её, проходит вглубь комнаты, а за ним на пороге возникает Никлаус. — Той, о которой ты рассказывал Эстер легенды.       — Вы общаетесь? — удивлённо вскинув голову на знакомое имя, спрашивает оборотень.       Его сын, стоявший в дверях, на заданный им вопрос только складывает руки на груди и, прислонившись плечом к косяку, меряет жену мрачным взглядом. Клаус молчит, ожидая продолжения и теряясь в собственных чувствах. Сохранив Энселу жизнь, как только услышал о его воскрешении, он и так проявил несвойственное ему милосердие и прощение, на какое только был способен. Позволение мужчине общаться с Генри уже было излишней мягкостью с его стороны, но ради сына он готов был пойти на многое, ещё на большее — закрыть глаза. Но видеть биологического отца в своём доме было уже выше его сил. Гибрид и сам не знал, как может держать себя в руках и просто молча стоять.       — Не так, как ты можешь подумать, — осторожно поглядывая на мужа, отвечает на вопрос Эвелин. И, взяв себя в руки, настойчиво просит: — Мне нужно знать о Пустой всё, что ты можешь рассказать.       — Пустая… — почувствовав напряжение в воздухе или вняв чужой просьбе, Энсел всё же начинает говорить. — В большинстве легенд не упоминалось это имя. Её чаще звали «та, что создала нас», только в самых старых, тех, что передавали от вожака к вожаку, от шамана к шаману, её именовали Пустой…       Повествование старого волка мало отличается от того, что поведала Женевьев, и занимает не так уж и много времени. Мужчина говорил, не отрывая взгляда от окна, к которому подошёл, только оказавшись в гостиной.       — Вот, собственно, и всё, — разводит руками Энсел, отрывая свой взгляд от окна и переводя его на Иви, ожидая от нее дальнейших действий.       — И больше ты про неё, кроме легенд, ничего не слышал? — уточняет ведьма, понимая, что ошиблась, пригласив его сюда. Никакой новой информации, никаких возможных подробностей о её забытой жизни.       — Есть кое-что… — неуверенно проговаривает оборотень, опуская взгляд в пол, нахмурившись. Небольшая пауза даёт ему возможность собраться с мыслями и продолжить. — Мы были не единственным поселением оборотней в округе, была ещё пара стай. В одной из них, по слухам, хранилась реликвия «той, что создала нас», только эта стая сгинула ещё до основания вашей деревни или ушла. Другая же…       Мужчина прервал рассказ, ещё больше помрачнев, и, подняв взгляд, перевёл его на миг на сына, чтобы после отвести в сторону. И без слов было ясно, что со второй стаей случилось что-то более плохое, чем «сгинула». Вот только Эвелин нужно было знать, что.       — Что случилось с другой стаей? — надавливает голосом Никлаус, вступая в разговор, хотя так же прекрасно догадываясь, что вскоре услышит.       — Начали пропадать люди… дети, — несколько потеряно продолжает говорить Энсел, — молодые девушки, совсем юные. След привёл к той стае. От неё тоже мало что осталось, пара полоумных стариков и десяток воинов, что им подчинялись. И мы…       — Уничтожили их, — хмыкает Никлаус, он мало что знал о соседях, даже о ближайшей деревне, в которой жил Энсел. Только это не мешает ему сделать определённый вывод.       — …Мы прибыли в момент, когда они приносили жертву… кому-то. Ещё совсем мальчишка, справивший не больше двенадцати зим, лежал на алтаре уже мёртвым, — продолжает рассказ оборотень, — других доказательств нам было и не надо.       — Подожди минутку, — просит Эвелин, исчезая из гостиной, в которой атмосфера сгустилась ещё больше. Но не надолго.       — Дед? — обрадовано восклицает Генри, залетая в комнату, по пути почти сшибая отца, что так и остался стоять в дверях. — Ты ко мне пришёл?       — Твоя мама позвала его, — не скрывая недовольного тона, говорит Клаус, поясняя сыну, — у них серьёзный разговор.       — Но ты же останешься после него? — не обращая на мрачное состояние Никлауса внимание, спрашивает мальчик, радостно улыбаясь и заражая этой улыбкой Энсела. — Я покажу тебе свою комнату.       Видя энтузиазм внука, старый волк переводит вопрошающий взгляд на сына, ожидая его вердикта. Гибрид же застыл в растерянности, видеть отца в собственном доме уже было лишним для него, а позволять ему остаться подольше — вообще за гранью.       — Возможно, — выдавливает из себя Клаус, понимая, что расстраивать и так сидящего в четырёх стенах сына он хочет в разы меньше, чем видеть Энсела.       — Вот на это был похож тот алтарь? — спрашивает у оборотня Эвелин, появляясь рядом с ним. У неё в руках кипа бумаг с рисунками и графическими зарисовками.       — Да, есть что-то общее, — осторожно подтверждает мужчина, отмечая знакомые символы, выложенные причудливой смесью костей и веток.       А Иви убеждается, что тогда тысячу лет назад культ Пустой действовал где-то рядом с ними. Могла ли она жить в одном из поселений оборотней? Была ли та Эвелин потенциальным оборотнем? Может, именно поэтому ей так тяжело давались попытки воскреснуть? И получилось только когда Туллы, что хранили её кулон переплетённых змей, смешали свою кровь с Локвудами, потому что ей для воплощения не хватало гена оборотней. Это дало бы ответы на многие вопросы, что озадачивали девушку на протяжении почти целого тысячелетия.       А ещё именно из-за культа она могла оказаться в теле «Эвелин» или просто забыть о своей настоящей жизни, вообразив вымышленную. Только эта вымышленная давала слишком много информации о современности, что окружала её сейчас. Столько вопросов, давно похороненных и забытых, вновь наполнили её голову, и ответы, скорее всего, есть только у одного существа. Инаду.       — Иви? — встряхивает любимую гибрид, приводя её в себя. — О чём ты задумалась?       Он, поняв то, как глубоко его ведьмочка ушла в себя, сразу одним кивком отсылает и сына, и Энсела на выход. Ему очень не нравится всё происходящее с Эвелин. Непонятный страх перед не такой уж древней ведьмой у той, что дерзила тем, кто был в два раза старше неё. Этот ступор после подтверждения старого волка, что тот алтарь совпадал с нынешним, принадлежащим Пустой.       — Я не знаю, как это объяснить, — потерянно смотря на мужа, отвечает ведьма.       Она никогда не рассказывала Нику о своём «попадании» не потому, что хотела это скрыть или чего-то опасалась, просто и рассказывать-то было не о чем, потому что она ничего и не помнила толком. А сейчас словно кто-то решил приоткрыть завесу давно забытой и никому уже не нужной тайны.       — Говори как есть, Иви, — тихо просит Никлаус, усмиряя те чувства, что закипели в нём с появлением Энсела в его доме.       — Мне кажется, мы с Пустой знакомы… — слабым тоном произносит Эвелин. — Или виделись тогда, тысячу лет назад.       — Кажется? — хмурится от формулировки мужчина.       — Я не помню, — признаёт очевидное девушка и поднимает печальный потерянный взгляд на мужа.       Шум со стороны внутреннего двора отвлекает их от разговора. У них гости. Незваные. Переглянувшись, супруги спускаются вниз, чтобы застать там Винсента Гриффита в компании Элайджи и Фреи.       — Что такое? — задаёт вопрос Клаус, недовольный не только прерванным разговором, но и тем, что где-то в компании его сына по дому бродит отец.       — Повтори, что ты нам сказал, — мрачно просит колдуна первородный вампир.       — У меня послание от Пустой, — послушно начинает говорить Винсент. — Ей нужна кость к закату. Если она не получит её, она придёт за ней сама. Когда это случится, она сожжёт город дотла.       — Не люблю ультиматумы, — в никуда с безразличием замечает гибрид.       — Особенно когда их ставишь не ты, — хмыкает невесело в ответ Элайджа.       — Это ещё не всё, — судорожно сглотнув, произносит Гриффит, с опаской смотря на вновь сосредоточивших на нём внимание Майклсонов. — Ей нужна не только кость…       — Но и жертва, — складывая руки на груди, заканчивает за замолчавшим колдуном Эвелин. — Жертва, чтобы провести обряд воскрешения. И по твоей заминке можно судить, что она с ней уже определилась.       — Элайджа, — роняет неуверенно Винсент, отводя взгляд. Колдун не ведает, что послужило критерием отбора для Пустой, но ему от этого не легче сообщать это первородным.       — Что?! — почти синхронно вопрошают братья, удивляясь озвученному.       — Почему Элайджа? — нахмурив брови, вторит братьям и Фрея.       — Понятия не имею, — поднимая руки, оправдываясь, качает головой Гриффит.       — Продолжим этот разговор не здесь, — предлагает Элайджа и приглашающе указывает в сторону гостиной первого этажа.       И он прав, внутренний двор плохо подходит для обсуждения чего-либо, это понимают все и молча следуют в указанном направлении. Но стоило им всем разместиться в выбранной комнате кто где, как обсуждение возобновляется.       — Если нужен план нападения, — опять осторожно начинает говорить Винсент, — поможет одно — элемент неожиданности…       — Мы не будем нападать на неё, — возражает Иви, задумчиво рассматривая колдуна, который почти вспыхнул от сказанных ею слов. Остальные же просто с интересом смотрели на нее, ожидая продолжения.       — Но она продолжит нападать, пока не воскреснет, — с жаром и явным обвинением в своём тоне произносит Гриффит, начиная мерить комнату шагами и продолжая говорить. — Когда это случится, перед нами предстанет воплотившаяся древняя стихия. Она за полдня полностью сожрет этот город. И ни вам, ни кому другому ей не помешать. — Остановившись и переведя дыхание, колдун с надеждой смотрит на Элайджу, прежде чем предложить: — Поступим по-моему и уничтожим её, пока она дух.       — «По-твоему» — это так, как подсказали тебе «предки»? — раздражаясь упрямству мужчины, уточняет Эвелин. Она помнит слова Женевьев, а также то, что «предки» даже не удосужились толком узнать противостоящего им врага. Рыжая ведьма почти уверена, что даже не ведьмы Французского квартала, что появились здесь каких-то лет триста назад, сдерживали Инаду. Иви закономерно думает, что именно Лабонэр, начиная от матери Пустой и до родителей Хейли, контролировали древнюю ведьму. И потому она не видит смысла доверять варианту, что так хочет исполнить Винсент, жёстко осаживая: — Мы не будем никого приносить в жертву, ни Элайджу, как выбрала Пустая, ни кого-либо другого.       — Да как вы не поймете! У нас нет другого выбора! — видя однозначное решение в глазах первородной семьи, что молча поддерживали сказанное Эвелин, Гриффит срывается на крик. Гневно всплеснув руками, мужчина зло продолжает: — Майклсоны — самая древняя семья на этом свете, самая древняя в истории! — яростно раздувая ноздри, выговаривает колдун в сторону невозмутимо слушавшей его Иви. Не замечая, как подобрался от его действий Никлаус и только положивший на его плечо свою руку Элайджа останавливает гибрида от действий, он продолжает выплёскивать накопившееся: — Вы видели рождение империй, вы видели их падения! Видели начала и концы эпох! Но почему-то сколько бы вещей вы ни видели собственными глазами, вы не можете увидеть самого очевидного. Вы не исключение. Все умирают.       — И мы умрём… в своё время, — уверяет Эвелин замолкнувшего ненадолго из-за нехватки воздуха Винсента и не менее жёстко, чем до этого, говорит: — Но ни тебе, ни предкам, ни даже Пустой решать, когда придёт это время.       Колдун, набравший было побольше воздуха в лёгкие, с шумом его выпускает, сдаваясь и потерянно смотря в беспощадно взирающие на него изумрудные глаза на бледном лице. Он знает, что перегнул, не стоило так разговаривать с Майклсонами, это может пошатнуть и без того хрупкий мир, установившийся между ними. Но он правда не знает, что делать. Пустая, которая заманивает в свои сети ведьм, ясно дала понять, что не остановится ни перед чем. Её нужно остановить любой ценой, и предки назначили эту цену — жизнь первородного.       — И что мы будем делать? — устало спрашивает Гриффит, опуская руки во всех смыслах. Он понимает, что в одиночку, пусть и с поддержкой предков, с Пустой ему не справиться. Одна надежда, что Эвелин, так бескомпромиссно отвергнувшая его план, предложит свой.       — Ты сказал, что Пустая явится за костью и Элайджей к нам сама? — уточняет, правильно ли поняла переданное послание, Иви. Ведьма знает, что в своём доме может справиться с чем угодно, только встреча с Инаду не плохо так подточила её веру в себя и свои силы. Но лучшего поля для битвы у них точно не будет. Увидев согласный кивок на свой вопрос, она продолжает: — Тогда мы встретим её здесь. Но прежде…       Не договорив, девушка исчезает из гостиной, чтобы через пару-тройку минут появиться в ней вновь. Только теперь она держит в своих руках потемневшую от времени бедренную кость. Не раздумывая, Эвелин под неодобрительные взгляды семьи протягивает её Винсенту.       — Это часть Пустой, ещё одна её кость, — поясняет Иви и, смотря, как осторожно колдун принимает протянутое, говорит: — Забери её и спрячь там, где «предки» сильнее всего.       — Любовь моя? — настороженно окликает жену Никлаус, хмуро взирая на происходящее.       — Так будет лучше, — поясняет свои действия ведьма и добавляет: — Не хочу, чтобы Пустая получила две кости по цене одной. А так, если не справимся с ней, у неё их будет хотя бы только половина, а не три четверти.       Гриффит, приняв на хранение такую ценность, спешит устроить её так, как и советовала Эвелин. Он уходит, не прощаясь, боясь ли того, что Майклсоны передумают, или того, что Пустая перехватит его с такой ношей.       Избавившись от давившей на неё одним своим присутствием кости, Иви почти счастливо улыбается. Она не уверена, что поступила правильно, но внутри словно зреет предчувствие, что чем дальше кости друг от друга, тем лучше.

***

      Энсел, чувствуя ли себя неуютно в доме сына и его семьи, куда ему однозначно обозначили, что хода нет, или остро ощущая недовольство Никлауса, надолго не задерживается. Проведя с внуком буквально пару часов, волк уходит, заверяя Генри, что всегда рад его видеть, когда бы тот ни решил к нему прийти.       — Па? — обращается к отцу мальчик, периодически поглядывая на мать, что с чего-то вдруг решила разложить карты. Эвелин редко баловалась таким, а тут взялась всерьёз. Расчертила гексаграмму мелом по столу, расставила в углублениях, образованных линиями, собственноручно сделанные свечи. И хоть маленькому колдуну было очень любопытно, что задумала мама, но другой вопрос сейчас занимал его сильнее.       — Да, Генри? — спрашивает гибрид, отрываясь от своего альбома, где резкими штрихами зарисовал Иви, занятую магией.       — Почему ты с дедушкой не ладишь? — Оторвав взгляд от матери, мальчик обращает всё своё внимание на папу, ожидая ответа. Он узнал это давно, ещё когда только познакомился с дедом. Тогда его такие вопросы мало интересовали, у него появилась тайна, и одно её наличие наполняло его восторгом и предвкушением. Но сейчас, став старше, он задумался об этом.       — Это… сложный вопрос, Генри, — откладывая карандаш, подбирает слова Клаус, не зная, как объяснить сыну ситуацию, не вдаваясь в грязные подробности своего рождения.       — Он тебя обидел? — предполагает мальчик, видя задумчивость отца.       — Можно сказать и так, — хмыкнув, соглашается мужчина, после чего добавляет: — Ты помнишь, я рассказывал тебе о Майкле?       — Тот, от кого пошла наша фамилия? — уточняет Генри. О том, что у его папы другой папа, не такой, как у его дядь и теть, мальчик тоже узнал довольно давно, как и о том, что Майкл, о котором упоминал отец, не очень хорошо с ним обращался. Всё это рассказала ему мама, не сильно подробно, правда, просто на очередной вопрос «а что и почему» от него она нарисовала семейное древо и расписала, кто кому и кем приходится.       — Да, так вышло, что он заменил мне твоего дедушку, — рассказывает Никлаус и видит, как сын после его слов машинально переводит взгляд на Эвелин. Объясняя ребёнку тот или иной приём в фехтовании или обращении с шестом, гибриду вольно или невольно пришлось рассказать и о том, кто его самого этому обучал. Не видя смысла очернять Майкла в глазах Генри, Клаус уверен, если тот захочет, и сам с этим с блеском справится, он описывал его как умелого воина и наставника, ведь это было правдой. Он также знает, что жена не стала бы рассказывать о его взаимоотношениях с «отцом» без его участия, но видно, какой-то разговор между ними всё же был. — И я не особо был рад этой замене.       — Ты злишься на дедушку из-за того, что его не было рядом, когда ты был маленьким? — задумчиво уточняет мальчик, правильно ли он понял отца.       — Да, Генри, — тяжело вздохнув, признаёт гибрид и настоятельным тоном добавляет: — Но это никак не связано с тобой.       — Но… — несколько недоверчиво начинает говорить ребёнок.       — Не думал же ты, что ваше общение ускользает от меня, малыш? — положив руку на плечо сына и смотря на него с иронией, Клаус ободряюще его сжимает. — Мои отношения с Энселом — это мои отношения, Генри. Ты не должен… беспокоиться об этом. Хорошо?       — Ладно, — опустив голову, соглашается мальчик, обдумывая всё сказанное отцом.       Он любил деда, пусть они не так уж и много общались, как Генри бы хотел, но намного сильнее он любил папу. И он точно не хотел кого-либо из них расстраивать. Так что слова отца стали для него облегчением и позволили вздохнуть свободно. А заодно и обратить более пристальное внимание на маму, что определенно закончила колдовать.       В то время как гибрид вернулся к своему занятию, уже начиная обдумывать тему ещё одного портрета любимой, что начала зреть у него в голове, маленький колдун поднялся с дивана. Оказавшись рядом с Иви, мальчик задумчиво разглядывает ничего не говорящий ему набор карт, что лежат сложенные в причудливом порядке. Генри пока не учили гадать на картах, да и на чем-либо другом тоже.       — И что это значит? — любопытствует ребёнок, отвлекая молчаливо разглядывающую карты маму.       — Это значит, что вскоре я узнаю то, что меня интересует, но это знание не принесёт мне радости, — отвечает на вопрос Эвелин, задумчиво меняя местами шута и жрицу.       — А что ты хочешь узнать? — следя за действиями мамы, что, собрав колоду, по-новой начала её тасовать, уточняет мальчик.       — Когда и как мы познакомились с Пустой, — машинально отвечает ведьма, вновь доставая тот же расклад, вплоть до последовательности выпадения карт.       — Ты знакома с Пустой? — удивляется Генри. Он не то чтобы следил за тем, чем заняты взрослые, но те и не особо-то скрывали свои занятия. И для него не было новым имя «Пустая», как и то, что она что-то хочет от семьи Хоуп.       — Скорее всего, но я этого почему-то не помню, — подтверждает Иви, переглядываясь с мужем, но разговор с сыном не обрывает.       — А почему ты у неё не спросишь? — задаёт логичный, на его взгляд, вопрос ребёнок.       — Карты говорят, что именно у неё мне и придется это спросить, — фыркает в ответ Эвелин.       — Лучше спроси у них, как от неё избавиться, — иронично советует Никлаус.       — Уже, — уверяет мужа девушка и, повернув к нему карту Солнца, добавляет: — И они считают, что задуманное мной ждёт успех.

***

      К тому моменту, как на Новый Орлеан опускается ночь, у Эвелин всё готово. Дети в сопровождении Джексона отправлены в подвал, в ту часть, что занимают древние ведьмы. Иви знает, что и Эстер, и Далия в случае чего если не защитят Генри и Хоуп, то точно смогут их скрыть от Пустой. Большего ей и не надо.       Внутренний двор, как и большая часть дома, наполнены разномастными ловушками на одну конкретную дичь. Их создали не столько для того, чтобы действительно поймать или обезвредить Инаду, сколько для видимости. Ведь не организуй Эвелин что-то подобное, это закономерно вызвало не только вопросы, но и ненужные подозрения.       Она чувствует её приближение задолго до того, как Пустая даже вышла на их улицу. То знакомое по прошлой встрече давление на реальность ощущается ею до боли отчётливо, тем страннее то, что кроме неё его как будто никто больше не замечает. А это намекает на определённую связь между ними. От одолевающих её сомнений и страха рыжая ведьма ощущает только всё более нарастающее раздражение.       Заняв нужное место за минуту до появления в её доме ожидаемой гостьи, Иви оглядывает собравшихся на втором этаже. Фрея стояла на балконе над входной аркой и сцепила руки перед собой, явно не зная, куда их деть. Она бы с радостью заняла место невестки в этом противостоянии, но они обе знали, что защита дома, установленная Эвелин, никогда не будет подчиняться ей так же хорошо, как своей создательнице. Никлаус и Элайджа заняли противоположные балконы по бокам от входа, каждый опираясь на своё ограждение. Они ждут, определённо неосознанно зеркаля позы друг друга. В позах всех троих чувствуется напряжение и ожидание битвы. Хейли, стоявшую в глубине дома за ней, Иви не видит, но знает, что волчица не менее напряжена, чем все они, и как бы не более всех них хочет завершения этой ситуации с Пустой.       И у каждого наготове заклятый нож с кровью Хоуп. Девочка, что последние дни радостно постигала тайны магии, тут же подставила руку, как услышала о необходимости её крови для оружия.       — Радостно знать, что меня ждут с таким нетерпением, — тихий и вкрадчивый голос Софьи хорошо слышен им всем. Эвелин не встречалась с самой вампиршей до того, как её тело заняла Инаду, и не знает, так ли он звучал до этого или этот завораживающий эффект продиктован силой древней ведьмы. — И даже приготовили то, зачем я пришла.       Не желая переустанавливать барьер, ограждающий челюсть Пустой, Иви перенесла её вместе со столом, на котором начертана магическая защита. Разместив эту композицию прямо посреди двора, она не забыла окружить её всей возможной защитой.       — А ты захватила с собой друзей, — не столько Инаду в теле Софьи, сколько как сигнал для семьи сообщает Эвелин. Она чувствует присутствие других ведьм, что до того, как переступили порог её дома, умело прятались в «тени» Пустой.       Доминик и ещё пара колдунов следуют за ведьмой в теле вампирши молча, только предвкушение, буквально отпечатанное на лице жреца, портит всю картину молчаливого сопровождения. Сорвавшиеся со своих мест первородные беспрепятственно на пару обезглавливают всех троих и как ни в чем не бывало возвращаются на свои места. Инаду лишь довольно улыбнулась от произошедшего. А Иви почти с шоком наблюдает, как нечто, что составляло собой суть умерших мужчин, втягивается в Пустую. Та буквально пожрала своих последователей у них на глазах, девушка не уверена, что кто-либо из присутствующих, кроме неё, понял, что здесь только что произошло. От этого весь ужас случившегося становится для нее только ярче.       — Милое приветствие, — роняет Инаду, бесстрашно вступая в расставленные на неё ловушки, подходя ближе. — Теперь моя очередь.       Вся немногочисленная мебель, кроме защищенного магией стола, находящаяся во дворе, резко поднявшись в воздух, раздробилась на крупные куски, которые тут же пришпилили первородных к стенам. Фрея в последний миг успела защититься от осколков мебели, но чрезмерная сила воздействия вырубает ведьму, а ее братья только и смогли, что увести дерево от своих сердец. Но это и понятно, основной удар был рассчитан на убивших последователей Пустой мужчин.       Ощутив укол боли от прошившего мужа куска дерева, Эвелин не отвлекается, она полностью занята слежением за врагом. Та же не торопится предпринимать что-либо ещё, а просто начинает обходить круглый стол, наблюдая, как её челюсть вертится на нём вслед за ней.       — Даже если ты заберешь её, тебе не хватает ещё двух, — изучая поведение Пустой, говорит Иви.       — О, дитя моё, — с явным, но пока непонятным рыжей ведьме значением произносит Инаду, отводя свой взгляд от челюсти и сосредотачивая его на девушке, с которой говорит, — взявшее себе имя Эвелин. Мне не нужны эти хрупкие косточки. Хотя собрать их стоит, не зря же я искала их столько времени.       — Но без них ты не сможешь полноценно воскреснуть, — не веря в сказанное, замечает Иви. «Дитя моё» в исполнении Пустой очень покоробило её, но больше задело то, что та знает о том, что имя «Эвелин» она выбрала себе сама.       — О, у меня есть неплохая альтернатива, — делая плавный шаг к ней, возражает «Софья», — тело, что было выращено для меня и когда-то украденное тобой. — произнесённые слова заставляют рыжую девушку похолодеть, потрясение от озвученной информации так велико, что ведьма даже не замечает недоумение, транслируемое по связи с мужем. А Инаду меж тем продолжает, делая ещё один шаг к ней, подходя вплотную: — Да, оно потерянно в веках, но ты сотворила неплохую замену.       — Да, — соглашается Эвелин со словами Пустой, почти не реагируя на то, как та начала накручивать её локон на свой палец. — И, пожалуй, оставлю ее себе.       Резкий выпад спицей, что хорошо скрывалась в её рукаве, пронзает Инаду точно в сердце. Не давая ведьме, что вмиг покинула чужое тело, опомниться, Иви начинает речитативом читать заклинание, которое загоняет дух Пустой в единственный сосуд, что сможет её хотя бы принять. Челюсть освещается синими отсветами, под которыми проступают невидимые до этого знаки на поверхности стола. Удерживающее заклятье становится видимым и полыхает так, что кажется, вот-вот рухнет. Но Эвелин, недолго думая, пускает себе кровь, чтобы ещё и ей подпитать трещащее по швам колдовство.       Никлаусу наконец удаётся достать из собственной груди деревяшку, что пригвоздила его к стене. Не отводя взгляда от колдующей жены, он в единый миг оказывается рядом с братом, чтобы рывком вытащить то, что удерживало его. Кивнув ему на безсознательную сестру, гибрид медленно спускается вниз, всё так же наблюдая за любимой. И от него не уходит ничего: ни её кровопускание, ни то, как она бледнеет прямо на его глазах.       — Всё, — устало выдохнув, произносит Иви, отходя от стола на шаг, чтобы следом рухнуть в обморок.       Подхватив жену, не давая ей коснуться пола, Клаус, легко встряхивая её, пытается привести в себя, но та не поддаётся.       — Что с ней? — выходит из своего укрытия Хейли, опуская кинжал острием вниз, что всё это время судорожно сжимала в руке.       Но Никлаус, лишь мрачно зыркнув на неё, исчезает из внутреннего двора, когда Элайджа наконец привёл их сестру в сознание.

***

      Аэропорт Луи Армстронга встречает их людской суетой. Но мрачный Кол не обращает на всё это внимание. Ему бы радоваться, что человечество придумало такой удобный способ быстрого передвижения, как самолёты, и тому, что его братья не профукали всё то, что они успели присвоить себе за последнее тысячелетие, что позволило им иметь в собственности это полезное изобретение, но ему тревожно. Предчувствие беды, что зародилось в нём, как только Давина откопала нужную им рукопись, со временем только росло.       Преодолев зелёный коридор, пара быстро ловит такси у выхода из международного аэропорта. Колу быстрее было бы на своих двоих, но он не один, да ещё и с чемоданами.       Домой они приезжают вовремя, чтобы застать во внутреннем дворе озадаченную Хейли, а на балконе второго этажа Элайджу, помогающего прийти в себя Фрее. Но первородный колдун буквально прикипел взглядом к челюсти, лежащей на столе посреди причудливых колдовских знаков. Не обращая внимания на начавшую приходить в себя девушку, лежащую рядом с интересующим его.       — Что здесь случилось? — осторожно спрашивает Давина, смотря на Элайджу и проходя вглубь двора так, чтобы лучше того видеть.       — Мы устроили ловушку для Пустой, — кивнув на вполне характерные круги, что расчерчивали пол двора, отвечает первородный, к которому обращаются.       — И теперь она здесь? — мрачно интересуется Кол, кивая на слегка подрагивающую на столе чёрную от старости кость. Молчание было ему ответом, и следом он спрашивает: — Где Эвелин?       Видя своего парня таким, Давина также настораживается. Она никогда не слышала, чтобы Кол так звал Иви. Чаще всего из его уст звучало «малышка Иви», что первое время заставляло её чувствовать зачатки ревности. Но довольно быстро ведьмочка поняла, что ничего кроме братско-сестренских и дружеских чувств между ними никогда не было. И сейчас, слыша полное имя наставницы, девушка закономерно пугается.       — Клаус унёс её, — отвечает Хейли, не придавшая ни имени, ни тону первородного какого-либо значения. Волчица напряжённо наблюдает за Софьей, что, вытащив из груди и откинув подальше от себя спицу, начинает осторожно подниматься.       — Что не так, Давина? — спрашивает Элайджа, стоило Колу после слов волчицы исчезнуть. Он видит страх ведьмы, который та тщательно скрывает, и, оставив уже пришедшую в себя старшую сестру, оказывается рядом с Клэр.       — Элайджа, — бросается в объятья мужчины Давина, ища защиту, как когда-то давно, ещё на чердаке церкви святой Анны.       — Давина? — обеспокоенно произносит первородный.       — Мы узнали кое-что очень плохое про неё, — признаёт очевидное ведьма, переводя взгляд на продолжающую подрагивать кость. Все повторяют маневр Клэр, кроме Софьи, та, пользуясь тем, что до нее нет никому дела, покидает дом первородных.

***

      Кол предсказуемо находит брата и его жену у них в спальне. Никлаус, сидя на краю кровати, с беспокойством смотрел на бессознательную Эвелин. Колдуну не нужно подходить к девушке, чтобы понять, что с ней, он это знал, только взглянув на устроенное ею во внутреннем дворе. И он без церемоний заходит в комнату и, пройдя к хорошо знакомой ему шкатулке, открывает её. Пара забитых магией Иви кулонов с драгоценными камнями почти сами прыгают ему в руку.       — Кол? — недовольный не столько чужим вторжением, сколько тем, что брат не спешит помочь его жене, окликает его Клаус.       — Сейчас, — отвечает парень, подходя к постели с другой стороны, и забирается на неё, чтобы сподручней было распределить амулеты. Один на лоб, другой на грудь, и, прижав их собственными руками, колдун заставляет содержащуюся в них магию вернуться к владелице.       Никлаус, не желая мешать, стоило только брату взобраться на кровать, встает с нее и отходит, не спуская внимательного и настороженного взгляда с происходящего.       Дыхание Эвелин становится ровнее, и она открывает глаза, чтобы увидеть хмурый взгляд мужа и недовольного Кола, возвышающегося над ней. Ее рука машинально тянется к кулону переплетенных змей, что она надела скорее для собственного спокойствия, чем думая, что у неё не хватит сил. Но Инаду оказалась сильнее, чем девушка могла предполагать.       — Ты засунула Пустую в её же кость? — не столько спрашивая, сколько констатируя факт, уточняет Кол, слезая с кровати.       — Да, ничего другого под рукой не оказалось, — словно извиняясь, подтверждает Иви, так же покидая постель.       — Почему она сказала, что ты украла её тело, любовь моя? — убедившись, что жена в относительном порядке, прерывает чужой разговор Клаус. — И присвоила себе имя Эвелин?       — Это… сложный вопрос, — запинаясь, признаёт ведьма, видя теперь два настороженных и выжидающих взгляда. Она, всплеснув руками, выходит из спальни, чтобы завершить начатое. Сказанное сегодня пустой скорее породило больше вопросов, чем дало ответов. Но продолжать общение только ради них Иви не готова, а потому стоит хорошенько спеленать дух старой и слишком сильной ведьмы, чтобы она не вырвалась.       — Хей, Иви! — кричит ей в спину Кол, что, переглянувшись с братом, следуют за девушкой.       — Ладно, — тяжело вздохнув, Эвелин разворачивается, уже будучи во внутреннем дворе, где Давина и Фрея обступили продолжающую всё интенсивнее подрагивать кость Пустой. Обернувшись лицом к пришедшим следом за ней, она не находит себе сил посмотреть на мужа и обращается к его младшему брату: — Как меня зовут, Кол?       — Ну… Эвелин? — прекрасно понимая, что в свете последних событий и слов Клауса этот вроде бы простой вопрос должен иметь явный подвох.       — Нет, — возражает Иви и рассказывает то, о чем давным-давно забыла. — Это имя я выбрала из предложенных Аяной, потому что не хотела зваться какой-нибудь Брунхильдой.       — Тогда как же звучит твоё настоящее имя, любовь моя? — вкрадчиво интересуется Никлаус, новость, что он не знает о своей жене даже самого основного — имени, абсолютно его не радует.       — Я не помню, — признаётся под обращёнными на неё взглядами ведьма и опять разворачивается, на этот раз сосредотачиваясь на кости Пустой, всё же продолжает рассказать: — Просто однажды очнулась в доме Аяны без какой-либо памяти о прошлом. Ни кто я такая, ни откуда вспомнить мне так и не удалось, — не сильно кривя душой говорит Эвелин. Она действительно ничего существенного о себе так и не вспомнила, да и пытаться со временем перестала, врастая в новую жизнь. — Единственное, что наставница смогла мне рассказать, это то, что нашла меня в реке недалеко от деревни.       — Пойду выпущу детей из подвала, — прерывает напряженный рассказ невестки Фрея. Она видит, что Иви тяжело даётся этот разговор, да и помнит, каким порой раздражающим, особенно когда этого хочет, бывает младший брат.       — А нам надо подумать, что делать с Пустой, — вспоминая о другой, гораздо более волнующей его теме, чем выдуманное имя малышки и ее беспамятство, что малой той мешало всё это время, говорит Кол.       — О чем ты? — подхватывая возможность перевести тему, обращается к первородному Эвелин.       — Нам придётся её возродить, малышка, — серьёзно смотря на невестку, произносит младший Майклсон.