День, которого не было

      Сигарета выскользнула из пальцев и устремилась вниз, пропадая в полумраке улицы. Ударившись о низкий бордюр, несколько искр рассыпались в воздухе и тут же растворились в сырости тротуара. Маленький салют — почти такой же, как те, что сейчас рассыпаются над особняком Бойлов, эхом разлетаясь в ночной тишине. Сигарета упала в мутную лужу, впитывая в себя влагу и скверну этой ночи.       Сегодня праздник Фуги. День, которого не существует. День полной анархии и безусловной безнаказанности. Многие аристократы боялись это время года, предпочитая за неделю до праздника незаметно ускользнуть из города, чтобы спрятаться в своих загородных виллах. Но были и те, кто ждал его с нетерпением, чтобы стать хотя бы на одну ночь в году безликой тенью, сбросить маску напыщенного аристократа и слиться с толпой, отдаваясь на волю бездумного празднества и разврата.       Бойлы были не из пугливых. По крайней мере, Эсма Бойл. Любовь к праздникам и веселью делала ее слепой перед опасностью, поэтому каждый год она велела оставлять тяжелые двери особняка открытыми, чтобы каждый мог присоединиться к ее излюбленным развлечениям — безобразным пирам и оргиям.       Вспыхнула искра, и Дауд затянулся новой сигаретой. Прохладный ветер приносил с собой резкий запах сточных каналов и затхлые пары, витающие последние годы над поверхностью реки Ренхевен. Дауд бросил цепкий взгляд на улицу внизу: стайка крыс пробежала вдоль сырого кирпичного фундамента, и почти так же, как и они, в тени лестницы и невысокого забора пряталась пара — мужчина и женщина, явно желавшие незаметно проскочить мимо двух гвардейцев. По-хорошему, их бы и в другие дни года обходить стороной, а сейчас тем более. Никто не знает, что может взбрести им в их пьяные и вскруженные безнаказанностью головы. С этой мыслью Дауд выдохнул ядовитый дым и отвел взгляд.       Среди шума разрывающихся салютов были слышны отдаленные крики — кому-то было весело, а кто-то рвал горло от боли и несправедливости. В редких окнах горел свет. Из одного доносился кокетливый смех служанки, которая этой ночью решилась надеть своё лучшее платье. Или, может быть, она украла его у своей госпожи? Возможно, именно поэтому му́ж её госпожи смеется жеманней обычного и ведет себя непривычно возбужденно. Из другого окна доносились несдержанные стоны молодого аристократа, который через неделю женится на наследнице богатого дома Гривз, а сейчас жадно прогибается под тяжелым телом телохранителя своего отца. Прохлада ночи окончательно пробирает до костей. Дауд медленно затягивается последний раз, сбрасывает непогасшую сигарету с балкона и возвращается в помещение.       Тепло и сыро. Тяжелые шторы закрывают окна, но сквозь тонкие щели над полом просачиваются яркие вспышки фейерверков. Полы застилают дорогие ковры, с аристократично-дурным вкусом расставлены по комнате столы и стулья из дорогого дерева, которое растет только вдоль берегов Пандуссии, на стенах — картины Соколова. С высокого лакированного комода на Дауда графитными глазами глядит хозяин квартиры — очередной зажравшийся аристократ, который сильно заигрался, думая, что его состояние — лекарство от всех зол. Теперь по его бездыханному телу, лежащему в сточном канале, бегают худощавые крысы, с жадностью отгрызая пальцы, поедая ушные хрящи и вгрызаясь в обрюзглое брюхо. Конечно, он оказался там не без помощи Томаса, который теперь лежит на его широкой кровати с балдахином, крутя в пальцах серебряную камелию с огромным камнем. Когда Дауд продаст ее, Китобои смогут пополнить запасы провизии на целый месяц, а Марко, наконец, купит себе нормальные сапоги — суевер, считает, что снимать обувь с трупов или воровать ее — к собственной смерти.       Томас зажимает кулон в руке и смотрит на Дауда. Пристально, почти жадно, выцепляя каждое его движение. Тот опускает графитный портрет аристократа лицом к комоду, не желая ощущать на себе его взгляд — заказчица рассказала Дауду, где и в каком виде было найдено тело её маленькой дочери.       — Да… Дурной рисунок, — Томас встает с кровати и подходит к мастеру, протягивая камелию.       Дауд пропускает замечание мимо ушей, пряча украшение за пазуху.       — Идем, пора возвращаться, — мужчина ещё раз поверхностно осматривает комнату на наличие дорогих безделушек, которые обеспечат жизнь его Китобоям на ближайшие месяцы.       Томас замирает. Мысли, которые крутились в его голове больше года, сны, которые снились ему почти каждую ночь, нарастающее желание, терзавшее его в минуты покоя, когда он находился рядом с Даудом. Всё это сконцентрировалось в одной невообразимо маленькой точке. Графитная крошка. Сказать, действовать. Сейчас. Или придется ждать ещё один мучительно долгий год. И неизвестно, доживут ли они оба до следующего праздника Фуги.       — Мастер… — голос тихий и отчего-то ломкий. Дауд, кажется, и вовсе не обратил на него внимания.       Томас в одно мгновение вновь становится тем неопытным и наивным юнцом, каким был при первой встрече с ним. Это осознание протыкает тупым болтом — он не такой, уже очень давно. Томас расправляет плечи и собирается. Праздник Фуги. Этого дня нет в календаре, его просто не существует. А значит, всё, что будет сказано и сделано сегодня, не имеет значения. С первыми лучами солнца забудутся все слова, забудется и всё то, что произошло.       — Мастер, — в голосе сконцентрирована вся его уверенность, отдающая металлом.       Дауд оборачивается, смотрит цепко, но безразлично. Как всегда. Глаза темно-серые с чернильно-темными лучиками, отходящими от зрачков — словно Бездна уже пропитала его насквозь. Их взгляд всегда невольно пронзал Томаса холодными иглами, оставаясь где-то под кожей, обжигая ледяным жаром, который он с трепетом носил в себе до следующей их встречи.       — …я не решился сказать этого в прошлый Праздник Фуги, и мне пришлось ждать целый год. Если не сделаю этого сейчас, боюсь, еще один год я не выдержу…       Дауд молчал. Смотрел всё так же холодно и спокойно, словно ждал очередного доклада. Словно заранее знал, что именно ему скажут. Мысль об этом заставила Томаса внутренне содрогнуться — Дауд всегда был для него загадкой. Сложной. Неразрешимой. Но отступать было некуда, да он и не позволил бы себе этого. Не теперь.       — Признаюсь честно — я всегда боялся этого. Вы однажды сказали, что чувства — это слабость, если о них знают другие. Я же чувствую себя бесконечно слабым, скрывая их в себе, — Томас запинается, вновь начиная чувствовать себя мальчишкой, руки неконтролируемо дрожат, и он сжимает их в кулаки, находясь под непроницаемым взглядом чужих глаз. — Всего одна ночь. Пока этот день не исчезнет навсегда, прошу, проведите его со мной…       Не просьба — почти мольба. Дауд всё такой же спокойный, но, кажется, что-то в нем переменилось. Томас это замечает. И он пользуется этим, чтобы, наконец, наполнить короткую паузу действием. Мягко касается чужой руки и тянется вперед. Дауд не отстраняется, но и не спешит навстречу. Сложный. Неразрешимый. Томаса это злит и завораживает одновременно. Он касается чужих губ, медленно скользя рукой выше, к плечу. Ждать приходится недолго — Дауд отвечает на поцелуй, быстро перехватывая инициативу. Губы у обоих обветренные и потрескавшиеся, отчего постепенно поцелуй приобретает кровавый привкус.       Томас вздрагивает, чувствуя чужую ладонь на своей талии. Движения Дауда лишены резкости, но при этом они пропитаны властью. Он наступает уверенно, заставляя Томаса постепенно пятиться, и, когда они оказываются на достаточном расстоянии, толкает его назад. Томас мгновенно теряет почву под ногами, опрокидываясь на спину. Под ним прогибается и скрипит матрас, а Томас, не успев поймать сбившееся от возбуждения и неожиданности дыхание, почти вскрикивает от растерянности, когда Дауд нависает над ним. Слишком близко. Непозволительно близко. Никого и никогда из своих подчиненных Дауд не подпускал на такое расстояние.       Томас почти задыхается, когда чужое дыхание опаляет тонкую кожу на шее. Ему страшно, но вместе с тем осознание того, что сейчас происходит именно то, что снилось ему больше года, электричеством пробивает кости.       Удивительным кажется Томасу и то, насколько противоречив Дауд: снаружи ледяной металл, спокойствие и беспристрастность, тогда как внутри раскаленной ворванью плещется страсть, и, кажется, сверкают своей многогранностью чувства. Сложные. Неразрешимые.       Томас не видит смысла сдерживать свой голос, да и при всем желании не смог бы этого сделать. Дауд двигается грубо, но при этом в его движениях и прикосновениях нет пошлости или развязности. Есть только сила и власть. Томасу хочется подчиняться, отдаться полностью, стать чем-то бескрайне значимым и полезным. Он закрывает глаза, упиваясь окружающей их атмосферой и переплетением собственных стонов с глубоким и сбившимся дыханием мастера. Томас расплывается в экстазе, когда его ухо опаляет горячее дыхание и тихий, сдавленный стон. Мир в одно мгновение оказывается сконцентрирован в одной точке, и с этим чувством не хочется расставаться.       Томас проводит ладонью по чужой груди. Под подушечками пальцев отчетливо ощущаются испещряющие кожу шрамы — какие-то совсем свежие, какие-то украшают его тело с юных лет. Дауд позволяет чужим рукам пробраться под толстую ледяную броню, которую он верно ковал на протяжении всей жизни, туда, где в железной клетке яростно бьется живое, горячее сердце, способное в одно мгновение растопить весь лед. Всего секунда, и Томас распахнет эту темницу, вновь наполнит душу и разум горячими, живыми чувствами…       Нет.       Нельзя.       Невозможно.       Дауд резко отстраняется и встает с кровати. Подбирает одежду и вновь облачается в броню беспристрастия и ледяного спокойствия. Делает всё по обыкновению быстро, но без спешки. Накидывает красный макинтош и достает сигарету.       — Собирайся. Через час мы должны быть в Затопленном Квартале.       Томас смотрит ему в спину. Кажется, он добился своего. Об этом он мечтал так долго. Вот только реальность — это не сказка, и финал почти всегда оказывается горьким и не таким красочным, как в воспаленном воображении. Но он же сам просил всего об одной ночи. Так почему же ему так горько?       — Буду ждать тебя на крыше соседнего здания. Не забудь сумку, — сухо и по делу.       Дауд растворяется в промозглом и сыром воздухе, а на его месте остается лишь черная дымка, которая также стремительно исчезает. Томас держится ещё несколько мгновений, но утыкается в подушку, когда боль камнем падает на сердце и из глаз катятся крупные слёзы. Тяжелые. Неподконтрольные.       Дауд всегда был для него загадкой. Сложной. Неразрешимой.       Пустота и горечь — только этим и запомнится для них обоих день, которого не было.