Ненавижу снег в твоих глазах

      Нет, серьезно, Минхо просто ненавидел всю идею романтических отношений. От начала и до конца. Одна мысль о том, как его губы могут касаться чьих-то еще, сводила его с ума. Он зажмуривался изо всех сил и пытался удержаться от желания приложиться головой о стол. Гнал это все подальше и успокаивался, стоило только шуршащей мишуре скрыться с его глаз и неспокойных мыслей.              Все закручивалось по новой, когда он встречал новую романтическую рождественскую комедию у себя в ленте новостей.       Минхо ненавидел любовь и все-все, связанное с ней, что гуляет повсюду. Особенно перед Рождеством, окрещенное в стране праздником для парочек. Для парочек… Минхо думает о том, что это отвратительно и так… Все было таким приторным, слишком розовым и слишком не похожим на правду. Он прекрасно понимал, что любовь — это не розовое, приторное. Любовь для него никогда не была таковой.       Потому что все его отношения заканчивались тем, что его бросали.       Минхо иногда думает над тем, каково это вообще расстаться с человеком по собственной инициативе, каково это бросить человека, оставить его. Как это так получается, что проявляется желание, такое грязное и паршивое?              Он всегда любил полностью. Всегда отдавался полностью. И никогда не получал того же взамен. Было бы справедливым, если бы его бросали, когда вся его энергия высосана окончательно, и он весь истощенный, неспособный поддержать, дать любви партнеру. Но нет ведь. Минхо всегда находил то, что он может дать еще. Он работал как белка в колесе.       И его все равно бросали.                     

Минхо, я переезжаю в другой город, мы не можем больше встречаться.

             

Минхо, мне нравится другой человек.

             

Минхо, я не могу быть больше с тобой, я приношу тебе только боль и разочарование.

                           Последний хоть немного думал о Минхо. Ну правда.       Оглядываясь на последние отношения трехгодичной давности, Минхо тому благодарен. Не прям искренне, но немного да. Минхо не представляет, что с ним было, если бы их отношения не закончились. Наверняка, начал пить и, в конце концов, спрыгнул бы с моста, потому что его последний парень, откровенно, был куском абьюзивного дерьма, которому нужен только секс.              Минхо нужны были его теплые объятия, нежные долгие поцелуи и время вместе. Когда тому не терпелось залезть ему в штаны. Их первый секс Минхо предпочитает не вспоминать, он был отвратительным. Было больно, его сердце так скрипело, а он просто боялся попросить остановиться, потому что он также боялся упустить свой шанс. Минхо отчаянно хотел быть любимым.       Тогда.       Сейчас Минхо отчаянно хочет выкинуть книгу в окно.                     

«На берегу Рио-Пьедра села я и заплакала» просто невероятна!

                           Да, невероятна. Минхо невероятно хочет ударить этой книгой Чанбина прямо по лицу.              Потому что он ненавидит романы, а тем более любовные романы, ведь любовь — штука отвратная. И Минхо с такими романами хочет вновь верить в любовь.              Минхо чувствует, как плачет. Это унизительно. Размазывая слезы по щекам, Минхо чувствует себя таким жалким и униженным.              Минхо ненавидит любовь, потому что от ненависти до любви один шаг и наоборот. Вот он и мечется.                     — Мне никто не нужен! — как-то заявил он.              А ему грустно усмехнулись.       — Ты придумал это себе, чтобы не было так больно, Минхо.                     Минхо нечего было сказать. Но на лицо он напустил недовольство. Никто не должен узнать, что Минхо в действительности все еще хочет быть любимым.              Чтобы за него боролись.       Минхо всегда боролся за других и всегда давался всем без особых усилий. И Минхо не понимает, что значит, когда за тебя отчаянно сражаются, не желая отпускать. Может быть, он просто не заслуживает. Ну кому-то ведь дано, а кому-то нет. И вот Минхо не дано. Минхо будет одиноким всю жизнь, потому что так надо.       Минхо устал верить в то, что тот самый человек скоро ворвется в его жизнь. В его жизнь скоро ворвется только нищета.              Минхо увольняется с работы, которая его бездушно ебет.       Иногда Минхо думает, что было бы славно, будь у него, например, партнер для секса. Ну хотя бы, блять, это!       Но жизнь Минхо не любит, поэтому у него большие ладони и высокое либидо.       А еще Минхо убедил всех вокруг, что он не тактильный. Когда на деле ужасно… Только бы люди не узнали, что у него недостаточность прикосновений. Пусть лучше все думают, что ему эти прикосновения не нужны вовсе. И любовь не нужна. Вот так.              Минхо откидывает книгу на кровать и думает о том, что в новый год, что через три недели, он войдет буквально обновленным. Все с чистого листа! Ведь будет безработным. Какое счастье!       У Минхо в квартире пусто.       Ни домашних животных, потому что слишком большая ответственность, которую Минхо взять не в силах. Ни цветов, потому что последний его кактус, который он случайно купил, засох. Ни души, потому что сейчас у Минхо фаза открытой ненависти к любви, к отношениям и всем парочкам, что ходят на каток вместе. Дерьмо! Он тоже хочет на каток!       Минхо достает свои коньки с верхней полки шкафа. Хоккейные, старые и лезвия немного ржавые, а еще тупые.                     

сколько стоит наточить коньки…

катки сеул 2023 когда откроют…

лучшие катки сеула…

катки сеул стоимость…

                           Минхо уверяет себя, что пойти на каток одному — не стыдно. Ну если делать вид, что тебе абсолютно похуй, то не стыдно, думается ему. А Минхо такое умеет, значит решено.              Завтра на каток, ведь завтра выходной. Единственный на этой неделе. Доработать-то надо…                     В руках пластиковая карточка катка. Бесполезная хрень — Минхо сходит на этот каток один раз в своей жизни, а в следующем году либо не пойдет, либо пойдет в другое место, где ему дадут еще одну пластиковую карточку, которую он будет до старости хранить в своем кошельке.       Минхо в растерянности оглядывает раздевалку, удерживая сумку с коньками на плече, и гул, какофония, голоса, сплетающиеся в диалоги, его нервируют. Он давно никуда не ходил один и, кажется, его решение пойти на каток в одиночестве — самая отвратительная идея.       Минхо еще и ненавидит людей. А сейчас ему приходится ютиться с ними со всеми. Он аккуратно присаживается рядом со школьником, который любезно отодвигает свой рюкзак и шмыгает носом, вгоняя сопли в себя обратно. Минхо благодарит, но думает, что это отвратительно. Хотя сам будет заниматься подобным спустя час. Ха! Спустя час его здесь уже не будет. Он планировал покататься около получаса и грустно уйти домой, потому что скучно кататься одному, но он пытался. Он действительно пытался.       Затягивая шнурки на коньках, он вкладывает все свое разочарование и боль от отсутствия душевного тепла в жизни. И он просто великолепно шнурует коньки. Со стороны выглядит так профессионально, что какая-то женщина напротив, указывая на него, говорит своему сыну что-то типа: «Будешь усердно заниматься, будешь как этот молодой человек! Наверняка, нападающий в местной хоккейной команде».       Правда Минхо этого не слышит, он слишком занят шнурками и песней в наушниках. Ну какой идиот пойдет один на каток и без наушников? Минхо, возможно, идиот, но наушники у него всегда с собой.       Минхо выключает музыку, когда готовится выходить на лед. Мало ли… Мало ли кто-то будет ему кричать убраться нахрен с катка, гребаный Пиноккио! Пиноккио, потому что он давно не был на льду. Точнее, на прошлой неделе, но тогда-то он был без коньков и пытался добраться до здания, в котором работает. И было ужасно, мягко говоря.              Сейчас ситуация не лучше.       Дети пробегают рядом и чуть не сносят его с ног. Минхо намертво цепляется за ограждение. Дальнейший шаг дастся ему с трудом. Минхо уже не хочет выходить на лед. Его лицо медленно покрывается румянцем и становится жарко.       Надо было все же позвать Чанбина с собой. Сказать, что за проклятую книжку Пауло Коэльо, которую он подсунул Минхо на лёгкое чтение, должна прийти расплата. Чанбин бы точно согласился... Боже, и почему вдруг Минхо возомнил себя главным героем и решил, что сможет прекрасно провести время в одиночестве на катке, где буквально муравейник?!       Раздражение, злость, ярость смешиваются в один ком и налетают на Минхо, как внезапно поднявшийся ветер. Он двигается достаточно уверенно, хотя ноги иногда подбивает.       Он выходит на лед и… медленно катится. Как самая настоящая неуклюжая корова. Его руки медленно разъезжаются в стороны, чтобы удержать это хрупкое равновесие. И Минхо молится всем, чтобы ноги не разъехались тоже. Он бы не хотел, чтобы по его пальцам проехал какой-нибудь гиперактивный ребенок. Минхо морщится и делает еще один неуверенный шаг.       Все же тело его немного помнит. Тело помнит, как маленький Минхо с удовольствием ходил на каток со школьными друзьями, как играл в догонялки и как оставался непобедимым, как он выделывал всякие трюки на льду и как все вокруг им восхищались.       У Минхо почти стреляет колено на втором кругу. И Минхо думает, что пора включать музыку. Телефон запихал во внутренний карман куртки. Надежно, конечно, но как доставать этот аппарат он не продумал. Нужно снимать перчатки, поднимать шарф, что красивым узлом, расстегивать куртку и тянуться к мобильному. Слишком много действий. Минхо останавливается около бортика, на всякий случай, и неуклюже пытается исполнить свой незамысловатый план.       Мимо него проносится компания детей, резвящихся на льду так, словно никого, кроме них, здесь нет. Отстающий мальчик падает совсем рядом, запинаясь о неровность на поверхности льда. Минхо ахает и угловато разворачивается, чтобы помочь. Не хотелось бы стать свидетелем того, как ребенку отрубает пальцы лезвием коньков. Все-таки у Минхо на это пунктик…       Ребенок резво подскакивает на ноги и убегает, когда как Минхо, совершенно не резвый и немного деревянный на коньках, теряет равновесие и плюхается около бортика.       Минхо чувствует, что для него каток закрыт навсегда и это конец. Больше он никогда сюда не придет. Даже если Чанбин его позовет и скажет, что купит тому раф с соленой карамелью. Нет, ни за что.                     — Помочь? — голос сверху спускает снежную лавину на Минхо.       Он задирает голову, и шапка прячет его глаза.       Легкий смешок покрывает макушку.       Минхо поправляет шапку и видит парня перед собой. Тот смотрит с ожиданием.       — Видимо, тебе нравится так сидеть.       — Присоединишься? — внезапная смелость удивляет не только парня, но и Минхо.              Минхо, конечно, знал, что в карман за словом не полезет и в целом он по натуре остроумный, но чтобы вот так это срабатывало тоже…       — Может, лучше ты ко мне? — он тянет руку в варежке.              Замечая это, одергивает и снимает варежку. Вновь протягивает ладонь. И Минхо протягивает в ответ. Его пальцы собрали немного снега. Скопления снежинок быстро тают, когда кожа соприкасается с кожей. У незнакомца горячая ладонь, словно грелка.       — Джисон.       — Минхо.       — Вау, — Джисон присвистывает. — Тебе идет. Ты прям похож на свое имя.       — И ты на свое, — Минхо неловко начинает катиться рядом с новым знакомым.       — У меня еще и фамилия крутая, — Джисон ловко разворачивается и едет спиной вперед. — Хан!       — Два, — фыркает остроумный Минхо.       И Джисон, на удивление, посмеивается. Может, немного тихо, но сам факт, что посмеивается искренне и это чувствуется, Минхо греет что-то холодное тяжелое в его груди.       Джисону, который не один раз слышал эту инвалидную шутку от друзей, думается, что посмеяться прям надо сейчас. Да и ему хочется... Он смотрит на этого неуклюжего парня, что пытался помочь неугомонному незнакомому пацану, и думает о том, что Минхо милый и заслуживает всего самого лучшего. В том числе первого… Хана… Ужасно.                     Недолго наблюдая, Джисон узнает еще вот что: Минхо отчаянно туго катается, хоть и тот ему заливает, что раньше катался очень даже уверенно и ему просто нужно время, чтобы раскататься.       Джисон предлагает сыграть в догонялки и замечает испуг.       — Ты хочешь моей смерти, — бормочет он в шарф, и Джисону кажется совершенно очаровательным то, что Минхо, пока катался с ним, с очень активным Джисоном, растрепался.       Челка под шапкой разъехалась. Глаза заблестели с новой силой, что в них отражалось все сияние снега и гирлянд, украшающих высоченную елку по центру катка. Щеки раскраснелись вместе с носом. А губы уже слишком глубоко уходили под шарф, что немного заледенел от дыхания и минусовой температуры.       — Тогда предлагаю выпить раф, — буднично вылетает у Джисона. — Кофе… Я пью только раф, поэтому всем его предлагаю, друзья привыкли и…       — Я обожаю раф, — вдруг серьезно говорит Минхо и хватается за предплечье, потому что слишком резко тормозит и теряет равновесие. Джисон хватает его в ответ, удерживая. — С соленой карамелью…       — Я знаю одно классное место, — Джисон чувствует, как электрический разряд двигается от его сердца по рукам и передается Минхо. Такого коннекта у него еще не было.                     Минхо все еще ненавидит концепцию любви и отношений, а потому делает абсолютно все, чтобы показать, как его абсолютно не мажет со всей галантности и доброты Джисона. Минхо старательно показывает, как ему плевать, и сердце у него не трепещет. Ну нихуя!       Хотя на деле у него трясется все тело. С непривычки на коньках. И с того, что Джисон, блин, невероятно галантный и просто идеальный!       А вообще у Минхо давно не было в жизни таких людей, вот и мажет его так беспощадно.       Минхо умоляет себя не влюбляться.              Вешаться на каждого, кто проявляет крошку внимания к нему, очень в его стиле, в его прошлом стиле. Сейчас же он отрезает все возможные чувства и прячется под одеялом, потому что любовь все еще полный отстой! И на отношения нужны ресурсы, которых у него, кстати, нет, потому что работа его поимела во всех позах без согласия и удовольствия. Точно, работа.       Завтра на работу.       — Мне тоже, — пожимает плечами Джисон. — Кем ты работаешь?       — В фотостудии админом, — смущается Минхо, потому что зашел слишком далеко и сказал в слух то, что не должен был. — А ты?       — Менеджер в рестике, общепит полная ди-ичь, — Джисон отображает все свое отношение к своей работе на лице. Но Минхо понимает, что тот несерьезно. Джисон дурачится, чтобы развеселить. — Раскусил, я люблю свою работу.       — А я хочу плакать, — внезапно выдает он.       До него не сразу доходит смысл вылетевших слов.       — Почему?.. — искренне интересуется, пытаясь подобраться поближе.       Потому что от ненависти до любви один шаг, и он только что сделал этот шаг.       Минхо хочет быть любимым слишком сильно. И если придется вешаться на первого встречного, который показал ему обычную вежливость, он это сделает. И пускай это закончится тем самым: Минхо, я тебя бросаю.       Зато это будет здорово, хотя бы на некоторое время. Хотя бы на один вечер Минхо почувствует себя живым и тем, в ком нуждаются, может, не отчаянно, но немного.       — Не люблю свою работу, — честно признается и показывает свою усталость, что активно прятал за улыбкой ото всех всегда. — Я заебался, Джисон.       Джисон почти подпрыгивает: с какой же нежностью было произнесено его имя. Казалось бы, он часто, слишком часто, слышит его от других, каждый день несколько десятков раз, но, чтобы так особенно его произносили… Возможно, впервые.       Джисон раскрывает себя для объятий.       — Давай!       Минхо стреляет немым вопросом.       — Объятия — лучшее лекарство от всех проблем, а тебе они как никогда нужны сейчас, — он вновь призывает прильнуть к себе.       Минхо озирается. Все же они стоят в очереди в ларек, где делают отменный горячий кофе. И людей тут полно…       — Через семь секунд я сам тебя обниму.       И Минхо ломается. Лезет обниматься отчаянно, преодолевая слои курток и свитеров. Кладет подбородок на плечо, чувствуя, как его жмут к себе. Джисон буквально вдавливает в него всю поддержку, поглаживая спину. Вмиг становится жарко. Минхо шмыгает носом, думая о том, как бы не заплакать от калейдоскопа новых чувств, которые на деле он когда-то уже чувствовал, просто подзабыл. Те притупились со временем, а с Джисоном вновь натачиваются. Минхо вспоминает про свои коньки, что в сумке, свисающей с его плеча.       Плечо Джисона пустое, если не считать головы Минхо. Коньки брал в аренду, хотя ходит на этот каток регулярно.       — Поэтому я напрокат беру, — отстраняясь, Джисон пытается забрать тяжелую сумку с коньками. — Таскать это с собой…       Минхо, все еще смущенный, смущается, кажется, сильнее и отбирает тяжесть назад.       — Помочь хочу.       — Но я сам могу потаскать свою сумку?       — Минхо, дай мне поухаживать за тобой! — почти обиженно буркает Джисон.       И Минхо смеется. Нервно, тревожно, оглядывая чужое недопонимание. Его сердце вибрирует.       Так дело, может, в том, что Минхо никогда и не давал за собой ухаживать? Поэтому его и бросали. Ну кому такой самостоятельный нужен?.. Весь из себя одинокий и независимый, который сам может и поухаживать за собой, и подарить то, что так давно хочется, и сделать приятно, и все-все по списку. Минхо смеется сильнее, чувствуя тупую боль в груди.       Он всю жизнь пытался всем доказать, что сильный. Сам справится. Без помощи. Никто ему не нужен.       Боль в груди разрастается, заполняя жаром и добираясь до желудка.       Ну и сам тогда с собой встречайся.       Джисон пользуется моментом и закидывает чужую сумку к себе на плечо. Оборачивается к ларьку и заказывает раф и раф с соленой карамелью. Протестующе отталкивает карту Минхо, когда тот ее протягивает. Оплачивает своей и хвастается дизайном на ней.       — Я тебе еще не раз ее покажу, — Джисон почти угрожает и окончательно обезоруживает улыбкой, сияющей, как белый только выпавший снег.       Минхо понял две вещи за этот вечер: Хан Джисон упрямый и свои слова сдерживает. Все сказанное выполняет, подходя к этому со всей ответственностью. После того, как выудил номер телефона Минхо, пообещал написать вечером и написал.       А еще Минхо понял, что он дерьмово катается. Понял в тот момент, когда Джисон пригласил его на каток на следующей неделе. Осознание было с ним, когда он соглашался. И он не знал, хорошо ли это.       Бедра ныли ужасно. Уставшие ступни встречали домашние тапочки с разливающимся наслаждением. Махровые штаны после душа ощущались слишком хорошо, чтобы быть правдой. Минхо оставалось почистить лезвия коньков и выложить их сушиться на полотенце, чтобы ржавчина не пошла дальше. Мама его приучила к этому.       Осматривая прихожую, Минхо не замечает сумки… Зато замечает очередное сообщение от Джисона.                     

«я боялся, что ты не согласишься ㅋㅋㅋ»

«это ужасно, я понимаю»

«но мне так хотелось увидеться с тобой снова»

                           Смятение набрасывается со спины, Минхо плюхается на диван с телефоном в руках. Смотрит в экран слишком долго, перечитывает, вникает и не понимает.       Что он такого сделал в своей жизни, что получил в подарок Хан Джисона, парня, который намеренно утащил его сумку с коньками, чтобы просто увидеться снова… На секунду думается, что Джисона он выдумал.       Но у Джисона есть инстаграм, и он такой активный пользователь. Выкладывает истории каждый день и позволяет Минхо заглянуть ему под куртку. Джисон любит зиму, снег и витающую атмосферу холодов. В профиле у него коллекция историй с падающим снегом. Джисон любит имбирное печенье, но не умеет его готовить. Минхо недавно думал о том, чтобы сделать имбирных человечков. Джисон любит рваные свитера, которые модные, но не греют совсем. И Минхо так смешит недавняя фотография Джисона в зеленом свитере, таком рваном, что грустно, на фоне зеленых елей и тонны снега вокруг. Джисон каждый декабрь пересматривает «Один дома», но только первые две части. Минхо согласен, с третьей просто цирк, к тому же без Калкина.                     — Минхо, давай возьмем тебе опору для катания, — Джисон нарезает быстрые круги подле. — Пингвина или кита? Кого хочешь?       — Не издевайся, — пыхтит тот, чувствуя, что ноги его вообще не слушаются. — И хватит кружить.       — Давай я тебя покатаю, — Джисон в своих любимых варежках тянется к Минхо, хватая его руки, больше похожие на лопасти вертолета сейчас. — Расслабься!       Минхо напрягается еще сильнее, когда Джисон, крепко удерживая за руки, с улыбкой до ушей тянет его по льду легко и беззаботно. Тянет так, будто это его самая большая в мире хотелка, которая наконец исполнилась. Но Минхо вообще-то думает о том, что самая большая хотелка у Джисона другая.       — Если ты так любишь кататься, почему не купишь себе коньки? — вдруг спрашивает он. — Вряд ли дело только в том, что ты не хочешь их таскать.       Джисон отворачивается, проверяя, нет ли людей перед ними.       — Ты прав, — возвращается с задумчивостью и бросает серьезный взгляд на лицо Минхо, спрятанное за шарфом. — Мне кажется, это обременительно.       — Обременительно каждый раз брать коньки в прокат, которые до тебя носили еще семь тысяч человек.       Джисон прыскает от смеха и резко останавливается. Ловит в свои объятия Минхо, что врезается в него глупо.       У Минхо длинные ресницы. На них оседают снежинки на короткое-короткое мгновение и быстро исчезают, растворяясь. Минхо хлопает глазами и мечется: от неба, что так неожиданно запустило белые хлопья, до Джисона, который смотрит так пристально, словно в попытке найти подходящий ответ.              Минхо с красными щеками и зимой на ресницах пленительно прекрасен, и Джисон ничего не может с собой поделать.              — Когда собираюсь на каток, — начинает Джисон тише обычного, — я знаю, что мне предстоит отстоять очередь за коньками, и строго после этого я смогу попасть на лед. И в этом вся прелесть. Стоя в очереди за коньками, я уже чувствую себя счастливым. Когда выхожу на лед, я становлюсь еще счастливее.              — Вот оно как, — шепчет Минхо, улыбаясь. Его тело горит от той близости, что опустилась на них. Джисон разрешил залезть ему под свитер.                            Упаковочная бумага шуршит по всей голове и уже раздражает тем, что обычный скотч ее не удерживает на месте. Минхо ругается под нос, грозится выключить к чертям собачьим рождественские песни, которые он включил на фон, потому что все начинает откровенно мельтешить, фонить и просто мешать. Смотрит на красивую широкую зеленую ленту и думает, что если не упакует через час, то повесится прямо на ней.              Лента аккуратно в итоге оборачивается о коробку, загребая в объятия. Минхо в тишине завязывает бант и оценивающе оглядывает запакованный подарок, в котором оставил несколько десятков тысяч вон, два килограмма терпения и пару своих волос.              Он доволен. Улыбка уже лезет на лицо. Хотелось бы верить, что и Джисону понравится тоже.              Желание сделать ему подарок родилось спонтанно, так спонтанно, что Минхо после работы поехал сразу в магазин. Сердце ему подсказывало — сейчас самый правильный момент для этого, и все тебе будет благоволить. Так и случилось. Минхо чувствовал эмоциональный подъем от выбора и покупки подарка для Джисона. Обычная усталость, наваливающая после работы, куда-то улетучилась, разрешая о себе забыть.              Минхо шел по заснеженной улице, набирая на ботинки снег, и посмеивался от того, как он разлетался от широких шагов. Тяжелая коробка в пакете не мешала, лишь напоминала о предстоящем счастье, которое накинется и на него, и на Джисона.              Все-таки Минхо любил делать подарки. И Минхо ужасно любил Рождество. Зиму он не особо жаловал, но Джисон всеми силами ему помогал и дополнял то отсутствующее в нем собой и своим присутствующим.              То, что он влюбился, по-настоящему, искренне Минхо понял не сразу. И не желание сделать подарок помогло эту влюбленность обнаружить. При удачном раскладе Минхо мог сделать подарок любому прохожему. Поэтому нет, подарок не раскрыл ему глаза.              Смех Джисона. Его улыбка. Сверкающие глаза, ловящие все гирлянды на витринах. Доброе сердце. Горячие руки. И огромная, как главная ель в центре города, душа, распахнутая только для Ли Минхо. Минхо тонул во всем, словно в снежной лавине.              Ему нравилось.              Нравилось чувствовать себя уязвимым и влюбленным придурком, мозг которого отказывался участвовать в его жизни и принимать решения. Боже, Минхо капец как устраивал такой расклад! Жить сердцем. Жить влюбленным сердцем и чувствовать текучее разливающееся по телу воодушевление. Боже, он чертовски скучал.              Даже на работе отметили хорошее настроение Минхо. Минхо было так все равно на все забавные комментарии. Он раскидывался улыбками, комплиментами и чувствовал себя самым счастливым человеком. И только потому, что Джисон продолжать пускать его к себе под куртку и свитер, раскрываясь каждый раз больше и больше.                                   Сегодня Джисон был нервным и совсем не расслабленным. Его привычная улыбка постоянно спадала, и тот с трудом подтягивал ее обратно и то лишь тогда, когда Минхо смотрел на него. Свои любимые варежки Джисон оставил дома. Он был конкретно не собранным, рассеянным и почти печальным, и Минхо не понимал, что же такого случилось.       — Почему ты сегодня с пакетом? — спрашивает внезапно Джисон, когда они подходят к катку. — Где твоя сумка?       Минхо мягко хватает его за руку, просит притормозить.       — Я подготовил кое-что для тебя, — робко произносит, чувствуя всю подбегающую нервозность и чужой интерес. Джисон внимательно смотрит в глаза. Сегодня небо особенно черное, темное, и Минхо на его фоне в светлой куртке выглядит особенно прекрасным. — Я тоже читал «Маленького принца», — вдруг он улыбается, и Джисон не может не улыбнуться в ответ с той же искренностью.       — Замечательная книга, — жар пробегает по его щекам.       — Правда, — соглашается Минхо и переминается с ноги на ногу. — В общем… мне захотелось сделать тебе подарок, поэтому вот, — из пакета выглядывает коробка с красивым атласным бантом, что старательно завязан. — Можно считать, что это на Рождество, сочельник же.       Лицо напротив трогает удивление. Джисон принимает подарок трясущимися руками. Смотрит с такой любовью на ленту, на упаковочную бумагу, на Минхо и сердечно благодарит, ощущая себе слишком неловко от того, что ему так внезапно сделали подарок, что ему так внезапно сделал подарок Минхо.       Пока они шагают до раздевалок, Джисон чувствует себя идиотом. Не подумал! Надо было тоже подготовить что-нибудь для Минхо. Они же собрались встретиться в гребаный сочельник, а у Минхо на лице написано, что сердце у него открытое, теплое, конечно, он подготовил для него подарок. Джисон все поглядывает на Минхо и от расползшегося чужого довольства у него скручиваются внутренности, все перемешивается и горит, Джисону хочется улыбаться.       Обычно горячие пальцы на этот раз холодные и деревянные, едва разгибаются. Джисон тянет за ленту, и волшебство раскрывается на его глазах. Он в отчаянной попытке убирает упаковочную бумагу, протестует, когда Минхо просит его порвать ее, чтобы не мучаться. В конце концов рвет и извиняется, потому что сердце у него тоже рвет от волнения.       — Минхо, блин, нет! — Джисон смотрит на раскрывшийся кусочек и до него сразу доходит, что внутри. — Ты с ума сошел…       — Давай встречаться каждый раз в один и тот же час, — начинает Минхо. Вокруг людей тьма, и их голоса давят на общую атмосферу, давят на Джисона, но тот никого не слышит, кроме Минхо. Упаковка медленно сползает с коробки. — Например, будет у нас встреча в шесть, и я уже с пяти почувствую себя счастливым. И чем ближе к назначенному часу, тем счастливее. В шесть я начну волноваться и тревожиться. Я узнаю цену счастью.       Джисону достает новые хоккейные коньки. Проводит пальцами по шнуркам, по лезвию, спрятанному под защитным чехлом. Жар поднимается от желудка к сердцу, и дышать ровно просто не получается. Он смотрит на Минхо, у которого состояние не лучше. И желание одно, скромное и маленькое, неуверенное.       — Если я тебя поцелую, то это слишком будет?       — Давай после того, как я возьму коньки напрокат, — Минхо поднимается на ноги и ускользает, оставляя Джисона одного.       Минхо впервые благодарен тому, что его окружают другие люди. Те позволяют ему скрыться, перевести дыхание и не облажаться. Минхо бы не хотелось облажаться с Джисоном. Ему не хотелось и облажаться потому, что у него появился действительно реальный шанс справить Рождество с кем-нибудь, кто заставит его надеть дурацкий свитер с котом, потому что, объективно, он смешной и тебе очень идет! Минхо оглядывается и видит лишь лица незнакомцев. Хорошим ли было шагом сейчас убежать? А хорошим ли было бы поцеловать Джисона на скамье, где дети орут и пахнет непонятно чем? Минхо вздыхает и встает в очередь. Он хрустит пальцами и постоянно смотрит на то место, где сидит Джисон. Не будь такого количества людей, он бы смотрел прямо на него.       Если откровенно, то Минхо ужасно хочется поцеловать Джисона. Если еще откровеннее, Минхо разучился целоваться. А еще отголоски своего сильного «я» дают о себе знать — Минхо, ты встаешь на те же грабли. Но грабли хотя бы джисоновы, а Джисон не такой, как все. Его сердце под курткой начинает плавиться.                     С трепетом Джисон надевает новые коньки, все время оглаживая их пальцами. В голове все стучит от предвкушения, от волнения, от рождественских колокольчиков. Джисон смотрит на народ, жаждущий поскорее нацепить коньки и выйти на лед, и не видит нигде Минхо, но на душе отчего-то спокойно. Знает, что он вернется, не убежит. И Джисон чувствует себя счастливым.       Джисон протягивает ладонь Минхо, чтобы тот спокойно вышел на лед. Минхо же кладет ему свою перчатку. Мороз кусает пальцы, и Минхо готов поделиться теплом. Внезапно приходит мысль, что эти маленькие, почти крошечные, жесты заботы они проявляют друг к другу постоянно, при каждой встрече. Это уже около рутины, но все равно приятно. Приятно, когда о тебе думают, приятно, когда думают о твоих руках и замечают, что твои любимые варежки где-то затерялись или остались дома.       — Ты уверен, что хочешь этого? — Минхо спрашивает, чтобы убедить себя, что грабли вообще не те же самые, а он не самый последний наивный дурак.       — Хочу, — Джисон выстреливает ответом, слишком резко даже для него. — Но если и ты хочешь…       Глаза Минхо сверкают желанием, кричащим и ярким. Он кивает, криво останавливаясь возле центральной елки и разворачиваясь лицом. Джисон находит Минхо романтичным, хоть тот отрицает и вопит каждый раз.              Джисон считает, что Минхо и есть любовь.              Минхо так ненавидит любовь, потому что целиком и полностью состоит из нее. Она живет у него под ребрами, она готова выскочить из него в любой момент: чтобы помочь новичку-стажеру влиться в коллектив или поддержать человека, с которым они и не близки вовсе, чтобы покормить котенка или пожертвовать на благотворительность в приют для собак.       Джисон поправляет чужой шарф, задевая горящие щеки.       — Я действительно собираюсь поцеловать тебя и пути назад не будет.       — Я перееду на коньках твои пальцы, если ты разобьешь мне сердце, — выбрасывает Минхо, с трудом улавливая слова напротив.       Джисон посмеивается и щекочет дыханием. Напирает и накрывает холодными губами чужие, совсем неуверенно. Хватается за Минхо, притягивая того к себе, чтобы не отъехал подальше. Холодным носом тычет в щеку, обхватывая раскрывающиеся в чувствах губы Минхо.       Зима на длинных ресницах тает, капель расходится по ушам.       Минхо не может сказать, что Джисон — то самое или Джисон — его любовь до гроба или Джисон — тот, с кем он состарится. Минхо так не думает. Но Минхо бы хотел в это верить, потому что Джисон сейчас тащит его по льду, подпевая песне из колонок и периодически что-то кричит про то, что у них первый поцелуй в сочельник, а встречаться они начнут в Рождество.       — Стой, Джисон! — заразительно смеется, пытаясь затормозить. В счастливые глаза-полумесяцы летят хлопья снега. — Отпусти!       — Давай вместе встретим новый год? — Джисон не собирается отпускать.                     Он тащит Минхо вперед, заставляя людей уступить им дорогу, те даже не возражают, лишь улыбаются тоже, потому что чужое счастье заразительно.