Зима в сердце

— Как ты там, Саш? — дежурно, но очень заботливо уточняет Щиголев, прижимая телефон к щеке и невольно сжимая гаджет в руке. Он очень сильно волнуется за состояние своего партнёра, потому совсем не может быть безразличным. — Всё в порядке, не переживай, — Леонтьев улыбается, лёжа на больничной койке. Ему тяжело улыбаться сейчас, но очень приятно слышать беспокойство своего альфы. Хотя беспокоиться на самом деле уже не о чем. Сейчас уже всё хорошо. Саша ведь попал в больницу вовсе не из-за перелома, сердечного приступа, отравления или ещё чего похуже. С ним ничего критического не случилось, что угрожало бы жизни и относительно нормальному самочувствию. — Тебя там хорошо кормят? Ты лекарства принимаешь? Что врачи говорят? — Шура заваливает такими обычными, но вместе с тем крайне важными вопросами, на которые ему необходимо получить ответы, чтобы успокоиться хоть немного. Альфа сильно кусает губы и хмурит брови, ожидая всего каких-то пару секунд, прежде чем начать получать долгожданные ответы. — Ха-ха, кормят ужасно, если честно, — Леонтьев улыбается ещё шире, жалуясь на больничное пресное питание, которое порой совсем невозможно есть. У Саши сейчас ничего не болит. И настроение, вроде как, позволяет шутить. По крайней мере Саша очень старается показать любимому своим тихим смехом, что всё не так плохо. — Давай, я тебе привезу что-нибудь покушать? Что тебе можно? Что тебе хочется? — Щиголев ещё больше вопросов задаёт, хотя Саша и не успел ответить на предыдущие. А ещё он ищет ручку, чтобы записать пожелания Саши на какой-нибудь листок и ни в коем случае ничего не забыть. — Хочу фруктов очень сильно... Мандаринок, например, — Саша поворачивает голову в сторону окна и как-то странно смотрит на падающий за стеклом снег. Он срывается крупными хлопьями. На улице белым-бело. Всё-таки зима, скоро Новый год, — Крабового салатика хочу... Но мне салатик, наверное, нельзя, там майонез и кукуруза консервированная. Привезёшь просто крабовых палочек? — он сводит густые чёрные брови домиком и снова смотрит в потолок. — Конечно, привезу, — Шура на скорую руку черкает всё в одну строчку на широких полях какой-то газеты, которая первой попалась под руку, — Тебе сладкое можно? — кончик ручки отрывается от листка, а рука на секунду останавливается. — Немножко, но не желательно, — Саша чуть щурится и медленно приподнимается в сидячее положение, потому как не удобно разговаривать по телефону лёжа. Омега обнимает одной рукой колени, а другой покрепче прижимает к уху телефон. — Шоколадку привезти? С орешками? — Шура снова кусает губы. Его слова звучат как-то странно и при этом душещипательно, как для него самого, так и для Саши. Ручка в пальцах начинает дрожать от одной только мысли о том, почему Саше сейчас так важно соблюдать диету. Страшно подумать о самой сути сложившейся ситуации. — Давай. Только маленькую, — Леонтьев охотно кивает. Сладкого сейчас очень хочется. Шоколад ведь способен слегка поднимать настроение. И это очень хорошо, потому что притворяться радостным у Саши уже нет никаких сил. Саше хочется плакать. Громко-громко. Реветь так, чтобы его сосед по палате проснулся, чтобы все остальные палаты на уши встали вместе со всем медицинским персоналом. Но он этого не делает. Вместо слёз на лице улыбка. Она почти искренняя. Она — результат Сашиных долгих самовнушений. Она — результат надежды, которая ещё теплится в груди омеги. Есть надежда на то, что всё ещё будет нормально. В конце концов, случившееся — это не конец света. С этим вполне можно жить дальше. Можно продолжать строить планы, семейную жизнь и всё остальное. Ничего ведь, вроде как, не изменилось. Саша вроде как понимает, что ничего сверхъестественного не произошло, но в то же самое время в груди что-то очень больно щимит. — А таблетки я принимаю регулярно, не волнуйся, — Саша глубоко вдыхает прохладный воздух, прокрадывающийся в комнату через приоткрытую форточку. Но вместе с запахом морозной зимней свежести ощущает и неприятный запах лекарств и белизны. Именно так пахнет во всей больнице, в корридорах, в палате. Так пахнет белое постельное бельё. Так пахнут стены, тумбочки, весь воздух, да и сам Саша, кажется, пахнет уже тем же самым. Его естественный аромат будто бы приглушился и отступил на второй план. Весь он, целиком и полностью, пропитался больничным амбре. Не осталось и следа от запаха лимонной цедры. — Доктор говорит, что это нормально. Так бывает, — с нескрываемой горечью в голосе говорит Леонтьев. Он пытается обнадёжить, но собственная боль всепоглощающей отравой пронизывает каждое слово, — Это была моя первая беременность, организм не был готов просто. Может стресс, может неготовность, а может плод неправильно развивался. Вот и... — Саша замолкает. Он не хочет говорить это страшное слово. Ибо оно может снова довести его до слёз. А сейчас хочется оставаться сильным и стойким. "Выкидыш" — это самое страшное, пожалуй, что они могли пережить в самом конце этого года. Леонтьев не помнит уже, как давно они с Шурой начали попытки завести ребёнка. Эти попытки были настолько частыми и многочисленными, что все превратились в одно сплошное неразиличимое месиво в памяти. Всё одно и то же. У них не получалось толком ничего. Но зато Саша хорошо помнит ту безграничную радость, которую испытал, когда всё-таки смог разглядеть на бог знает каком по счету тесте на беременность две тонкие полосочки. Помнит, как радовался и его супруг. Это была очень долгожданная беременность, которая забрала не мало сил и нервов. Но у них всё получилось в конечном итоге. Как же оба были счастливы. Тогда ведь никто из них, ни Шура, ни Саша, не знали, чем всё закончится. А закончилось всё сильными болями, спазмами, ужасным самочувствием, а после и открывшимся кровотечением. Леонтьев до последнего не хотел верить, что это оно. То самое. Самопроизвольный аборт. Но это был именно он. И именно он привел к тому, что теперь Саша восстанавливается в больнице после всего пережитого ужаса. Глотает послушно таблетки два раза в день и соблюдает диету, которая должна помочь прийти в порядок. Отвратный предновогодний подарок от судьбы. В самом деле отвратный. Саша теперь чувствует себя опустошённым и глубоко несчастным, а его муж потерян и расстроен не меньше, так ещё и нервничает за состояние самого любимого человека в своей жизни. — Саш? Слышишь? — Шура несколько раз зовёт омегу, потому что тот перестал отвечать и, кажется, вообще не слышал его слов. — А? — Леонтьев понимает, что снова погрузился во все эти болезненные воспоминания, снова прокрутил перед глазами весь пережитый кошмар на яву. А по щекам незаметно начали стекать солёные слёзы, — Ты что-то говорил? Я задумался. — Мотя передаёт тебе привет, — ласково улыбается Щиголев, гладя кошку по голове свободной рукой. Мотя недоумевающе мяукает. Она ведь привыкла, что у неё два любящих хозяина. Потому её сильно волнует тот факт, что второго нет дома уже на протяжении недели, — Ждёт тебя очень. Скучает. — Моё чудо, — Саша незаметно стирает с лица дорожки от слёз и улыбается, думая о любимой кошке. Без неё даже спать в больнице тоскливо. Он ведь так привык, что по ночам рядом пушистая любимица и оберегающий муж. А теперь приходится спать одному. — Ладно, Саш, отдыхай. Тебе покой нужен и сон, — Щиголев громко вздыхает. Им обоим достаточно тяжело говорить друг с другом. Это временное явление, именно сейчас кажется, что необходимо пережить всю боль и тоску отдельно и независимо друг от друга. Молчаливо и тихо, — Я люблю тебя, очень сильно. — И я тебя люблю, — тихонечко тянет ласковым голосом Саша. На глазах снова начинают дрожать слёзы. Но Леонтьев улыбается, стараясь слишком сильно не плакать и не всхлимывать громко. Просто чтобы не напрягать любимого. Звонок завершается на смазанной ноте, оставляя после себя и пустоту, и в то же время много разных эмоций. А за окном всё сильнее валит снег. Кажется, в сердце Саши тоже зима и сыплется такой же холодный снег, оседая на дне грудной клетки морозным и колючим слоем. Больно думать о том, какие красочные мечты были в голове раньше. Им обоим ведь так хотелось провести новогодние каникулы вместе. С мыслями о будущем ребёнке, о будущем семейном счастье. А теперь Саша вынужден смириться с тем, что Новый год точно придётся встречать в палате, в больнице, в одиночестве, с пустотой внутри и болью утраты. Что он утратил? Он потерял весь свой хрупкий мир из мечты, все планы, то самое счастье, которое строилось в фантазиях на протяжении пары месяцев. Казалось бы, он не успел даже привыкнуть к мысли о родительстве, не успел прочувствовать и окунуться в счастье. Но даже пары месяцев витания в облаках было достаточно, чтобы привязаться к маленькому сгусточку клеток, находящемуся внутри него самого, возложить на этот сгусток все свои надежды и мечты. А теперь там ничего уже нет. Осталась только пустота и непонимание того, что будет дальше. Телефон отправляется на тумбочку, а Саша укутывается в одеяло и поудобние ложится на бок, чтобы хоть немного расслабиться, уснуть и забыться. Он привык много спать в больнице. Больше тут нечем заниматься, в целом. Если не спать, то есть. Если не есть, то думать. А если думать, то плакать и впадать в отчаяние. А этого так не хочется. Хочется делать вид, что ничего не произошло, будто всё в порядке. Не задумываться. — А твой всё скачет вокруг тебя и сюсюкается? — сощурившись, странно язвит сосед по палате — Миша Горшенёв. Саше казалось, что тот спал. А на самом деле Миша просто молча лежал и подслушивал. — А что плохого? — искренне недопонимает Саша. Он лишь выгибает бровь в ответ на такое заявление. Оно звучит крайне неуместно и странно. — Да ничего. Просто ты сырость в палате разводишь с этими разговорами приторными, — этими словами Горшенёв намекает, что Саша слишком часто плачет. Каждый раз, когда созванивается с мужем. Ему, Мише, конечно же непонятно, какие чувства испытывает Леонтьев, потому он считает, что плакать несколько раз в день как-то странно. А Саша считает, что он плачет слишком мало. Если бы он мог себе позволить, то плакал бы без остановки и навзрыд, целыми днями, будто он сам ребёнок. Больно слышать это осуждение со стороны. Он ведь и так старается изо всех сил, чтобы не сломаться морально. — Тебе это мешает? — спокойно со вздохом спрашивает Саша, но потом, когда Миша приподнимается с постели, начинает на него сильно злиться. А злится он потому, что видит огромный живот Горшенёва. Тот совсем скоро родит здорового и крепкого ребёнка. Миша не знает, каково это, потерять плод на довольно ранних сроках беременности. Миша не знает, что значит потерять весь свой мир перед самым праздником. Миша не знает, мать его, ничего о том, как себя сейчас чувствует Саша. Горшенёв счастлив, в целом, насколько это возможно. И какое он право имеет лезть к Саше и поучать? А Леонтьев имеет полное право на вопли и слёзы, имеет право не обращать внимание ни на одно замечание, имеет право посылать всех к чёрту, когда те лезут со своими придирками. Он слишком много утратил. У него слишком сильно болит сердце. И это, вроде как, достаточно веская причина для слез. Хочется закричать или съязвить в ответку. Но Саша лишь сжимает крепко кулаки и, чуть нахмурив брови, отрезает: — Когда ты счастлив, это не значит, что все окружающие должны под тебя подстраиваться. Ты ничего не знаешь, а потому и лезть ко мне не имеешь права, — омега фыркает, а затем укутывается в белое одеяло ещё сильнее, зажмурив глаза. Он не хочет ни видеть, ни слышать возмущения со стороны соседа по палате. Он хочет лишь провалиться в сон на лишний час.

***

— Мальчики! — в палату не очень громко, но очень молниеносно влетает совсем юная медсестра, улыбаясь шире некуда и показывая свои идеально ровные и белые зубки, будто довольный ребенок, которому дали горсть вкуснейших конфет, — Простите, опаздала на десять минут. Таблетки пора принимать. Здесь, в больнице, таблетки приносят в определённый час. Для всех разные, ведь у всех свои болезни, недуги и потребности. Например, Миша пьёт очень слабые успокоительные, много витаминов и ещё что-то для поддержания организма. Он ведь не болен. А лежит тут только чтобы с его будущим ребёнком ничего не стряслось на крайних сроках беременности. Саша же пьёт много всякой гадости, которая должна помочь организму восстановиться после самопроизвольного аборта. В довесок к этому, по утрам Леонтьев получает уколы. Честно говоря, из-за этого обычная больница похожа на психушку: тебя кормят таблетками, пока ты даже не задумываешься об их названиях и действующих веществах, тебя колют тем, о составе чего ты так же не задумываешься. Но это не потому, что от Саши хотят что-то скрыть. Вовсе нет. Ему просто некогда задуматься, что же ему подсовывает молодая медсестра Мария. Он не хочет думать о таблетках. Не хочет думать о своих болях. Голова забита совсем другими мыслями. И их оттуда ничем нельзя вытеснить. — Сашенька, это твои, — Маша улыбается и протягивает Леонтьеву чуть ли не горсть разноцветных таблеточек. Саша, сонный и разомлевший после дневной дрёмы, приподнимается на постели, принимает лекарства, слабо кивает головой и старается улыбнуться в ответ. Маша живая и очень жизнерадостная девушка. Она улыбчивая, легкая, как бабочка, приветливая, частенько смеётся не к месту и никогда не хмурится. Даже когда сталкивается с каким-то негативом в своей работе. На неё, на этот полный любви к миру лучик солнца, часто срываются пациенты. Но она никогда не кричит на них в ответ. Лишь замолкает, хлопает глазами, снова легонько улыбается и пытается осторожно обойти конфликт, найдя компромисс. Машу любят почти все. Даже те, кто изредка ей грубит. Ибо она из всего персонала самая приятная и нежная девушка. И даже в больнице, в месте, где пахнет только болью и лекарствами, она создает частичный уют и комфорт одним своим присутсвием. — Миша, это твои, — Нефёдова отходит от Сашиной кровати и протягивает Мише его лекарства. Порой удивляешься, как она запоминает и не путает, что и кому нужно отдавать. — Спасибо, — тихо буркает Горшенёв себе под нос и принимает таблетки, оставаясь поначалу абсолютно равнодушным. Но уже через несколько секунд его выражение лица меняется на удивлённое, а после и разгневанное. Миша резко поднимает голову и зло смотрит на Машу, стоящую совсем рядом с его кроватью, — Ты опять?! Маша совсем едва вздрагивает от резкого выкрика в её сторону. Она хлопает ресницами и продолжает улыбаться, но уже немного иначе. Грустнее что-ли. Или как-то напуганно. Горшенёв закрывает рот ладонью, а вместе с ним и нос, будто ему резко очень сильно поплохело и начало мутить. Нефёдова заводит обе руки за спину и делает один несмелый шаг назад, но уходить никуда не собирается. Она не бежит. Просто стоит и ждёт. Саша удивлённо хлопает глазами, не до конца понимая происходящее. Он крепко сжимает свои таблетки в кулаке и внимательно смотрит на обоих. Его, честно говоря, тоже напугал внезапный кник со стороны Миши. Потому хочется узнать его причину. — Ты опять облилась этими вонючими духами? Ты издеваешься надо мной?! — Миша вскакивает с кровати, готовый лететь прямо в туалет, чтобы опорожнить желудок. Но перед этим считает необходимым безжалостно наорать на бедную Машу, — Дура что ли, я не понимаю... Неужели так сложно понять, что от твоих духов блевать хочется? Ты на рабочем месте находишься! Ты вообще никакие духи использовать не должна! Маша чуть опускает голову, виновато поджав губы. Она уже один раз выслушала от Миши пассивно-агрессивную тираду о духах. Но просто забыла об этом сегодня, потому и брызнула на себя пару капель. Никого больше во всём отделении не тошнит от этого запаха. Его вообще мало кто замечает. Тот же Саша. Он даже не чувствует ни единой нотки парфюма, пока тщательно не принюхается. А беременный Миша так чувствителен к запахам, что ни секунды не может потерпеть, когда в комнате Маша, а на ней эти духи. Ему сразу хочется начать орать во всю глотку, а потом демонстративно нестись в сторону туалета, чтобы Нефёдовой стало на душе погано и до чертиков стыдно. И ей стыдно. Ей правда жаль, что так вышло. Потому она ничего в ответ не говорит. Понимает, что виновата. Потому только слушает всё со спокойным лицом, опустив голову и принимая всю вину на себя. — Я тебе устрою сладкую жизнь, раз ты такая непонимущая! Я врачу сегодня же пожалуюсь на это. Нет! Я к глав.врачу пойду! Чтоб тебя отсюда выгнали к чертовой матери, раз ты не можешь правила соблюдать! — Миша стоит посреди палаты и машет поднятым указательным пальцем, то и дело тыча на Марию, — Ну это мыслимое дело, так издеваться!.. Чтоб тебя... Саша сонно смотрит на эту сцену и начинает закипать изнутри, ибо крики Миши сильно бьют по барабанным перепонкам. В этот момент хочется сказать: "Ты-то сам правила соблюдаешь? В палатах тихо должно быть. Желательно вообще в пол голоса разговаривать. А ты орёшь, как истеричка..." И Саша бы сказал об этом смело, если бы Горшенёв не вылетел из палаты, как пчелой ужаленный. А Маша осталась стоять на месте. Она как замерла, так и не шелохнулась. Руки остались за спиной. Голова осталась опущенной, как и взгляд светлых глаз в пол. — Маш, — хрипло обращается к ней Саша, а потом несколько раз кашляет, чтобы в горле так сильно не першило, — Ты не обращай внимание, — Леонтьев понимает, что сейчас нужно сказать хоть какие-то слова, чтобы Маша так сильно не нервничала. — Всё нормально, — Нефёдова будто бы отмирает, снова широко улыбается и поворачивается к Саше, — Я прив-выкла, — но как бы Маша не старалась сделать вид, что ей всё равно на эти крики в её сторону, голос её всё ж дрогнул, а на глазах заблестели слёзы, — Как думаешь... меня правда уволят за духи? Я просто... я забыла... — Не думаю, — Саша отрицательно кивает, вставая с кровати, — Миша покричит-покричит и успокоится. Тебе ли не знать, — Леонтьев подходит к медсестре и ласково кладёт руку на её плечо, поглаживая, хотя ему и тяжело стоять на ногах и нет никаких сил на это. — Надеюсь, — Маша стирает слёзы с глаз тыльной стороной лодони, продолжая тянуть свою привычную улыбку, которая теперь не имеет в себе ни грамма искреннего счастья. Лишь искреннее желание таковой казаться. Счастливой. Саша даже не может выдавить из себя такие утешающие слова, как: "Всё будет хорошо!" Просто потому, что сам не хотел бы этих слов слышать никогда в жизни. Он считает, что говорить подобное — унизительно и неуважительно по отношению к человеку, которому требуется поддержка. Когда Саше после выкидыша такую фразу сказала родная мама, он просто сбросил трубку и заплакал. Было слишком больно услышать это после того, как он фактически утратил все свои мечты. Он потерял то, что носил в себе, холил и лелеял, любил и искренне ждал. Потерял ребёнка, которого они с Шурой так давно хотели. А мама, не понимающая всех тонкостей, не знающая, что ещё сказать, просто обесценила все его чувства. И Саша, не получивший в своё время нормальной поддержки, не может точно так же халатно отнестись к слезам бедной Маши. Если Маша потеряет работу, для неё это будет чем-то очень схожим на то, что испытал Саша. Тут нельзя отделаться простой фразой: "Всё будет хорошо!" — да и в целом, в любой другой ситуации, даже более мелочной и незначительной, нельзя разбрасываться подобными словами. — Я поговорю с Мишей. Как-нибудь. Я постараюсь, — Леонтьев вряд ли может сильно повлиять на ситуацию, однако понимает, что Маше станет чуть легче дышать, когда она поймёт, что за неё кто-то вступается. Саша уверен, что за неё, такую солнечную и светлую девочку, вступится не только он, но и всё отделение. Все, о ком она заботится. Маша этого не знает, конечно, но её действительно любят абсолютно все. Потому об увольнении сейчас даже подумать глупо. Подобного не произойдёт, даже если истеричный Миша накатает сотни жалоб.

***

Поздний вечер. За окном снова густо сыплет белый снег, в мелких кристаллах которого отражается свет, из-за чего на улице вроде и темно, а вроде и всё видно. Саша опирается руками на подоконник и смотрит на то, как снежинки летят вниз под небольшим углом из-за сильного ветра. Так мало времени осталось до Нового года. И так мало осталось надежд на новогоднее чудо. Саша, кажется, со всем уже смирился. Он ничего не ждёт, ничего от судьбы не просит, ни о чём не думает. Он просто проживает день за днём, будто так и надо, будто так всё и должно быть. Омеге так гораздо проще. Не думать о том, что могло бы быть. Не тешить и вместе с тем не расстраивать самого себя ложными фантазиями. Смотреть на мир реально, воспринимать всё происходящее так, как оно есть, и принимать. Саше трудно стоять на ногах. Он хочет спать. Он много спит последние дни. Такая огромная усталость и истощённость появились после всего произошедшего. Леонтьеву хочется лежать в постели сутками, не поднимаясь. Ноги странно гудят, а коленки дрожат. У Саши такое чувство, словно он разучился стоять и ходить, вернувшись в тот возраст, когда человек только учится это делать. Так странно. Леонтьев потерял ребёнка и сам будто бы стал ребёнком. Ребёнком, о котором все заботятся, кормят, дают лекарства. Ребенком, который не может толком ходить и не хочет разговаривать. Ребёнком, который всё время хочет плакать и хлюпать носом, раздражая этим окружающих. На белый подоконник падает несколько солёных слезинок. В темноте их почти не видно. И Саша даже не хочет обращать внимание на собственные слёзы. Он просто смотрит на снег, который валит за окошком, тянет руку к стеклу, прикасается к нему кончиками пальцев, ощущая холод. Как много нужно человеку для полного счастья. И в то же время как же ничтожно мало нужно, чтобы это счастье уничтожить. — Сашка, — раздаётся тихое сонное бормотание за спиной. Саша оборачивается и смотрит на Мишу. Тот трёт кулаком глаз, пытаясь освободить себя от оков крепкого сна, — Ты это... прости меня. Ну, за то, что я тебе сегодня утром наговорил. Не обижайся. Саша и не помнит толком, что было утром, потому хмурит брови и тупо опускает глаза в пол, пытаясь вспомнить. Миша неловко переминается с ноги на ногу и кладёт руку на свой округлый живот, сминая в кулаке ткань ночной белой рубашки. Горшенёв, на удивление, почти полностью спокоен. И он, видимо, искренне просит у Саши прощения. — А, ты об этом... забудь. Я не обижаюсь, — Леонтьев безразлично машет рукой в воздухе и снова отворачивается к окну, смотря на то, как хлопья снега начинают биться о стекло при перемене ветра, — Ты бы лучше перед Машкой извинился. Нехорошо получилось. Она так заботится о нас, всю душу вкладывает... — Саша вздыхает. Ему немного страшно говорить такое. Есть чувство, что Миша сейчас снова разозлится за считанные секунды. — Да, наверное... я погорячился. Сам понимаешь, гармоны. Да и заебался бегать блевать от любого запаха. Вот и заистерил, — Миша глубоко вздыхает и чуть хмурится, будто бы у него болит голова. А потом он снова уходит. А Саша остаётся стоять у окна в туалете и внимательно смотреть на снег, будто бы в попытках подсчитать точное количество снежинок. Леонтьев думает о том, как хорошо всё должно сложиться у Миши. Он должен в скором времени родить сына. Поедет домой, к любимому мужу, счастливый и довольный. У него будет замечательная семейная жизнь со всеми её трудностями и счастливыми моментами. Во всяком случае, Саша надеется на то, что именно так всё и будет. Он желает Мише всего самого наилучшего. А сам Саша... Он пролежит в этой больнице всю первую неделю января. А потом Шура заберёт его домой. Одного. Потому что Саша не смог уберечь то самое важное и единственное, что у них было. Леонтьев винит только себя в случившемся. Никого больше не винит. Ни жизнь, ни жестокую судьбу, ни высшие силы. Он всю вину на себя взял. Не доглядел. Не смог правильно выполнить все рекомендации врачей. Неправильно двигался. Неправильно ел. Неправильно дышал. Всё делал неправильно. Не знает, что именно, но что-то точно делал. Именно поэтому так и получилось. Телефон, лежащий на подоконнике, издаёт тихую вибрацию, привлекая к себе внимание. Саша печально склоняет голову и так же печально улыбается, видя на экране такую родную надпись "Муж". — Алло, — Саша шумно выдыхает через нос, плотно прислоняя телефон к уху, — Привет, Шурочка, — омега улыбается, хоть ему и тяжело сейчас это сделать. — Привет, солнце, — ласково бормочет Щиголев, — Я завтра утром к тебе заеду. Покушать привезу. Может, тебе ещё что-нибудь нужно? Ты только скажи, — Шура говорит так, как будто все его слова — это притянутая за уши причина для звонка. На самом деле он просто хотел услышать голос любимого человека. — Не надо ничего, — Саша замедленно моргает, опуская голову и отрицательно кивая, так, будто его супруг может это увидеть, — Просто... побудь со мной подольше завтра, ладно? — он просит с такой интонацией, словно действительно стал ребёнком. Ребёнком, умоляющим родителя побыть рядом, не оставлять его одного, не покидать, не бросать. И Шура, конечно же, не бросит. Он будет рядом столько, сколько сможет. Столько, сколько ему разрешат побыть рядом с Сашей. Завтра утром он его обязательно крепко обнимет, погладит по голове, позволит уткнуться ему в плечо, позволит положить голову на колени, будет успокаивать любимого так долго, как ему того требуется. Саше нужно присутствие его альфы рядом. Ему нужно, чтобы Шура помогал ему справиться со всем. Ему нужно утонуть в объятиях крепких и сильных рук, в которых пахнет безопасностью и надеждой. В объятиях старшего не страшно, совсем. В них можно справиться с любыми трудностями. Потому Шура приезжает почти каждый день. Он привозит всякие мелочи с собой, но самое главное — он остаётся на пол часа, а иногда и на целый час, чтобы подольше поговорить со своим омегой обо всякой чепухе, чтобы подольше побыть рядом, чтобы дать тому вдохнуть родной запах и немного успокоиться. — Шур, слушай, — Леонтьев, после долгих секунд молчания, вдруг оживляется, — Привези мне ту мягкую игрушку. Плюшевого лисёнка. Пожалуйста, — Саша вдруг поймал себя на мысли, что ему нужен чёртов плюшевый лисёнок. Жизненно необходим. Ничего больше не надо. Только детская игрушка, набитая плотно синтепоном. — Конечно, — Щиголев сразу приподнимается с кровати и тянется к тумбочке, на которой сидит тот самый лисёнок. Мужчина берёт его в руки, зачем-то общупывает со всем сторон, смазанно оглаживает и улыбается с долей тоски. Этого лисёнка они купили вместе, пару месяцев назад. Они искренне хотели, чтобы их будущий ребёнок играл с этим рыжим зверьком. Покупка его не была запланированной, от слова совсем. Саши просто бродили по торговому центру и увидели витрину с игрушками. Тогда они только узнали о беременности. В их головах только зарождалость осознание скорого родительства. Потому Леонтьев восторженно и воодушевлённо потащил свою половинку к мягким игрушкам. Кажется, слишком уж рано они приобрели этого лисёнка. Теперь он, можно сказать, беспризорный. И останется таковым на длительное время. Это грустно. Действительно грустно. — Ты точно уверен? — опасливо переспрашивает Шура, едва заметно вздохнув. Ему страшно, что этот лисенок может сделать больно Саше. Страшно, что омега будет только сильнее погружаться в негативные мысли, смотря на плюшевого зверька. Этого очень не хочется. — Уверен, — твердо заявляет Саша в ответ. Он знает, что ему нужен этот лисёнок. Он знает, что сам нужен этому лисёнку. Так им обоим будет не одиноко. Саше в больнице, а лисёнку на краю прикроватной тумбочки, — Привези завтра, обязательно. Очень тебя прошу. Не забудь. — Не забуду. Обещаю, — Щиголев снова оглаживает игрушку своей большой рукой, а потом ставит на место. — Спасибо. За всё, — Саша не хочет уточнять, за что именно благодарить, потому как список огромен, на его перечисление могут уйти лишние пол часа. Шура ведь и без того поймёт обязательно, что его супруг имеет ввиду, — Спокойной ночи. — И тебе спокойной ночи, — хотя ночи в последнее время перестали быть спокойными от слова совсем, Шура всё равно надеется, что хоть когда-то, хоть кому-то из них удастся отдохнуть ночью от всех тягот, погрузившись в беззаботный сон, — Сашенька, — на мгновение Щиголев замолкает, начав по привычке жевать свои губы от волнения и неполного понимания того, что нужно сказать, — Мы со всем справимся. Обязательно. — Я знаю. Я верю, — Саша грустно улыбается и закрывает глаза, чтобы не дать слезам проступить на глазах. Слишком уж сильно щиплет душу. Шура кладёт трубку первым. А потом ставит на утро несколько будильников, чтобы точно проснуться, встать пораньше и поехать в больницу. А Саша молча стоит у окна ещё несколько минут. Но чуть позже уходит спать, искренне надеясь, что со временем боль пройдёт, она отступит и оставит его в покое. Завтра точно будет лучше, чем вчера и сегодня. Завтра будет новый день. И завтра будет болеть уже чуть-чуть меньше. Во всяком случае, должно.