Куда ж я от тебя денусь?

До встречи с Мишкой Горшенёвым Андрей не то что бы не верил в существование родственных душ — он просто об этом не задумывался. И знакомство их произошло совсем не как в романтичном кино — он даже не сразу ощутил заинтересованность. Миша первый с ним заговорил, и был он правда… Необычный что ли какой-то, непохожий на других. И чем больше Андрей узнавал его, тем больше Мишка ему нравился. Эти чувства были как медленно-медленно разгорающийся вулкан. Лава образуется небыстро и выходит постепенно, а потом… Потом уже не спастись от этих чувств. И Миша с Андреем построили свой мир — огромный и сказочно-волшебный, больше, чем реальный, больше, чем вся Вселенная. Андрей начал понимать — да, это и есть оно самое, то родство, кармическое-хуичиское, называйте как хотите, неважно вообще. Их души были связаны, они сами были крепко связаны друг с другом, и эти чувства даже словом «влюбленность» назвать было нельзя. Любовь? Нечто большее. Настолько глубокое… Когда другой, вроде бы посторонний человек, так близок тебе… Что он становится частью тебя. В какой-то степени Андрея пугала сила и полнота собственных чувств, потому что страшно ощущать себя до такой степени уязвимым. Но потом они вместе выходили на сцену — и это был восторг, такой сильный и всепоглощающий, что захлебнуться можно. У Мишки горели глаза, он то широко распахивал рот, сверкая щелью между верхними зубами, то корчил гримасы; он двигался по сцене так, что невозможно было не залипнуть на это действо, он весь отдавался их песням, их миру, их музыке, и смотрел, смотрел и смотрел на Андрея так, как никто никогда не смотрел и не посмотрит. Его прикосновения были горячими, когда он хватал Андрея за руку, когда склонялся близко, чтобы шепнуть что-то ему на ухо. Когда первым поцеловал его после очередной пьянки, а потом распсиховался и попытался сбежать. Но Андрей уже не отпустил. Их отношения можно было назвать как угодно, но они были настолько масштабнее всех этих банальных плотских утех… И всё в целом было настолько хорошо, будто и правда нашлись два человека в большом и жестоком мире, которые были созданы друг для друга. И так точно должно было быть всегда, разве могло быть иначе? Андрей принадлежал Мише, и Миша, наверное, тоже принадлежал Андрею. И для самого Андрея не было ничего правильнее и слаще. Они ввалились в отельный номер — концерты всегда их жутко заводили, и Андрей с трудом дотерпел до гостиницы. Как можно, когда Миша рядом вот такой? Растрепанный, прижимающийся к нему, весь горячий, будто полыхающий от охватившей его страсти, от того, как сильно он хочет близости с Андреем. Но Андрей всё равно всегда был нежен с ним, даже когда казалось, что невозможно совладать с собой, ему не хотелось быстрого секса. Растянуть Мишку медленно, сладко, вылизать его везде, насладиться его всхлипами и стонами. И потом двигаться долго, словив с ним единый какой-то темп, любоваться выражением его лица, шептать ему всякие нежные глупости. Заниматься любовью. Сейчас, после, они лежали в обнимку, Горшок был в его объятиях, теплый и открытый, Андрей тыкался ему в макушку, дышал его запахом, и хотелось, чтобы в легких не было ничего больше, чтобы был только Миша… — Миш, не представляю, как бы я был без тебя… — прошептал Андрей вдруг ту страшную мысль, которая порой так мучила его на задворках сознания… — Да куда ж я от тебя денусь, ё-моё? — услышал он тихое в ответ, улыбнулся и закрыл глаза. Раздался грохот, и Андрей будто вынырнул из глубокого сна. Было темно. И Миши рядом не было. Бывает, когда спишь очень-очень крепко, то спросонья не понимаешь, где ты вообще находишься и что происходит. Андрей же осознал всё довольно быстро. И никогда больше так сильно не хотел уснуть вновь и больше не проснуться. За окном громыхнула петарда — завтра наступит Новый год. Вторая половина кровати была пустой и холодной — они развелись с Агатой и теперь он жил один в съемной квартире. В этом году ему исполнилось пятьдесят лет. Миши не стало десять лет назад. Слёзы как-то сами собой полились — горячие, даже жгучие. Сон был настолько реалистичным, настолько настоящим, казалось, будто Андрей только что держал в руках теплого, живого Горшка, обнимал его, засыпающего в его объятиях… На кончиках пальцев будто даже осталось это тепло, и Андрей повернулся набок, положив руку на прохладную простыню. Слезы текли по его щекам, затекали в нос, во рту становилось солоно, когда он облизывал повлажневшие губы. Сейчас можно, сейчас можно окунуться в эту боль, можно даже плакать навзрыд — никто не услышит, некого стыдиться. Ведь он совсем один. И Андрей плакал, плакал и плакал, понимая, что боль эту ему никогда не выстрадать и не выплакать. Сон был слишком сладкий, слишком теплый, какой-то сказочно безоблачный, далекий от реальности…. В реальности, конечно же, отношения с Горшком не были сказкой. Но Андрей бы не променял их больше ни на что другое в этом мире и во всех остальных мирах, если они существуют. Рыдания в пустой квартире становились всё громче, Андрей всхлипывал и завывал, пока не закружилась голова. Пусть всё это будет неправдой, пусть всё это будет неправдой, пусть, пусть, пусть… — Миша, Миша, Миша, — запричитал он горько. — Миша, Мишка, Мишенька, почему, почему… Он зажмурился крепко, до ярких пятен перед глазами, и вдруг услышал его голос, так близко, совсем-совсем рядом, а потом стало очень светло… Если он умирает — пускай, значит они скоро будут вместе, Миша зовёт его, Миша ждет его… — Андрей! Андрюх!!! Андрей распахнул влажные глаза, постарался проморгаться и увидел перед собой до каждой чёрточки знакомое, любимое и очень обеспокоенное лицо. Взволнованно приоткрытый рот, нахмуренные седые брови. Струящиеся вдоль лица серебристые в свете настольной лампы волосы. За окном снова загрохотал салют. — Достали со своими петардами, ё-моё! Андрей, да что с тобой такое? Я тебя бужу-бужу, ты вдруг как начал плакать и по имени меня звать, я перепугался, что случилось, что тебе приснилось? Миша вцепился в его плечо теплой рукой, и взволнованно дышал — переволновался. — М-миша… — не своим голосом пробормотал Андрей, пододвигаясь к нему, утыкаясь влажным от слез лицом в сильную грудь, в которой ускоренно билось Мишкино сердце. Живое. Миша обнял его, прижимая к себе крепко, начал успокаивающе гладить по спине. — Миша, мне приснилось, что ты умер… десять лет назад… — проговорил Андрей совсем тихо и глухо, всё еще всхлипывая. — Кошмар какой, — тут же отозвался Горшок. — Вот хрен знает, с чего тебе такое снится… Столько лет уже прошло. Напугал ты меня ужасно, Дюх. Ну, ну чего ты? — заворчал он в свойственной себе манере, при этом ласково целуя Андрея в макушку и носом ероша его коротко постриженные волосы. — Петарды эти ебучие ещё, Махношу* напугали… Теперь ищи-свищи его по всей квартире, еще и ты тут устраиваешь… У меня вообще-то сердце тоже не железное, вот как правда возьму да и коньки отброшу… Ну, ну чего ты, я шучу, ну, Дюх! Андрей отодвинулся, выскользнул из объятий и хмуро уставился на него, при этом громко шмыгнув носом. Выглядел он совсем не грозно. — Я тебе дам, коньки отброшу. Это я с такими снами... Скорее раньше и отброшу. — Ещё чего, нееет, Андрюх, мы с тобой уже повязаны, я лично планирую подохнуть с тобой в один день, как Ромео и Джульетта, — Миша заулыбался, и в уголках его глаз появились морщинки, которые Андрей любил больше своей жизни. — Господи, надеюсь сейчас я не сплю, — проговорил Андрей, приподнимаясь и оглядывая комнату. В углу стояла большая пушистая ель, которую они с Мишей на днях долго украшали, успев в процессе пару раз поругаться и очень сладко помириться. На стуле валялась неаккуратно брошенная Михина любимая футболка, а прямо на полу — несколько пар носков. Андрей прилагал усилия для того, чтобы в доме был какой-никакой порядок, а Мишу к этому приучить было невозможно. Над компьютерным столом тускло горел монитор — точно, Андрей же допоздна монтировал новый мультик… Раздался тихий скулёж. — Он, наверное, под кровать забился, малыш, сейчас, — Миша отодвинул одеяло, поднялся с постели и наклонился. — Да, вот он здесь, хороший, напугался, — он поднял на ручки маленького бежевого чихуахуа, который весь мелко дрожал и испуганно смотрел своими глазками-бусинками. Ласково поглаживая его по спинке, Миша бережно уложил пёсика к ним в теплую постель. Андрей же молча осмотрел комнату, молча глядел на Мишу, на Махно, который тут же залез к нему под одеяло и тихонько засопел, а в груди его расползалось тепло — такое сильное, такое всепоглощающее, как та самая лава из вулкана. Это, наверное, было счастье. — Господи, надеюсь я не сплю… — снова побормотал Андрей, когда Миша лег рядом, опять прижимая его к себе, в сильные объятия. — Могу ущипнуть посильнее, хочешь? — спросил Горшок. — Не хочу. Миш, я правда так испугался, сон был такой реалистичный, ты даже не представляешь… — горько отозвался Андрей. — Ну всё, главное, что ты проснулся, Андрюш и всё хорошо, я рядом. Куда я от тебя денусь, в самом деле. Андрей всё-таки разомлел в его объятиях и уснул. На следующий день он проснулся, и Мишка был рядом. Они наконец-то отмечали Новый год вместе, без посторонних и без шумных застолий. И всё у них было — уютные объятия в бликах огоньков от гирлянд, вкусные салаты под виски, очень горячий поцелуй на заснеженной улице, прямо под снегопадом — пока никто не видит. И путешествия были. Поездка на море в Египет, где Мишка умудрился сильно обгореть и вступить в споры с половиной жителей отеля (даже с теми, кто не говорил по-русски). И в Европу они ездили и даже в Америку вместе с уже подросшими дочками. И наконец достроили загородный дом, как они оба давно мечтали. Было много вечеров у камина, походы за грибами по таинственному и прохладному лесу и жаркие ночи на большущей широкой кровати. Были ссоры с криками и обвинениями и были примирения с извинениями и признаниями в вечной любви, бесконечное множество совместных праздников и даже совместные выступления. Было много творчества и вдохновения, которое они черпали друг в друге. Они даже купили еще одну собачку, на этот раз чёрненькую — чтобы Махноше не было одиноко. Была очень счастливая, яркая и наполненная событиями жизнь, выстраданная ими обоими. И Мишка сказал чистую правду — никуда он от Андрея не делся. Конец!