Красивые глаза

У него красивые глаза.

Да, вот так вот в лоб — а что тут поделаешь, если это чистая, ну просто наичистейшая правда? Не скрываться же теперь и застенчиво отнекиваться, густо смущаясь и попутно с этим пытаясь переубедить окружающих в обратном. К слову, ничего из перечисленного — смущение и отрицание — он никогда не испытывал, не делал и даже не пытался. Майки принял все комплименты про внешность как данность — есть и есть, ну круто, прикольно. Интересно. Но глаза у него и правда необыкновенные: голубые-голубые, с белыми бликами-вкраплениями, чуть продолговатыми, остренькими, исходящими из самого зрачка. А ресницы светлые, но длинные-длинные — настолько, что когда он щурится, они собой тень создают, в самую глубь души уходящую, и взгляд сразу таким бархатистым становится, что все замертво падают. А голубизна цвета настолько яркая, настолько невообразимая и неповторимая, что окружающие наверняка слепнут, глядя в неё долго. Видимо, поэтому никто в глаза ему и не смотрит. __ Вы не подумайте — если, конечно, уже подумали — что у его братьев глаза хуже, вовсе нет! Вот у Лео они тоже безумно красивые: синие-синие, немного тёмные, мрачностью отдающие, но нестрашные, без ощущения зловещей угрозы — просто поверх синего неплотным слоем чёрного прошлись, чтобы насыщенность цвета снизить. Они глубокие — аж дышать больно становится, когда давление из них воду в лёгкие закачивает — а глубина такая, в которую с головой нырнуть хочется; прям от души нырнуть; так нырнуть, чтобы застрять в этой толще и просто смотреть, смотреть, смотреть… У Лео раньше — в далёком детстве — глаза тоже голубые были. Не такие яркие, как у младшего брата, но всё же намного светлее, чем сейчас. Они просто потемнели — как-то неожиданно и слишком резко. Майки всё ещё втайне жалеет, что именно тот цвет никогда больше не увидит — потому что чернота с него уже не смоется. Не в этой жизни. _ У Рафа тоже глаза красивые — зелёные такие, яркие, блестящие свободолюбием, любовью к азарту и желанием жить. А как они красочно сверкают при дневном свете, когда вокруг лишь огромное, дышущее ароматами поле! Его глаза словно впитывают в себя окружающую зелень и загораются с новой, бушующей в жилах силой, ярче, мощнее прежнего. Глаза Лео так не умеют — Майки проверял. Ах, сколько раз он, позабыв о проблемах, засматривался на этот драгоценный изумрудный блеск! Заглядывал в этот поразительный омут отёсанного мастером малахита, потухающего во время душевного штиля и вспыхивающего при буре, и замирал, не в силах ответить на брошенное ему оскорбление ни слова. Ничем, вот ничем зелёный не уступает синему. _ С Донни сложнее: у него глаза карие. Да не просто карие, а почти чёрные. Чёрные-чёрные, по-особенному завораживающие, в себя поглощающие и такие знающие, такие умные, что страшно порою становится: а вдруг всё знает? А вдруг всё понял? Такие глаза ведь не могут не прочесть, не понять с первой же секунды, не могут не вывернуть наизнанку даже самую сокрытую в глубине души сущность — Майки эгоистично надеется, что ничего из перечисленного они всё же не умеют. Когда брат улыбается, у него глаза становятся цвета тёмного горького шоколада, только-только отлитого, ещё совсем тёплого. Аж съесть их хочется: вцепиться зубами и съесть. Чтоб целиком и без остатка — даже несмотря на то, что Майки горький не ест, только молочный. Наверное, это было бы слишком жестоко по отношению к брату — съедать его глаза — но ладно, он ведь понарошку. Он лишь шутит. Но при всём при этом самые красивые глаза всё ещё у него. Это не он придумал — это ему так сказали. Как-то единогласно и на удивление спокойно, без ехидства: красивые и точка. Майки не спорит — раз братья решили, то пусть так и будет. Они ведь действительно красивые: такие голубые-голубые, необъяснимо яркие и солнечные, что действительно ослепнуть можно. Вот у Лео с Донни они тёмные, у Рафа порою горят — но иначе; так, что совсем не сравнятся с блеском двух огромных топазов. Больших, необыкновенно больших и ярких, ярких, ярких… Ему поэтому в глаза не смотрят — потому что уж больно слепит их яркость. А эта яркость — она будто от души идёт, и вся светится, пылает, горит, мечется, пытается, упрямо старается выйти из оковы глазниц, а всё не получается; не получается, никак не получается. Но свет не затухает — у него нет такого режима. Он может становиться лишь ярче. __ Однажды Лео — после какого-то дельца, которое знатно потрепало нервы всем четверым — сказал в шутку (очень милую и добрую, на самом-то деле) что тот человек (неприятный, до мерзкого неприятный тип!) не бросился на Майки с кулаками только лишь из-за глаз — мол, побоялся, что вся тьма и злость внутри него просто разорвётся и самоуничтожится, едва Майки своими глазами ему в душу заглянет. И эта шутка отчего-то вдруг стала такой… Правдивой. Потому что глаза у него действительно светлые-светлые. Никто, конечно, не проверял, но они почти наверняка умеют в темноте включаться, словно фонарики. Такие маленькие личные фонарики. Маленькие голубые личные фонарики… Видимо, ему из-за этого в глаза не смотрят. Вдруг прожекторы включатся, и все резко ослепнут — как-то не смешно будет. _ А ещё у него глаза чистые — это уже Раф заявил. Он, правда, сказал это в каком-то не очень радостном ключе: они всей семьёй играли в гляделки — в финале остались он да Майки — и Раф, в какой-то момент психанув, всё же сдался, пробубнив что-то про то, что у брата глаза слишком «чистые», будто стеклянные, и что в них из-за этого смотреть противно. Что может быть противного в чистых глазах, Майки так и не понял. Отец ведь всегда говорил, что они — отражение души; значит, раз глаза чисты, то и душа чиста. А чистая душа — это хорошо. Разве нет? Но вообще в стекло смотреть опасно: вдруг лопнет. И ослепнешь. Теперь понятно, почему братья боятся на него смотреть. _ Ах, да, глаза у него ещё и добрые. И грустные, и хитрые, и виноватые — и много-много других слов, которые все его эмоции описывают. У него глаза чувственные, они скрывать не умеют — Донни каждый раз с этого не то смеётся, не то злится. Это от «чистоты» отличается: хотя бы тем, что чистота — про стекло, а чувства, ну… Про честность, наверное. Братья поэтому на него и не смотрят, потому что он честный. А они — нет. А они, отчего-то, врут. Даже когда говорят, что у него глаза самые красивые. На красоту принято смотреть — а не отворачиваться, будто её нет. Не отводить взгляд, смотря мимо. Не опускать глаза, будто провинился. Не избегать. Не игнорировать. Не пренебрегать. Не пренебрегать. Не… __ Даже странно, что у таких внутренне ужасных людей, как они, могут быть прекрасные черты. Глаза. Ему говорят — новые лица, которые от старых ничем и не отличаются — что из всех четверых он получился самый красивый. «Получился»? А кто лепил, если не секрет? Дайте его номер, Майки попросит разлепить его обратно. Ему говорят, что у него красивые веснушки (он вообще никогда не хотел их иметь), красивые щёчки (ладно?), даже ноги с руками красивые. Стройные. Глаза — вне конкуренции. Так почему тогда они не смотрят? Не только в глаза — вообще не смотрят. Для чего тогда говорят, что он красивый? Откуда они знают, что он красивый? Они ведь не смотрят. Они не видят. Они не замечают. Они… Зачем они говорят, что он красивый? Он ведь и сам это прекрасно знает. Он и сам это знает. И вообще, он ведь не только красивый, он ещё… (Ах, Господи, какие же глаза!) Он ведь вполне себе… (Но что за цвет, что за цвет!) А ещё он может… (Два сапфира… Да какой там сапфир — турмалин параиба!) Он… (Прелесть!) Он… (Сама чистота и невинность!) Он (Мне в глаза тебе страшно смотреть… Утону в них, боже, точно утону…) Он (Какие-то они… неестественные. Как у куколки.) Он (А глаза-то какие бойкие, какие живые, прям цветущие жизнью!) Он (Убьёшь ведь кого-нибудь своими глазами, закрой их лучше.) Он (Чем-то напоминают ликёр «Блю Кюрасао», когда его в бокал перельёшь… Интересно.) У Него Красивые Глаза Глаза. Не душа. Глаза. Глаза

И больше ничего?

И больше Ничего. _______ Он лежит на больничной койке — вокруг и тихо, и темно. Идеальная атмосферка. Ноги больше не подкашиваются в судороге — руки как не дрожали, так и не дрожат. Ему не больно и не страшно. Ему не стыдно. Душа запятнана — и чёрт с ней. Обойдётся. Отмоется. Где-нибудь там, без посторонних — она вполне себе самостоятельная. Ведь его душу больше никто не увидит. Её и до этого, в общем-то, никто не видел. И то, что все называли стекло ограненным алмазом, лишь подтверждает этот факт. Он наконец дал шанс другим смотреть на него без опаски ослепнуть. Потому что теперь все точно увидели вместо турмалина осколок стеклянной бутылки. Он уверен, он чувствует, что на него смотрят прямо сейчас. Он по-прежнему самый красивый. А в комнате уже не тихо — но по-прежнему темно. Теперь-то братья могут смотреть спокойно. Теперь-то они не ослепнут, если взглянут на него лишний раз. Ведь смотреть уже не во что. Да и не на что. Ведь стекло — сапфир — уже лопнуло без их ведома.

И чаша осталась без своего лучшего украшения.