Пока горит палочка благовония

      Он морщится, когда яркий, очень яркий свет невежественно касается его заспанных глаз. Он хмурится, когда его прохладной кожи, покрытой скользкой влажной оболочкой, касаются незнакомые ему сухие руки, крепко, чуть ли не до боли обхватывая его собственные. Его вытягивают из, как он уже успел предположить за бесконечно томящееся ожидание и тысячи снов, яйца, и он, всё ещё в невозможности открыть глаза, лишь чувствует, как кончики его пальцев ног скользят по холодной поверхности, пока сильные руки против воли несут куда-то его обмякшее тело, параллельно накидывая на него непонятную ткань.       Всё внутри него резонирует с открывшимся миром, который вновь решил поприветствовать его. Он вдруг понимает, что несомненно находится в Чешуйчатом ущелье. Только вот почему его заостренных ушей без разрешения касается холодный ветер? Почему он не слышит шепот слуг? И по какой причине стены большого помещения, где всегда находилось специально подготовленное яйцо для старейшины, не отражают стук каблуков? Почему его перерождение, судя по всему, происходит среди яиц других видьядхар?       Может он больше не Верховный старейшина? Наконец-то.       Он слышит, даже чувствует, как тяжело открываются массивные двери.       — Приветствуем Вас, Верховный старейшина.       Становится темнее и он может открыть глаза. Первое, что открывается его взору, это то, как ему кланяются другие видьядхара. Ему почему-то тут же хочется вернуться обратно и ничего больше не видеть.       — Покои готовы? — старается неслышно уточнить один из его сопровождающих, крепко удерживая руку своего господина.       — Всё готово, — отвечает нежный женский голос и делает по звукам пару шагов назад.       Они молча поднимаются по витиеватой лестнице, ступени которой холодны, как самый настоящий лед.       — Верховному старейшине требуется покой, — с такими словами его сажают на мягкую кровать, оставляя в малоосвещенной комнате, и ключ, прощаясь, проворачивается в двери несколько раз.       Он поднимается и его губы недовольно дергаются от осознания, насколько стали слабы и тонки его когда-то крепкие ноги. Он поправляет длинную неудобную накидку, пропитавшуюся оболочкой яйца, а потому нисколько более не скрывающую под ней его оголенное исхудавшее тело.       Больше окно открыто, неприятно обдувает холодом лицо, уводя влажные волосы в еще больший хаотичный пляс. Он смотрит бирюзовыми глазами на серое небо, в его памяти до сих пор ярко сияющее. Голова болит.       Вид на Чешуйчатое ущелье захватывает дух путешественникам и заинтересованным туристам, однако ему, не являющимся ни теми, ни другими, эта картина приносит боль и разочарование. И крики. Непонятные страшные звуки прошлого.       Их — тех, кто прислуживал ему или только делал вид — слова всегда были лишены смысла и правды. В покое его не оставляют, а наоборот даже: приходят совсем скоро, смотрят с таким презрением и недоверчивостью, что хочется то ли туго завязать их глаза повязкой, то ли просто их вырвать — он ещё до конца не решил, какое чувство ему ближе.       — Верховный старейшина, мы так рады Вашему возвращению, — зашедшие пять человек кланяются ему, пока на их хитрых лицах нет ни намека на уважение, почитание и гордость, — Скажите, как нам к Вам обращаться?       Как ко мне обращаться?       Он бы с удовольствием убрал бы у них подобную опцию.       — Верховный старейшина, Пожиратель Луны Дань Фэн, — привычно отчеканивает он.       Присутствующие нервно переглядываются, пока назвавший свое титул и имя непонимающе смотрит на них.       — Пусть зайдет, — короткий приказ и в комнату входит пожилой мужчина, пока остальные спешно удаляются, скрываясь из-под уставшего взора их вернувшегося господина.       Дань Фэн сразу понимает, что намерения у того, кто вошел, далеко не добрые. Какой честный человек будет подслушивать за дверью?       — Приветствую Вас, Верховный старейшина, — улыбается, — Как Ваше самочувствие? Как Ваша память?       — Благодарю, всё так, как и должно быть.       С непривычки у него побаливает спина, так долго он не держал ее прямой.       — Вы попросили обращаться к Вам Дань Фэн, верно?       — Верховный старейшина Дань Фэн.       — Итак, Верховный старейшина Дань Фэн, можете считать, что я Ваш личный врач. Что Вы можете мне рассказать? Что последнее Вы помните?       Дань Фэн пристально всматривается в лицо человека напротив, пусть сделать это и сложновато из-за их разницы в росте. Пожилой мужчина терпеливо ждет, но ручкой постукивает нервно.       Дань Фэн не просто так является Верховным старейшиной, он сразу понимает, что упускает что-то важное: ущелье не в том состоянии, в котором он его видел в своих воспоминаниях последний раз, в поведении людей и видьядхара что-то несомненно изменилось, как и изменились лица «ученых», приставленных к нему, стоило ему назвать себя.       Он смотрит прямо на мужчину, чтобы не выдать себя ничем, пока в его уши вливаются ручейки неприятных для него звуков: пронзающие воздух и тела оружия, звон цепей, глухие шаги.       — Приговаривается к перерождению, — звучит дрожащий низкий голос его некогда друга.       — Верховный старейшина? — невежественно торопят его, низко прикрываясь волнением и заботой.       — Всё идет так, как должно. Я только очнулся и воспоминаниям нужно время, чтобы успокоить хаос и мирно улечься. Однако, — он вздыхает и поворачивает голову к окну, плавно укладывая ладонь на подоконник, — Я помню, что мой предок совершил непростительный грех, — такая же наглая ложь, подходящая уровню его собеседника, — Подобное более не повторится. Я не вспомнил еще его имени, но защищать чистую кровь видьядхара — мой судьбой преподнесенный долг. Один из моих предков предал нас, поставив жизни своей расы, преемников и, получается, мою собственную под угрозу, и, насколько я способен судить сейчас, уже понес за это наказание. Справедливость восстановлена, а Верховный старейшина возродился. Всё остальное осталось в далеком прошлом.       Его так называемый врач, все это время щурящийся, вдруг опускает плечи и расслабляется.       — Отлично. Просто отлично! А над имечком вы еще подумайте, хотя, — он, довольный, обрывает свою мысль. — Ах да, кстати. Госпожа Байлу еще в процессе перерождения, поэтому не беспокойтесь о ней. Что ж, в таком случае вы можете пока выпить чаю, прогуляться по собственным землям и переодеться в конце концов. Не буду более беспокоить Вас.       Поменять имя… Поменяй с кем-нибудь более полезным свое жалкое существование.       Старейшина коротко кивает, прощаясь с нарушителем его внутреннего покоя, и открывает шкаф, начиная методично перебирать одежду.       Выбор большой. Его взгляд первым делом падает на стоящее вдоль всего шкафа копье. Дань Фэн подносит к нему руку и слышит шепот волн, касается заостренного кончика и слышит отдающий вдалеке лязг.       — Пронзающий облака… — хрипло шепчет он с горечью на кончике языка.       Предыдущий старейшина оставил его себе. Удивительно.       От подобной находки его взгляд приоткрывается, Дань Фэн начинает копаться в вещах с интересом, но всё с той же присущей ему грацией.       В глубине полки его рук касается что-то жесткое и холодное. Видьядхара незамедлительно вытаскивает их.       —Наручи, — глаза распахиваются еще сильнее, он аккуратно проводит по ним пальцами.       Разве такое возможно? Дань Фэн прекрасно помнил, что когда он родился, то ему не досталось ничего от прошлого старейшины, кроме знаний и слуг. У каждой личной вещи всегда был срок годности, истекающий вместе с увядающей жизнью видьядхара. На то эти вещи и были личными.       Сколько поколений прошло после него? И что еще важно, почему он переродился вновь, но без воспоминаний предшественника? Эти глупцы-советники попытались что-то сделать. Несомненно.       Спустя пятнадцать минут Дань Фэн подзывает к себе помощницу, которая помогает ему привести себя в презентабельный достойный вид.       — И эти наручи тоже, — острый подбородок кивает в сторону старых вещиц.       — Верховный старейшина, Вы уверены? Вам не предстоит бой да и они неудобные.       — Откуда тебе знать, какие у меня планы?       Грубость видьядхара приводит девушку в чувства. Дань Фэну каждый раз жаль, что это, похоже, единственный рабочий метод. Настолько действенный, что заставляет его каждый раз прибегать к нему.       Для него нет доверия в этом мире. Точно не пока он…       — Верховный старейшина отправился на прогулку, — в сотый раз устало, но с неловкой улыбкой на лице оповещает девушка всех желающих встретиться с новым господином.

***

      Дань Фэн прогуливался по Лофу. Сначала у него было желание почувствовать прежний, уже забытый запах улиц, но вместо этого он раз за разом вдыхал аромат незнакомых ему вкусностей. Казалось, даже деревья ощущались по-другому. да и улицы были слишком шумными, не такими, совсем не такими, какими он видел их последний раз. Всё это убедило его в том, что с момента его смерти прошло очень много времени, за которое Лофу успело развиться. Его помощница поверхностно погрузила его в курс дела, рассказав о Байлу и ее силах, о нынешнем мире и немного о том, как его прошлое воплощение иногда возвращалось на Лофу, чтобы помочь, но только когда он был необходим.       Единственное, что тревожило его теперь, так это то, что за такое количество времени почти ничего не изменилось у видьядхар. Похоже, что на его роду и правда наложено какое-то проклятие, запрещающее им эволюционировать.       Верховный старейшина возвращался к себе и его ноги уже шли по мягкому песку, к которому монотонно прибивались волны, когда сзади послышался низкий строгий голос:       — Не спеши, Дань Хэн.       Дань Фэн тут же оборачивается и в следующую секунду мимо его щеки пролетает темный меч, врезаясь прямо в небольшую скалу.       Глаза расширяются при виде мужчины, но лишь на секунду.       — Инсин, это ты?       — О, вспомнил мое имя? — посмеивается, но в глазах ни намека на радость. — Это всё в прошлом, Дань Хэн, от этого остался только Блэйд. Я пришел, чтобы, — пауза, за которую он успевает вернуть себе меч и снова нанести удар, который видьядхара блокирует мгновенно появившимся копьем.       — Прекрати, — Дань Фэн делает шаг назад, убирая оружие за спину.       — Ха, — мужчина выдыхает, — Все еще пользуешься этим оружием? То есть всем говоришь оставить прошлое в прошлом, а сам…       Он собирается снова замахнуться, как его глаза, до этого полные злости, проясняются. Блэйд видит перед собой его… Но не Дань Хэна. У Дань Хэна глаза открыты этому миру, лицо моложе, волосы такие короткие, что почти не видно, как ветер трепет их, голос нежнее и сущность свою прячет.       Новый старейшина? Нет.       Дань Фэн всегда смотрел так, как никто никогда не смотрел.       Он знал это. Знал, потому что был таким же упрямым и заносчивым. Они были как два пламени, отражающие друг друга, переплетающиеся, что горят, но никак не могут сгореть дотла.       — Так значит ты вернулся, — растянуто произносит мечник.       — Не по своей воле, — эти слова для Блэйда как куски стекла, с силой прокручивающиеся в его плоти.       — Так даже лучше. Ты должен заплатить за Байхэн.       — Заплатить? У нас вышло спасти её.       — Потерять тело, память, всю себя. Это ты героически называешь спасением?       Блэйд резко вонзает оружие в песок.       — Все видьядхара живут так.       — И что с того, что они так живут? — он повышает голос, полный не выплескавшейся злобы, — Жизнь… Ты был повернут на этом. На идеи изменить чужие жизни. Признай, что всё полетело к чертям! У тебя ничего не вышло, Верховный старейшина. Ты не всесилен.       — Я и не заявлял себя всесильным, — элегантные пальцы сжимаются на копье. — Я хотел…       — Хотел изменить саму природу видьядхар. В итоге получилось поломать жизни, ты доволен? Доволен тем, что случилось с Байхэн?! Тем, что стало со мной?!       Тучи над ними тоже ссорятся — раздается гром. Глаза Блэйда снова неестественно краснеют. Отголоски мары шепчут в его голове страшные вещи, заставляя взять в руку оружие и броситься на старейшину. Дань Фэн отпрыгивает назад, перемещаясь по камням, и вновь блокирует удары копьем, сам стараясь не нападать. Он еще слишком слаб, чтобы противостоять.       Через непродолжительное время мечник останавливается, хватаясь за голову и сжимая пальцами волосы, цвет которых всё ещё непривычен Дань Фэну. Его тело пошатывается, словно борется с самим собой, сомневается.       — Нет, я не доволен. Наша проблема в том, что мы не умеем отпускать то, что должно оставить нас, — холодно отвечает видьядхара, — Ты до сих пор следуешь за мной, чтобы поквитаться, сколько столетий прошло?       — А ты всё ещё носишь копье и наручи. В любом своем воплощении.       Дань Фэн проводит пальцами по прохладным наручам, переводя взгляд на руки мужчины и замечая знакомый ему предмет доспехов.       — Как и ты, — старейшина опускает руки. — Инсин, это копье ты сделал для меня. В благодарность я ношу его с собой.       — В благодарность? — очередной смешок. — Я не Инсин. Забудь об этом.       — А кто ты? Моя смерть? — Дань Фэн вновь опускается на песок. — Я могу помочь тебе, но мне потребуется время. К сожалению я больше не обладаю силами исцеления, но…       — Это бесполезно. Госпожа Байлу пыталась. Тебе о ней уже рассказали?       — Да. Я в любом случае собираюсь вернуть себе утерянную часть силы.       — Предлагаешь мне снова стать твоим экспериментом? Ты совсем полетел с катушек, старейшина? — Дань Фэн опускает глаза на чужой оскал. — Ты сумасшедший. Мы оба такими были. Ими и остались. Закончим с этим, пока не уничтожили этот мир.       — Когда меня заковали… Я думал, что тогда ты умер, но ошибся. Блэйд — это не то, что осталось от тебя, — объясняет видьядхара, — Блэйд — это Мара. А всё остальное — Инсин. Позволь мне помочь тебе в последний раз.       — Знаешь поговорку про грабли? Твой случай, — мужчина поднимает свой меч, надвигаясь на свою цель. — Ты неизвестно как вернулся в этот мир. Это значит лишь то, что сами Небеса хотят, чтобы ты понес наказание, великий старейшина. Прими же свою учесть.       Его глаза ярко горят. Скрежет их оружий проезжается по ушам, заставляя хмуриться. Блэйд силен, а его навыкам можно позавидовать. За столько лет неудивительно. Дань Фэн наносит удар и в это же мгновение чувствует, слышит и видит, как копье вылетает из его рук, а холодный острый конец меча касается его горла. Слышится гром. Бирюзовые глаза пронзают Блэйда, как его оружие вот-вот собирается пронзить его кожу.       — Стоило сразу отказаться от твоих невозможных идей и не поддерживать тебя в этом, — жалеет мужчина, — Но я не мог.       — Дело ведь не только в Байхэн, — спокойно произносит старейшина. — Я хотел помочь своему народу, — вдох. — И хотел помочь нам.       Блэйд делает шаг к нему. Создается ощущение, что все его тело окружено огненной аурой. Коснешься — и его языки заберут тебя с собой в пучину боли и страданий.       — «Помочь нам», — рука мечника ложится на чужую шею.       Дань Фэн не отводит взгляд, Блэйд чувствует, как старейшина сглатывает, и, стоит коснуться наручей, как их учащенные от драки — и не только — сердцебиения распространяются по всему телу. Звук упавшего меча утопает в песке, сохраняя их новый секрет, так похожий на старый.       Блэйд разворачивает Дань Фэна и припечатывает грудью к ближайшей скале. Видьядхара отводит лицо, но это не спасает от боли. Сильные руки сжимают сзади его собственные, не давая вырваться. Или только делая вид.       — Ты хотел, чтобы видьядхара могли размножаться, как и другие виды, я правильно помню? — Блэйд проводит рукой по гладким, очень гладким темным волосам и берет Дань Фэна за подбородок, слегка разворачивая к себе.       Его сухие губы впечатываются в чужие, зубы оставляют раны, пока его грудь вжимается в спину. Дань Фэн не делает ничего, хотя мог, конечно мог. Блэйд улыбается почти дико, отпускает его и хватается руками за бедра, припечатывая уже к себе. Пальцы сжимают с ощутимой болью и тогда видьядхара совершает ошибку — стонет в чужие губы, прикрывая глаза. Голова Блэйда затуманивается окончательно.       — Покажи мне. Ты же хотел, чтобы видьядхары могли размножаться. Так покажи же, старейшина!       Вновь раздается гром. Пара капель падает на лицо видьядхары, ветер играется с его волосами.       Раздается гром. Пара капель падает на подоконник, ветер играется со светлым тюлем — самой легкой для него добычей. Дань Фэн лежит на белых шелковых простынях, сжимая их сильнее, чем любое оружие, которое он держал прежде. Ему так жарко, но окна уже открыты нараспашку и ничем не могут помочь ему. Инсин нависает над ним, оглаживая оголенные плечи длинными, уже начинающими седеть волосами, и вбивает в постель, несмотря на то, что видьядхара уже и так всем своим видом показывает, что готов остаться на ней навсегда.       — Ты хотел, чтобы видьядхара могли размножаться, — нежный голос контрастирует с совершаемыми действиями, — Покажи мне это, дорогой Дань Фэн.       — Инсин, — стонет старейшина, стараясь быть тихим, чтобы никто не посмел их услышать.       У них был простой договор: они могут встречаться в его покоях лишь до тех пор, пока горит палочка благовония. Ни больше, ни меньше. Для их же блага, пусть этого и было катастрофически, иногда до боли мало.       Дань Фэну было это нужно. Быть старейшиной — тяжелый труд, влекущий за собой множество ограничений. Он ощущал себя на острове одиночества, где были слуги, но ни одной близкой души, а лишь обязанности и ответственность, которые даже не он сам решил на себя возложить. Кто виноват в том, что ему было предначертано стать Верховным старейшиной? Да никто. Как никто и не был виноват в том, что ему было суждено ощутить чувство любви со смертным. Тогда он понял, почему никто из советников не любил отправлять видьядхар за пределы из собственного удобного мирка — никому не нужны страдания, слезы и боль.       Проблема была в том, что и проблемы никакой не было. Дань Фэн просто любил. И его просто любили в ответ.       — Я не слышу, — подначивает мужчина, улыбается и аккуратно кусает за ухо, вбиваясь еще глубже.       — Инсин, — еще один стон в спальне, что бережно таит их секрет уже много лет, но не обещает не разболтать.       — Инсин, — стонет Дань Фэн, безнадежно стараясь взять себя в руки, пока чужие жадно берут его. — Прекрати это, нас могут увидеть, — его шепот то и дело срывается.       — Разве ты не хочешь показать пример своему роду, старейшина? Или тебя не устраивает твой избранник?       Он не издевается. Дань Фэн это знает. Знает, что Блэйд только делает вид. Заносчивый идиот. Знает, потому что Инсин всегда был таким. Правда теперь к этому подмешалась еще и Мара. Но он сильнее её. Дань Фэн это знает, потому что он такой же. Два пламени.       — Может быть планировал, что это будет кто-то другой? — Блэйд шепчет в шею привычную ревность, кусает и вжимает тело сильнее в скалу, пока видьядхара под ним тяжело дышит. — Извини, но выбора у тебя нет. Докажи, иначе твои идеи ничего не стоят.       Инсин всегда поддерживал его. Сомневался, не соглашался, подначивал при друзьях, но всегда стоял на его стороне, потому что верил. Верил больше не в сами идеи, а в самого Дань Фэна. И эта поддержка тогда по-настоящему согревала сердце.       Мара — чудовище, но за свои года ему удалось много узнать о ней. Всё-таки он не просто так носил титул Верховного старейшины, носителя наследия Лазурного дракона, Пожирателя Луны. Потому Дань Фэн отличал приступы проклятия и реальные слова Блэйда. Конечно он не мог быть уверен в том, что прав до конца, но напряжение в чужом паху было достаточным доказательством, чтобы понимать, что убивать его никто не хочет.       — Самовлюбленный кретин, — шипит мужчина и слепо хватается за шею Блэйда, второй рукой опираясь о прохладную скалу. — Только попробуй раздеть меня здесь.       — Это необязательно, — посмеивается мужчина и прижимается к заднице Дань Фэна, обхватывая его тело руками.       Глаза видьядхара расширяются. Его любовник в прошлом всегда был идейным человеком, но он не хотел верить в то, что столетия их разлуки настолько его испортили. Однако реальность часто не совпадает с ожиданиями, поэтому Блэйд, ведомый сумасбродом старых и новых чувств, эмоций, запутанных ощущений, начал тереться о него, а рукой пролез между ног Дань Фэна и, найдя очевидно выпирающее место, сжал так, что у старейшины с непривычки чуть не посыпались звезды из глаз. Дань Фэн запрокинул голову, не сдерживая стон. Совсем недавно возродившись, воспоминания в его голове не давали ему покоя. Когда-то он не умел стонать. С детства его обучали манерам, правильному поведению, чистой речи, высекали, как камень, сдержанные черты в его характере, латали под то, каким видели старейшину, под чей-то идеальный образ. Не сказать, что Дань Фэн был противоположностью — холодность была ему присуща, но кто знал, каким бы он вырос, если оказался бы в совершенно ином окружении. Видьядхара был настолько сдержанным и непоколебимым, что, оказавшись в одной постели с разгоряченным и эмоциональным Инсином, он не мог издать ни единого звука.       — Тебе не нравится? — грустно спрашивал его первый и единственный возлюбленный. — Неприятно? Ты не хочешь?       Как же он хотел. Конечно хотел, ведь этого у него никогда не было.       — Я не умею… Я не могу просто взять и… Ах, — короткий выдох как следствие чужих приятных касаний.       — Начнем с малого, — успокаивал его тогда Инсин, нежно целуя в губы. — Я научу тебя.       — Хорошо. Только не забывай следить за палочкой.       Дань Фэну было очень жарко. Одежда неудобно сжимала, Блэйд не давал нормально вдохнуть, терзая его губы и шею. Его рога светились от переизбытка ощущений, он не был готов к таким событиям почти сразу после своего возвращения в этот мир. Невозможность прикоснуться кожа к коже делала только хуже. Если когда-то старейшина стеснялся оголяться перед ним, то сейчас мечтал об этом, как ни о чем другом. Напряжение в собственных одеждах подходила к своему пику, гром над их головами предупреждал о том, что делать это всё здесь — до крайности неприлично, но Блэйд тяжело дышал и это было так приятно слышать.       Пара резких движений и мужчина над ним стонет, вжимаясь все сильнее и сильнее и на автомате продолжая хаотичные движения, пока его рука сжимает видьядхару. В какой-то момент ноги Дань Фэна содрогаются, он стонет и упирается головой в скалу — ближайшую поверхность, пока лоб Блэйда упирается в его спину. Он всё ещё крепко держит его и тяжело дышит. Голова старейшины кружится, а в глазах темнеет. Ему давно не было так хорошо, но он должен вести себя подобающе, особенно остро эта мысль появляется, когда он чувствует, как влажно стало между ног.       Его хватает только на слабое «избалованный наглец».       Блэйд какое-то время молчит, поглаживает наручи, ясно чувствуя ощущения видьядхары. Все-таки они пользовались ими не только для отслеживания местоположения.       — Дань Фэн, — зовет вдруг он спокойным голосом. — Дань Фэн, это же ты?       — Я, — он наконец разворачивается, чувствуя, что хватка чужих рук ослабла, и опирается спиной о скалу, сдерживаясь изо всех оставшихся сил, чтобы не съехать по ней прямо в песок.       Его глаза падают на чужое мокрое пятно в интимном месте, заставляя отчего-то смутиться.       — Прости меня, — Инсин падает на колени. — Я говорю это, пока могу. Уходи, пока мое сознание окончательно не исчезло.       — Еще чего, — видьядхара хлопает Блэйда по руке, заставляя того подняться, и его бирюзовый взгляд, как морской бриз, успокаивает, — Сотворил такое и теперь сбегаешь от ответственности?       Блэйд улыбается уголком губ.       — Я приму твою помощь, но держи оружие наготове. До сих пор никто не сумел меня вылечить.       Дань Фэн тоже был наглым и потому был уверен, что он будет первым, кто сможет. Правда для начала ему нужно было каким-то образом добраться до своих покоев и суметь ускользнуть от ненужных оправданий своего неподобающего вида.