Юные, глупые. Просто дети.

Мы оба юные. Молодые и глупые подростки, думающие, что им может быть подвластен мир. Думающие, что всем доступна бескорыстная доброта. Сочуствие. Милосердие. Убежденные, что светлая и чистая любовь есть. – Эй, - зову его и с каким-то замиранием сердца, нет, я буквально весь застываю на пару мгновений, наблюдая, как он оборачивается ко мне и растягивает тонкие губы в улыбку. А на щеках ямочки. Это не так. – Ну, чего? - именно сейчас у меня есть возможность получше рассмотреть его глаза; заходящее солнце на такой высоте особенно ярко и красиво. Его зелёные очки отбрасывают на его же лице темные тени, но так ещё лучше видна зелень глаз и длинные, пушистые ресницы. А в зрачках играют чертята. Вот же бес. Мы все ошибаемся. – Нет, ничего, - нравится отвлекать его от созерцания заката; ага, он любит. А ещё он любит, когда я помню про все эти его заморочки. Любит, когда я смотрю на него. Но ни в чем этом он никогда не признается, нет, - Просто люблю тебя. А действительно ли люблю? Любил ли я когда-нибудь? Я не раз задумывался над этим: откуда Нам вообще знать, что такое любовь? Мы всего лишь клоны - мы просто слегка видоизмененные копии одного человека, которым внушили определенные черты характера, присущие эмоции... Откуда у нас чувства? Я всегда думал, что у нас их нет. В карточном мире, видимо, чтобы не сойти с ума, все чувства и эмоции отключаются. Не знаю, замечали ли это другие, но в том месте ничего не чувствуется. Буквально. Мы словно действуем на автомате, по заранее выученной инструкции. Словно нам это внедрили ещё до нашего появления. Запрограммировали нас так. Так как тогда мы можем быть способны испытывать любовь - высокое человеческое чувство, если мы не люди даже? Нет. Никак. Но если я ошибаюсь? Я ведь, как и наш создатель, всего лишь подросток. Все мы ещё дети. Глупые дети. Если мы всё-таки останемся здесь, то оба вырастем. Это сейчас мы думаем, что любим. А в будущем, если оно будет, конечно, у нас окажется семья и толпа сопливых детишек(я бы не хотел, чтобы это случилось, Пятый). Я не могу быть уверен, что даже эти мои мысли мне никто не внушил, пока я читал в прострации в карточном мире. В конце концов, мы всего лишь марионетки в руках неумелого кукловода-школьника. – Оу. Я тоже тебя люблю. Пятый знает обо всех моих мыслях. Он тоже так думает. Мы ведь, всё-таки, одной масти, хах. Поэтому он прекрасно осознает, что мы не любим друг друга. Это что-то другое. Может мы, несмышленные, лишь выдумали себе, будто созданы по подобию человека, а значит и любовь нам присуща. И играем теперь роли, нам не предназначенные. А может у меня просто период такой. Подростковый. Врать, что у меня депрессия, не собираюсь - так только совсем отбитые делают, не буду их фишку красть. Моя индивидуальная фишка, изюминка - очень много думать. И пугать этим Феликса. Или Ромео. Или Куромаку. Молчим. Сидим на крыше; точнее, на самом ее краю. А под нами пять этажей, и на каждом этаже множество квартир... И в каждой квартире что-то происходит, проходит чья-то жизнь. И мы, юные дети, смотрим на заходящее солнце, осознавая, что под нашими ногами десятки жизней, на которые мы никак не можем повлиять. И которые никак не повлияют на нас. Жаркий день близится к концу. Горизонт окрашивает кроваво-розовый, растекается меж облаков подсолнечным(трижды ха!)маслом, и можно видеть, как воздух остывает. Как вокруг темнеет. Наверху сильный ветер и холоднее. Двигается ко мне ближе и перестает болтать свешенными вниз ногами; подгибает их под себя в попытке согреться и словно только сейчас замечает высоту, на которую мы забрались - как будто бледнеет лицом и мелко дрожит. – Нас отправят в карточный мир снова? Вопрос настолько неожиданный, что застаёт меня врасплох. Я попросту не знаю, что ответить. Я просто не знаю. Мне нравится смотреть на него, когда мы наедине: когда он не кривляется, чтобы позлить кого-то, не изменяет голос до такой степени, что при мне может произносить потом только хрип, когда не выдумывает мелкие пакости и глупости лишь для того, чтобы услышать злобные, гневные крики тех, на кого ему просто плевать... Лишь для того, чтобы хорошо отыграть свою роль. Не нарушить правила. Он просто делает ровно то же, что делаю и я. И все остальные. Поэтому не хочу врать ему сейчас - настоящему. – Я не знаю. Возможно. Пятый и сам прекрасно осведомлен о всех проблемах нашего проживания здесь, среди людей: питание, жильё, деньги, родители создателя, в конце-то концов... Нам здесь не рады. Никто не рад. Смысл того, что мы собираемся жить среди людей, если даже понять не можем такого, казалось бы, простого чувства, как любовь? Мы же не люди даже. Мы... Копии. Подобие людей. Зачем тогда Пятый спрашивает, если знает? Наверное, хочет почувствовать во мне опору. Крепкое плечо, так сказать. Видит во мне сильного человека, который сам крепко стоит на своих двух - и других удержит. Я же лидер. Только вот... Я сам словно стою на коньках весной. Кататься я на них, у слову, не умею. – Я не хочу, Пик. – Не зови меня так, прошу, - морщусь, и тут же начинает болеть голова. Лезут плохие воспоминания... Пятый как будто просыпается и рассыпается в извинениях. Молчу. – Не хочу, я не хочу, Восьмой, - чувствую его дрожащий, вибрирующий голос всем телом. Чувствую, как трясется. Чувствую, до боли, как крепко он схватил мою ладонь и вцепился в нее что есть мочи. – Я тоже, Пятый. Тоже не хочу туда. Карточный мир - гиблое место. Там ты не то что о любви или переходном возрасте думать не можешь, там ты вообще не можешь думать. Мозги тупо разжижаются, становясь кашицей, и ты деградируешь. Действуешь, как я говорил, на автомате, по выученным привычкам. А именно - просто существуешь: дышишь, моргаешь, спишь... Никто не хочет в карточный мир. Но нам хоть кто-то когда-нибудь давал право голоса? Я знаю, что Он плачет. Я это чувствую. Отпускает мою ладонь, а я опускаю свой взгляд вниз - туда, где носятся машины, где мигают суматошные огни, где рождаются и умирают люди. Не мы. Смотрю на это с птичьего полета. И знаю, что Он делает то же самое. Шмыгает носом и вытирает рукавами кофты слезы, а мне ничего не остается, кроме как прижать его к себе. Холодно же. – Люблю, - не знаю, вру ли я, но если всё-таки вру, то будет очень обидно. Поднимает глаза на меня. Смотрит в упор. – Оу, - усмехается, а глаза поблескивают слезами, - Я тоже тебя люблю. Но если соврет он - будет обиднее в тысячу раз. Нам остается надеяться, что мы правда любим. А не выдумываем.