Минное поле

Стоило войти в дверь и Шан Цинхуа тут же захотелось поёжиться от мрачного взгляда, ощутимого почти физически. Такое себе приветствие. Наверное, именно так ощущают себя люди, когда замечают у себя на лбу лазерный целеуказатель снайперской винтовки в отражении. Братец Огурец выглядел… неплохо, если это действительно был он. Закрытые одеяния с высоким воротом вызывали вопросы, но, в остальном, он был вполне ничего. Не как готовый вскрыться к чёртовой матери человек. В любом случае, стоило начать с чего-то попроще. И, на всякий пожарный случай, обезопасить себя от всякого рода неожиданностей. Переселяться на крайний север Демонического Царства с концами совсем не хотелось, как и проверять, готов ли Мобэй-цзюнь к лобовому столкновению с Ло Бинхэ, тем более, из-за жалкого человеческого — пусть и бесконечно преданного, — слуги. — Чем обязан такому неожиданному приглашению? Я уж думал нам с глубоко уважаемым мастером Шэнем не суждено будет свидеться до скончания времён. Шэнь Цинцю, стоящий перед ним, поджал нижнюю губу и внутри что-то тревожно завозилось. «Братец Огурец? Шэнь Цинцю? Шэнь Цзю? Сраная-хрень-подосланная-Бинхэ-чтобы-подпитать-свою-паранойю? Скажи уже хоть что-то, блядь!» — мысленно возопил Шан Цинхуа. Не то, чтобы последнее случалось так уж часто… Справедливости ради, такое имело место быть всего два раза, но повторять подобный опыт совсем не хотелось. Человек напротив наконец-то заговаривает и внутренности Шан Цинхуа, завязавшиеся в причудливый узел, немного ослабляется. Совсем чуть-чуть, но так — тоже неплохо. Отличное начало. — Бинхэ считает, что Мобэй-цзюнь заинтересован в человеке. Он не берётся утверждать насколько платонический этот интерес, но интерес явно есть. Шан Цинхуа окидывает человека перед собой удивлённым взглядом, а после принимается барабанить пальцами по подбородку, старательно изображая задумчивость. — Время от времени Мобэй-цзюнь отлучается из дворца, но не то чтобы я знал, чем он занимался в это время, — с сомнением тянет он наконец. По правде сказать, последнее время Мобэй-цзюня во дворце почти не застать, но не то чтобы его король перед ним отчитывался, а даже будь это так, чёрта с два он расскажет об этом кому-то с лицом Шэнь Цинцю, пока тот не докажет свою «огурцовость». — Есть какие-нибудь соображения на этот счёт? — В теории, такое возможно. Судя по состоянию, мой король явно проводит время вдали от собственных владений. А чем обязан настолько пристальному вниманию уже Мобэй-цзюнь, позвольте узнать? — Состоянию? — Лето, — напоминает Шан Цинхуа с настороженностью (чтобы этот задрот, да забыл о подобной «мелочи»?!). — Это такое время года, когда пекло адское и хочется закрыться в холодильнике в обнимку с ведёрком мороженого. Позволю себе напомнить, что ледяным демонам такое не по душе и причиняет им поистине адские страдания. «Шэнь Цинцю» мрачнеет только сильнее, и чёрт его знает, насколько это хороший признак. — Это не закончится ничем хорошим для этой несчастной. Или… несчастного, — добавляет сдавленно после заминки. — Даже окажись этот человек совершенствующимся… — Не думаю, что здесь действительно есть о чём волноваться, — старательно ровным тоном произносит Шан Цинхуа, и в ответ прилетает возмущённое шипение на грани с громким шёпотом: — Да ты, блядь, издеваешься. Он демон. Чистокровный, мать твою, демон. Это вспышка бессильной ярости позволяет действительно расслабиться (а ещё — испытать ни с чем не сравнимое чувство вины) и Шан Цинхуа падает наконец на подушки, гостеприимно разбросанные по полу. Это точно Братец Огурец! Не оригинальный Шэнь Цинцю, решивший почтить своим присутствием, и даже не очередная из проверок Ло Бинхэ, способная вылиться в затяжную истерику от того, что шицзунь проводит время с кем-то помимо него. — Всё будет в нормально, — Шан Цинхуа произносит это без раздумий, потому что здесь не о чём раздумывать. — Если Мобэй-цзюнь будет заинтересован в ком-то в этом плане, то не станет делать то, что может навредить. Наверное, Братец Огурец принимает его за идиота, потому что заговаривает почти по слогам (и он бы тоже принял себя за идиота, если бы не одно довольно смущающее, но железобетонное «но»): — Ты написал их эгоцентриками с эмоциональным интеллектом зубочистки, они не испытывают здоровой привязанности к потомству, и… Желание защитить Мобэй-цзюня от подобных инсинуаций почти непреодолимо. Не то, чтобы его королю когда-либо сможет снова понадобиться его защита, но настолько жирный намёк на жирные обстоятельства — это уж слишком! — Проблема не в родословной, и мы оба это знаем. Происхождение не делает его грёбаным психопатом, как… Шан Цинхуа резко захлопывает рот, зубы его звучно сталкиваются друг с другом. Он бросает короткий нервный взгляд в сторону двери, и только после этого заговоривает снова, теперь уже тихим и до бесконечности усталым голосом: — Слушай, то, на что тебе пришлось пойти для того, чтобы этот мир продолжал стоять… Я пытаюсь придумать, как тебе выбраться из этого дерьма, и я придумаю, но это разные, блядь, вещи. Просто, не проецируй это на Мобэй-цзюня. Он не станет делать ничего из того, что сможет навредить его человеку, если таковой и появится, я не вкладывал в него… — Не вкладывал «что»? Шан Цинхуа испускает печальный вздох, а после продолжает, пусть и тоном висельника перед плахой: — У меня были довольно ванильные мечты об отношениях. Ну, знаешь: смотреть в обнимку фильмы, которые нравились бы нам обоим, разглядывать в облаках ежей и прочую живность, пить грёбанный кофе из одной чашки. Мне… мне хотелось иметь рядом человека, с которым было бы спокойно и безопасно. Поэтому Мобэй-цзюнь не станет делать ничего, что сможет навредить потенциальному партнёру, если его интерес приобретёт хоть сколько-нибудь… романтический характер. — Ты!.. — Лицо напротив делается настолько страдальческим, что хочется удавиться. — Поверить не могу. Чувство вины обрушивается на Шан Цинхуа пятиметровой волной, настолько разбито звучит этот голос, обычно полный высокомерия и неприкрытого самолюбования. — Никому не интересны здоровые отношения, такое не читают, — почти сипит он (почему это с каждым произнесённым разом звучит всё болеет жалко и мерзко?). — Всем подавай букет из травм и фиксаций, и чтобы ебля через страницу, а мне нужно было платить по счетам и хоть иногда жрать что-то, помимо лапши. Это… мне правда жаль, что всё так сложилось. «… и что его нахрен замкнуло на одном тебе, когда я прописал ему гарем из трёхсот наложниц» — остаётся неозвученным, но вполне ощутимо придавливает их обои к полу. — Пиздец. — Пиздец, — соглашается Шан Цинхуа, а после вздыхает. — Надо придумать пароль, чтобы я мог убедиться, что ты — это ты. И наладить новый способ связи на всякий случай. Как тебе идея с парными подвесками? Вместо пин-кода можно использовать духовную энергию, но нужно продумать дополнительный способ защиты, лишним точно не будет. Вопросительно вздёрнутая бровь и сузившиеся глаза заставляют внутренне заорать от ужаса, но после короткой внутренней борьбы (и сделки с собственной совестью) Шан Цинхуа решает, что пожаловаться имеет право. Хотя бы на это. Он даже не станет вдаваться в подробности. Не то, чтобы это хоть сколько-нибудь улучшило ситуацию, но можно ведь хотя бы… попытаться? Он позволяет себе только коротко поморщиться, хотя вполне представляет, какая реакция последует, стоит закончить говорить. Набирает в лёгкие побольше воздуха, чтобы отстреляться одной очередью: — Он очень хотел знать, когда мы успели стать близки и насколько широко понятие близости стоит рассматривать. Чувствую себя последним торчком, распихивая везде пилюли сна без сновидений. Нытьё о разбитом сердце Шан Цинхуа благоразумно оставляет при себе, хотя внутренний голос мелочно напоминает, что до того, как переступить порог этой комнаты о возможности подобного он даже не подозревал. Это — ничего, здесь тоже можно обойтись сделкой с совестью. По правде говоря, из всей череды сделок эта — самая безболезненная. Но болит почему-то куда сильнее прочих.