Насущные потребности

Когда солдат Князев думал о дембеле, самой первой приходящей на ум радостью почему-то было окончательное прощание с армейскими берцами. Ну серьезно, вот эта вот «летняя модель», в которой ноги потели так, что после первого же марш-броска и последующего общения со «старшими товарищами», а попросту - с дедами, все новобранцы, краснея до криво обритых затылков, писали письма мамам, в которых просили прислать им пачку женских прокладок. Прокладки клеились внутрь сапог как стельки (заодно и мягонько), а по вечерам армейские толчки были скорее похожи на толчки несуществующего клуба анонимных менструирующих. «Зимняя модель» была ничуть не лучше - на морозе кожа сапог дубела так, что казалось, что о нее даже сквозь носки стучат, позвякивая, ногти на ногах. И когда Андрей наконец-то сменил ненавистные колодки на любимые кеды, он понял, что на свете бывает ступневой оргазм. Ноги сами собой летели к поезду, чувствовали каждый камешек, и ощущения от этого были какие-то прямо совершенно неземные. Конечно же, помимо желания наконец-то почувствовать, что у него есть пальцы ног, дембельнувшегося Андрея одолевала туева хуча всяких других насущных потребностей, как-то: проспать до десяти утра, не подрываясь по крику сержанта; ходить срать, когда хочется, а не когда по распорядку; наваристый мамин борщ с кляксой белой сметаны; душевно потрахаться; нажраться до соплей… и Миха. Что конкретно Миха, понятно не было. Лишь бы Миха просто был: над шутками Андреевыми смеялся, на гитаре играл и пел что-то по касательной английское, чтоб обнял Андрея и глазами своими только на него посмотрел… А потом будем панк-рок делать. Борщ сбылся прямо после прибытия в Купчино, потом сбылась ванна, в которой Андрей лежал, наверное, час, а потом ноги (в кедах, ебана, в кедах!) сами понеслись на репточку сбывать мечту о портвейне вдосталь (и еще какие-то там неясные мечты, фоном шепчущиеся в глубинах Андреева мозга). Дверь открыл Балу, и не успел он сомкнуть распахнувшиеся для Князя приветственные объятия, как был бесцеремонно отпихнут от двери, и на Андрея налетел Миха. Налетел, обрушился, да так и упал. Застыл, выдыхая, как будто тяжесть какую-то на Андрея переложил и наконец-то успокоился. Пах сигаретами, бодягой какой-то и Михой. Как письма его не пахли. Андрей их, конечно, специально не нюхал, но вот не пахли они, и все. Горшок таки ожил, затараторил про громадье планов, про песни новые, дал Андрею войти уже, но так далеко и не отходил, плотно присев Андрею на уши и то и дело толкаясь в него плечом или похлопывая по спине. Однако, поскольку присесть Андрею на уши почему-то решили разом все присутствующие, он в итоге так ничего и не понял и решил просто пить. Пилось в этот вечер как-то по-особенному хорошо, хорохористо, но расслабляюще. После первой словесной лавины (наконец-то НЕстроевые) товарищи дали попиздеть и Андрею - и он рассказал им все возможные байки, щедро приправив стихами про летящую над лесом голую жопу и, конечно же, про яйца. Миха сидел рядом, заливисто хохотал, смотрел-смотрел-смотрел на Андрея, а потом случайно коснулся его коленкой и то ли забылся, то ли в принципе не видел в этом ничегошеньки такого, но коленку не убрал, а так сидеть и остался. Да и Андрей не видел в этом ничего такого, но мысли в голову почему-то больше не лезли. Как будто его мозг, как охотничья собака, сделал стойку и весь устремился-уставился в тот маленький клочок бедра, о который мазалось горшковское колено. Самого Горшка как будто внезапно сделалось больше - и дышал он теперь громче, и двигаться стал чаще, и сидел как-то близко. Андрей рассказывал, конечно, дальше, что он там рассказывал, но зачем-то косился на Миху. С граблями-руками и волосами его от зачесывания пятерней назад взъерошенными. Оказалось, Миха по синьке красиво двигается - плавно как-то, как будто только что поеба… Дышалось Андрею теперь почему-то поверхностно и неглубоко. Миха что-то крикнул Поручику и заерзал на продавленном диване, бездумно притираясь к Андрею задницей. И вот тут Андрея коротнуло. Как будто в голове порывом ветра провод какой сорвало - и задвинутая на задворки сознания потребность потрахаться разом не просто стала базовой, а заняла собой практически все ступеньки пирамиды Маслоу. В ушах зашумело, в штанах запульсировало. Хуй встал в три толчка крови - не встал, а подскочил, как готовый к подвигам новобранец. Что и неудивительно - когда в последний раз ебался черт знает когда, в штанах и так перманентное беспокойство, там и малой искры достаточно, чтобы все к чертям полетело… - И все подумали, что это он… - Андрей палевно поперхнулся собственным вдохом. - Хуй на двери политрука нарисо…вал. Так, срочно думать о чистке сортиров. Андрей быстро закинул ногу на ногу, чтобы скрыть от публики непотребство, но не учел степени проперженности дивана, который от этого маневра под Андреевой жопой просел и по инерции подтолкнул его еще ближе к Михе. Теперь Андрей его дыхание не только слышал, но и - блять, блять, сука! - чувствовал. Щекотное дыхание где-то возле Андреева уха, прямо из этих внезапно блядских губ. Миха что-то заговорил, а Андрей не понял нихуя, кроме того, что Михин голос за время его отсутствия как будто стал ниже и добавил себе полутонов, от которых у Андрея что-то где-то ухало. Да что уж там, понятно уж, где ухало. Приехали, Андрюша. Докатились. По-хорошему надо бы сейчас или встать, или отодвинуться, но Миха что-то вдохновенно вещает на аудиторию, а значит, все смотрят на них. И все заметят, что Андрей Князев прямо-таки колом в штанах хочет лучшего друга Мишу. Продолжая трепаться, Миха тянется за сигаретами, нагибаясь по диагонали прямо над коленями Андрея, слегка касаясь его провисающим черным свитером. «Это всего лишь ткань!» - грозно рявкает на себя самого Андрей, подавляя желание толкнуться бедрами вверх. Он не замечает, что сжимает пальцами обивку дивана. Миха закуривает, и Андрей не может не смотреть, как медленно, с нас-лаж-дением втягиваются его щеки, ненамного, на полшишечки приоткрывается рот, выпуская клубы белого дыма. Сука, почему, откуда в его нескладном реставраторском Михе вдруг такое откровенное альфаческое блядство?! Вот бы эти его щеки сейчас да на Андреев хуй, который там под трусами уже, наверное, дымится, чтоб не дым сигаретный по этим губам тек, а слюна от того, как Миша будет самозабвенно ему отса… - Андро? Эй, Андро, ты че завис? Миха говорит с ним. Черт. Андрею уже похуй, что он где-то там до великого потопа потерял нить разговора, он молится только, чтобы Миха не заметил, насколько поплыл его взгляд. - Дюх? Тебе плохо, что ли? Да, Миха. Да, мне очень плохо. И только твой целительный отсос смог бы меня спасти. И ебись оно все конем, но Андрею кристально ясно, что отсос должен быть непременно Михин. - Нормально, - Андрей слышит собственный хрипло срывающийся голос и понимает, что он безбожно, неотвратимо палится. - Перепил, наверное. С непривычки. - В толчок, может? - Может. Мих, дай мою куртку. - Куртка у Андрея длинная, наверное, удастся прикрыться. - Нахуя? - хороший вопрос, Миша, но булькающий спермой Андреев мозг сейчас не в состоянии придумывать на него логичные ответы. - Просто кинь сюда, сложно, что ли? - Да нет. - Миха поднимается с дивана, находит на полу (зачем на репточке шкаф?) Андрееву куртку и подает Андрею. Андрей немного загоняется, насколько странной кажется со стороны эта сцена - кто вообще ходит в куртке в сральник?! - но поскольку в принципе все, что происходит сегодня, это тот еще сюр и абсурд, то, в общем-то, какая уже разница? И только после того, как Андрей, съехав вниз по двери сортира, за буквально пять секунд отчаянно передергивает на этого старого, нового, красивого до невозможности Миху, до него доходит, что на репточке нет отопления, и ответ «Да что-то холодно стало» на вопрос про куртку был бы вполне логичен. Вон Балу и Яша вообще все время в куртках сидели.