Незримая грань

Улыбка была редким состоянием для демона, тем более ее ранга, так что она просто сидела, подперев подбородок рукой и чуть прикрыв глаза. Ад всегда был территорией контрастов: либо тишина, не разрушаемая ничем, — эта поглощающая тишина, свойственная только безднам, — или нескончаемый гул сотни демонов, от которого, по идеи, не должна была, но болела голова. А сейчас все было, кажется, просто идеально. Людской мир, казалось, смешивал эти две крайности, из-за чего не хотелось ни вслушиваться в гул собственных насекомых, чтобы были хоть какие-то звуки, ни хотеть закрыть уши руками, чтобы вовсе избежать их. Зал наполнен шумом погрузившихся в свои беседы. Возбужденные голоса, разбиваясь о стены, создают эхо. Пары и друзья, встречающиеся на обед, проходят мимо, углубляясь в свои разговоры и смех. Вельзевул видит все, что происходит рядом, даже с закрытыми глазами, благодаря своим помощниками, которые разлетелись по всему кафе, отогреваясь от уличного дождя. Демонам было также не свойственно умиротворение, но князь ада испытывала именно его, когда по телу распространяются вибрации звука, которые обычно кажутся людям неприятными, и губы повторяют слова песни неизвестного исполнителя. Интересно, почему большинство музыкантов именно в аду, если она создают что-то такое? Демон ведёт себя абсолютно расслабленно. Ни подчинённые, если по какой-то причине они зайдут сюда, ни тем более люди не могут сопротивляться небольшому адскому чуду. Даже официант, который лишь пару минут назад взял у нее заказ, спешит от одного стола к другому, совсем позабыв о странной гостье, возле которой по непонятным смертным причинам слышится гул. Словно невидимая стена окружает эту одиноко сидящую фигуру, она остается невидимой для всех вокруг. Она была невидимой для всех, кроме того, кого ждала. Проходит не так много времени, как Вельзевул открывает глаза и устремляет взгляд на входную дверь. Маленькие огненные капельки азарта и звериного предвкушения отражаются в глазах демона, хотя лицо такое же бесстрастное и, даже можно сказать, чуть отрешенное, как при прослушивании отчета подчинённых. Князь закидывает ногу на ногу, и музыка будто сама по себе становится тише. В двери входит архангел Гавриил, чеканя шаг с образцово правильным лицом, которое и должно быть у ангела, полностью осознающего свое небесное предназначение. Для полной картины не хватало пачки с документами или святого меча, но — увы — деловая встреча это не подразумевает. Деловая встреча. Еще одна, которую они стараются не считать. И уже четырнадцатая, к которой они даже не удосуживаются придумать повода. Даже формального. Просто не придумали повод, по которому должны серьезно поговорить как представители разных сторон. Как и всегда бывает, сначала это начиналось с: «Презираемый враг, нам нужно обсудить важный вопрос, касающийся сто тридцать четвертого пункта нашего мирного договора», — продолжилось: «Не обращай внимания, просто добиваем статистику по слежке за вражеской стороной, а то сроки поджимают, сами понимаете», — и пока остановилось на молчании. Это негласный контракт, который они заключили, хотя, конечно, лучше было бы заверить нотариально с обсуждением пунктов и взаимных обязательств. Но в этом странном людском мире так много держалось лишь на слова или же молчании, что приходится играть по его правилам. Вместо приветствия: — Прекрати на него пялиться. Большой слепень, повинуясь короткому движению руки князя ада к своей шее, заползает в рукав. — Не было и в мыслях. И лицо еще исключительно серьезное, прямо-таки деловое. Хотя Вельзевул уверена, что если подтянет это невозмутимое лицо поближе, увидит маленькие отблески веселья. Но никогда не признается же, паршивец. Как и она, впрочем. Приветствие и игра, которая тоже стала привычной. Гавриил пытается найти среди всей живности, которая летает вокруг, муху с интересным зелёным отливом. Вельзевул его, конечно, прячет, но не слишком быстро и резко, а то так неинтересно. С каждым разом это удаётся все быстрее, и ему кажется, что он стал различать и других — на первый взгляд — одинаковых мух. Архангел садится в своей излюбленной манере. Безукоризненно ровно выпрямив спину и чуть приподняв голову, хотя и без этого смотрел на Вельзевул сверху вниз. А еще он сияет. Именно сияет, другого определения Вельзевул не может подобрать. Это происходит в такие моменты, когда он чуть приподнимает губы, но как будто почти вся самодовольная улыбка спрятана где-то внутри, хотя она ее видит. Когда со стандартным приветствием было покончено, демон всё же интересуется: — Почему ты мокрый? Архангел и правда выглядел более растрёпанным, чем обычно, из-за чуть намокших волос. Верх плеч и спины костюма также были чуть темнее из-за воды. Что за оплошность со стороны господина «я-идеальный-ангел»? Гавриил пожимает плечами, будто не он верховный, мать его, архангел, который может раздвигать облака и сворачивать горы движением пальца. Если, разумеется, это будет согласовано с высшим руководством, подписаны нужные бумаги, а по завершении чуда заполнен отчет по всем правилам в двадцати страницах и с заверительными печатями еще как минимум трех архангелов. Конечно, как она могла забыть. — На улице был дождь. Вопреки традиции они сидят не напротив друг друга, а на одном диванчике перед столом. Как обычно, рядом с проигрывателем, и Вельзевул, когда никто не видит, постукивает ногтем о стол в такт песни. Вельзевул, чуть сощурив глаза, откидывается на диване и делает более злобный вид, чтобы подходил под ситуацию. Игра в карикатурных врагов, которые говорят чересчур возвышенными фразами, никогда не надоедает. — Неужели Рай уже настолько ослаб, что даже архангельского чуда не хватает на испарение пары капель воды? Нам не понадобится и половины нашей армии. Рай падет сегодня же. Она бы еще злобно погрохотала злорадным смехом, но, наверное, это будет уже перебор. Гавриил чуть приподнимает голову, и лицо приобретает выражение такого надменного превосходства, что в иных обстоятельствах Вельзевул захотелось бы прогнать ангела по всем кругам ада, а в адский огонь окунуть дважды. Но не сейчас. Сейчас князь ада сдерживала улыбку, чтобы не испортить момент их мнимой постановки. — Даже не думай о подобном святотатстве, гнусный демон. Наши копья сразят любого врага, а ряды сплотятся пред общим врагом. Но, будто исчерпав лимит райского снобства, опускает голову уже нормально и, кажется, даже перестает настолько сильно гнуть спину. Добавляет уже нормальным тоном, убрав эту показную торжественность, к которой приходилось прибегать на работе довольно часто. — Ангелам не стоит попусту использовать чудеса для собственных нужд. Они нам даны для совершения великих вещей, а я после неудавшегося Армагеддона и так не на самом хорошем счету у нее. Гавриил указывает глазами вверх, «не упоминая имя Господне всуе». Вельзевул тоже поднимает глаза к нему, но далеко не в религиозном экстазе, а просто закатывая глаза. Отвод пары слишком любопытных человеческих взглядов со странной парочки и щелчок пальцами. Мухи зажужжали чуть громче на пару мгновений, а всех в зале обдало едва заметным теплым ветерком с налётом серы. И как люди вообще могут жить в таком мокром мире, не умея так делать? Архангел чуть приподнимает брови, проводя рукой по сухим и даже слегка еще неестественно теплым волосам. Вельзевул замечает не оформившуюся и почти не намеченную улыбку. Это настолько отличается от частой лыбы Гавриила почти во все лицо, что это одновременно забавно и… красиво. — Благодарю. Вельзевул делает неопределённый жест рукой, который одновременно можно трактовать как «пожалуйста», «нашел, за что благодарить» и «если с этим разобрались, давай продолжать». — Есть что-то новое? Чисто риторический вопрос. Она знает, что есть, иначе он бы не опоздал. Раньше они, конечно, могли опаздывать на встречи на несколько часов, чтобы просто посмотреть, когда у собеседника закончится терпение и он уйдет, так и не дождавшись, но они уже поняли, что оба очень упрямые. Теперь же они, скорее, могли прийти пораньше назначенного срока. Можно, конечно, сказать, чтобы занять место получше и сделать заказ, но на самом деле чтобы побыстрее сбежать от подчинённых, которым они ну очень-очень сильно нужны, хотя, если уйти, будут спокойно работать и без их присутствия. — Михаил просто невыносима. — Добилась разрешения на инвентаризацию? Если бы ангел не был таким сдержанным, то горестно вздохнул, а так этот вздох входил скорее в категорию «лёгкое неодобрение». — Причем считает со списка с момента сотворения. У нее там десять тысяч копий. А нам хотя бы найти, на каком небе они находятся, и попытаться сделать вид, что там все десять тысяч. Даже низшему ангелу понятно, что это не так. Вельзевул согласно и понимающе кивает. Инвентаризация снилась бы любому ангелу или демону в страшных кошмарах, если бы они, конечно, их видели. А даже если бы не видели, трепет от этого слова проходился мурашками в спине и крыльям. — Помню, как лет шестьдесят назад мы по всем округам ада искали мечи. Пришлось оперативно подключать землю и, прости Сатана, Кроули, чтобы их найти. У нас и то двух тысяч ста трёх не хватает. Хотя по документам все прекрасно, конечно. Кроули тогда даже выцыганил разрешение расхитить человеческий музей на предмет копей. Официант непонимающе озирается и в упор не видит столика, который сделал заказ. Вельзевул взмахом руки подзывает его, и выборочная слепота пропадает. Тот что-то бормочет себе под нос, тряхнув головой, но со слегка обескураженной полуулыбкой всё же приносит напитки. Они на секунду прерываются, поскольку их заказ принесли. Правда, употребляет все это только Вельзевул, хотя каждый раз они заказывают на двоих. Но этот упрямец гнёт одну и ту же линию про храм и никогда не ест. Дьявольскому искушению не додаётся, как не изворачивайся и какие блюда не заказывай. Хотя мухи, конечно, ему очень благодарны, поскольку все сладкое и с его тарелки, и со стаканов достаётся им. На этот раз тоже коктейль, только слегка алкогольный, так что такое мухам уже нельзя. Изначально это розовое воздушное великолепие, на котором только сияющей радуги над розовым облаком сладкой ваты над стаканом не хватает, ставят перед демоном, но кружка пива быстро находит своего истинного владельца. — Тогда… за документацию, что подтверждает подлинность оружия. Они даже чокаются по старой людской традиции. Иногда их было даже забавно соблюдать. Будто подчеркивали, что они в чужом мире, не принадлежащем ни одной из сторон. Вельзевул в пару глотков отбивает половину стакана, а Гавриил лишь ставит бокал обратно на стол. Пену со своих губ демон сразу вытирает рукой, но одна из мух пробегает по лицу, оставляя маленькую бело-прозрачную полоску на щеке. Поблёскивает, но, если не присматриваться, незаметно. — Кроули, говоришь? А. Тот рыжий демон, который все вьётся у Азирафаэля. А что если предложить льготу наёмного сотрудника, и пусть ищет нам копья. Зная ангелов, мы их на земле найдём больше, чем на небе. У некоторых была манера сначала их кидать, куда не попадя, а потом уже думать об отчёте и документах, которые стоит заполнять при потере оружия. Гавриил шутит, разумеется, но сам факт, что он в присутствии кого-то может сказать, что не против сотрудничать с демоном… люди называют это чувство «будоражит». Хотя если бы на небе провели какую-нибудь экспертизу, то заявили бы, что подобные шутки — это результат чрезмерного контакта с демоном. Хорошо, что ни экспертизы, ни экспертов здесь не было. Они на таком небольшом расстоянии друг от друга, как к ним не смеет подходить ни один подчинённый. Именно Гавриила не то чтобы побаивались, как было с князем ада, а просто предпочитали соблюдать субординацию. Это казалось здравым решение, но когда сидишь вот так рядом с кем-то, что, кажется, можно ощутить даже адский пламень, который бушует у собеседника под кожей, кажется, что может это и не так хорошо. Это происходит совершенно машинально, и как только пальцы касаются аномально тёплого чужого лица, стирая совсем незаметную нить пены, ангел на секунду замирает, осознавая, что он в принципе сделал, и убирает руку. Гавриилу кажется, что она сейчас откусит ему лицо, судя по взгляду, который она от него не отрывает. Этот взгляд, словно проникал сквозь его кожу, через все это смертное тело, и пронизывал всю бессмертную ангельскую суть. Плёнка недоумения недолго задерживается на чужих глазах, и взгляд становится более хищным, с маленькими адскими огоньками. Тусклые огоньки, промелькнувшие в ее глубине, давали этому взгляду дьявольскую привлекательность, словно она была создана для того, чтобы сеять хаос и разрушение. Даже губы, которые обычно оставались неподвижными на лице, приподнимаются то ли в улыбке, то ли, что более вероятно, в оскале, демонстрируя клыки. Даже гул мух на несколько мгновений становится громче, будто подтверждая его догадку. Сейчас ему откусят эту самую руку. Вспомнив, сколько бумаг придется заполнить, чтобы выдали новое тело, и как он будет объяснять следы демонических зубов, Гавриил надеется, что его сожрут целиком. Хоть тело и человеческое, короткие клыки и ногти, которые могут заостриться в одно мгновение, ангел видит даже сейчас. Он будто перешел ту невидимую черту, за которую они так долго цеплялись. Как эта тонкая грань между превышением полномочий и падением. То, что эта нить ломается, понятно только по звуку ее надлома, когда ничего уже не поменяешь. Вельзевул приподнимает бокал ангела на уровень их лиц и чуть наклоняет его в сторону Гаврила. Кончик его носа становится белым от украшавших напиток взбитых сливок. — Ну попробуй. Раз такой смелый. Вельзевул смотрит теперь чуть снисходительно, но в уголках глаз он видит недоумение и что-то еще. Что-то хрупкое, что может пропасть в одно мгновение, но не пропадает. Он будто под напором от чужого, но такого знакомого взгляда, берет бокал из руки демона. Она кажется обжигающе горячей, хотя, может, так и есть. Все еще не отрывая взгляда от чужих глаз, Гавриил не глядя делает глоток из подсунутого под нос бокала. Будто гадюка перед факиром, считывающе приказ из чужих глаз. Только отпив, архангел понял, что она говорила в продолжении их диалога о сотрудничестве с Кроули. Или, как будто, о чем-то еще. Что-то неуловимо проскользнувшее в, казалось бы, однозначную фразу. Что-то, что, как змея, ускользает от прямого понимания, но мокрый след, оставленный ею, все еще виден, но непонятно куда ведет. От бровей ангела, поползших на лоб, такого ошарашенного выражения лица, Вельзевул смеется. Вот что значит «невероятная сила сахара и воздержания». Ангелы действительно одни из самых жестоких созданий божьих, но иногда столь же наивные. И провалиться демону к самому ядру этой планетки, если в самой глубине черной души это не кажется адски притягательным. А этот смех будто разбивает эту странную пленку двойного смысла. Хотя его осколки все равно летают пылью по воздуху. Этот иной смысл, который так часто люди вкладывают в свою речь, кажется, теперь стал еще более неуловимым, чем был. От комментария про то, что она может вытребовать под это премию, как подтолкнувшая целого архангела к чревоугодию, она воздерживается. А то с этого «храма» станется: обидится и больше ни есть, и не пить не будет. Вот вроде столько лет существует, а обижаться умеет. Этого не видно почти никогда, и, скорее всего, мало кто замечает: он просто более нахохленный, чем обычно. Это было бы даже весело, но от чего-то не хочется. Кто-то опять задает вопрос. Тот отвечает и задает свой. Диалог опять переходит на рабочие мелочи и иногда воспоминания о прошлом. Те разговоры, которые они и ведут всегда, теперь уже не прикрываясь рабочими вопросами. Иллюзия, будто ничего не было. Опять негласный уговор слепоты и немоты. Но никакие контракты не бывают вечны. Даже у таких существ. И тогда не будут иметь значение ни ад, ни рай, ни запах серы обожжённых крыльев, ни святость духов. Когда грех сольется со святой водой. Да и греха со святостью не останется тоже. Будут лишь они. Только рука скользнет по столу, наткнувшись по случайности на чужую, никто ее не отдернет. А владелец холодных фиолетовых глаз накроет такую маняще тёплую руку своей. Потому что даже высшие существа могут устать.