Спасение утопающих — дело рук самих утопающих.

Темный перекресток. Потрёпанный диван. Вспышка зажигалки во тьме и теперь в воздухе плавает тлеющий конец, дарующий свет всепоглощающей темноте. Тчетные попытки сдержать рвущиеся наружу всхлипы, показывающие всё нутро курящего. Тяжело. Невыносимо тяжело. Он устал, очень устал, но должен держаться. Зачем? Кому это известно? Просто должен, каждый день отчаянно цепляясь за ненавистные сигареты, которые он ненавидит всей своей темной душей, темнее, чем этот перекресток, с дарующим свет тлеющим концом чертовой сигареты. Надоело. Изо дня в день, одно и то же, отчаянные крики-хрипы,красные от слёз глаза, удачно скрываемые под солнцезащитными зелёными очками. Носящий их не достоин солнца. Невыносимо тошно. От себя самого или от кого-то другого, что впрочем, не так важно. От собственной слабости и беспомощности хочется выть и царапать стены, оставляя кроваво-красные подтёки своей истоптанной души. Не пересчитать сколько пинков,плевков и ссадин она получила, сделавшись невмоготу уродливой. Такой, что цепляться за жизнь нет ни сил, ни желания. И всё же что-то заставляет держаться на плаву, где-то на подкорке сознания, внушая, что не всё потеряно и выбраться можно из всего. Кажется впервые, на его памяти, подсознание бесстыдно лжёт, выдавая желаемое за действительное.Это невыносимо сложно — потакать гнилому обществу, играя роль клоуна-извращенца, каждую ночь сидя на чертовой перекрёстке. Из раздумий вырывает жгучая боль в пальцах, вызванная всеми забытой сигаретой. Даже она умеет привлекать внимание к своему выгоранию. Всё стабильно-хуево так же, как каждую ночь стабильна сигарета в тонких,красивых веснушчатых пальцах,обожжённых на концах о вечно забытом в руке окурке, больно прожигающим кожу, пропахшую табачной безнадежностью. Это отрезвляет. В кромешной тьме, ориентируясь лишь на новоподожженную избранницу оскотинившейся ночи, припадая на одну ногу бредёт Птица. У Птицы всё, по общему убеждению, стабильно-пиздато, не к чему придраться, родившийся с золотой ложкой в зубах, говорят о таких, как ночная птица. Заметить неживой блеск в глазах способен лишь отчаявшийся крысеныш, в перерывах между откровенным вылизыванием чужого рта. Оба пробивают очередное дно каждую встречу, но разве может быть ещё хуже? Их встречи- прерогативы сломанных, потерявших всякую надежду на светлое будущее в этой тьме коридорного перекрёстка. Всё, что держит на плаву обоих - сигареты и тела, разгоряченные тощие тела, лишь в эти моменты способные что-либо чувствовать. Но спасение утопающих - дело рук самих утопающих, не так ли? И оба тонут, в океане невыплаканных слёз, в душащем одиночестве, в давящей темноте на пару с режущей слух тишиной. И никто даже не заметит, не утрудит себя приглянуться в сторону изрезанной в мясо бледной руки, которую даже не пытаются скрывать, пуская как сигнальную ракету равнодушным окружающим; никто не утрудит себя приглянуться к многочисленным шрамам от ожогов на безмерно красивых пальцах, никому нет дела до чьих-то чувств и переживаний. И если бы эти двое, так отчаянно цепляющиеся за чужие волосы, так бесстыдно вылизывающие чужие раны на изуродованной душе, оглянулись бы вокруг, переместив фокус внимания с несправедливой сучки-судьбы, даровавшей им не снимаемое проклятие покинутости и полного опустошения, не замалчивали и не прятали взгляды, то давно бы спаслись, уцепившись за кого-то на плаву, за его счёт добравшись до берега истинного счастья и той настоящей жизни, о которой каждый из них так рьяно мечтает, захлебываясь проступившими слезами. Но пока эти двоя топят друг-друга, в попытке спастись от холода, прожигающего изнутри ледяной бурей, швыряющей льдинки в окружающих, прижиманием торчащих ребер друг к другу, хватанием болезненно отзывающиеся запястья в новых ссадинах красными, потерявшими чувствительность, пальцами. И они тонут, не сумев выбраться. Это порочный круг, это вопрос, на который нет и не будет правильного ответа, это сучка-судьба, дающая лишь встречи в темноте ночи, нескончаемый запас сигарет и упаковку лезвий под подушкой.