Заставь остаться

Одинокая слеза катится по щеке и Минхо успевает поймать её языком прежде чем она упала бы на облачно мягкое одеяло с мелкими крапинками голубого цвета. Не хочется спать на мокром. Он утирает следующие слезы цветным платочком, стараясь не травмировать кожу режущими движениями. Ещё и ещё. Всё текут, не переставая, не позволяя свежо дышать и жить. И так всегда. Изо дня в день. Из ночи в ночь. Глаза упрямо отказываются закрываться. Высматривают давно знакомый хлам на широком подоконнике, где сколотая краска напоминает снежинки за окном. Заставленное место. Куча свечей, которые должны веять запахом лета и успокоения; стопка старых книг с пожелтевшими страницами и погнувшимися обложками; несколько домашних цветов в горшочках, которые кричат о домашнем уюте, что так и не был создан; и мелкие наклейки из дешёвого киоска на углу, он клеил их на открытки, закупоривал в конверты и относил на почту, слёзно моля принять его "подарочки" в преддверие нового года. Возможно не зря. Возможно это его последний новый год. Снег летит, почти сбивая невидимых людей за окном, кружит в свете уличного фонаря, танцуя чарующий вальс и зазывая к себе. Обещает не морозить до смерти. Но зима врунишка. Обманщица. Минхо понял это ещё с детства, когда морозил пальцы, ковыряя снег и желая построить самого красивого снеговика, чтобы задобрить зиму, но она лишь горько усмехалась над ним, кусая руки острыми клыками холода. Она так и не принимала его подношения. Минхо так и остался нелюбимым дитём зимы. С тех пор белой волшебнице он не верит. Смотрит ей в глаза, улыбается всегда по-хитрому, словно сам знает всё наперёд, а на деле оказывается, что он везде отстаёт, что везде он на шаг позади потому что матушка зима обвела его в который раз. —Я не стану плакать снова, –почти завывает Минхо, борясь с подступающими слезами. Но он слаб. Слаб как всегда, как перед зимой, так и перед своими эмоциями. Он снова разбит, хочет умереть. И всё это снова зимой. Всё плохое всегда происходит зимой. Когда белый покров снега прикрывает всю грязь, но никак не приглушает звенящую боль. Раскачивается на кровати, пытаясь поймать ритм ветра за окном, ощущает воздушно-мягкие прикосновение собственных волос к коже. Обнимает себя за плечи, иначе думает, что помрёт от гнетущей тоски, разъедающей его как химическое средство. Чувствует шипучее действие внутри себя и ощущает, что вскоре не останется от него ничего. Ничего кроме захламленного подоконника, пустующей вазы на полу, мягкого покрывала цвета облака. Не останется и напоминания о нём. Всё может исчезнуть, стоить ему только захотеть. Записка в руках мокнет стремительно быстро, капающий ручей слез течёт прямо на выведенные ручкой слова: "прости, я больше не люблю". Буквы плывут в глазах, и на бумаге тоже. От неё то осталось одно напоминание, белый ошметок, клеточно напоминающий смерть. Если не физическую, то теоретическую точно. А Минхо жил мечтой о счастливом времени, мечтал отметить Новый год так, чтобы прям на весь год хватило счастья. Чтобы фейерверками взрывались чувствами, чтобы игристая жизнь бурлила и кипела, чтобы мандаринами рассыпалась удача. Он хватает старую ручку и чиркает прямо на ошмётке исписанной бумаги: "мне больно". Рисует стрелы и сердца ими пронзенные и чувствует, как своё немеет, то ли от холода, то ли от боли. И ощущает тяжесть липкой усталости на плечах. Щёки помидорно-красные, а дыхание курительно-тяжёлое, руки непристойно дрожащие, а голос горько осипший. Минхо склоняет голову к подушке, всё ещё провожая каждую снежинку в окне до белоснежного покрова земли, мельком улыбаясь каждой из них и провожает своё сознание до успокоительно сладкого сна при этом тихо причмокивая.

***

Запах корицы и кофе приторно въедается в него. Он ощущает это под своей кожей, этот сладкий и такой противный аромат, который преследует его изо дня в день. Тусклая лампа на белённом потолке чуть пошатывается от лёгкого сквозняка, который возникает из-за вечно открывающейся двери. Колокольчик бренчит явственно громко, не преставая заглушать мысли, от этого звука хочется кричать. Он бьёт по всем внутренностям, заставляя Минхо сжаться до комочка и видеть только блёклые образы клиентов. Внезапно звенящий ад перестаёт громко пищать, и перед глазами маячат не серые блики, а вполне себе узнаваемый образ. Знакомый. Блестящий парень. Сияет как лицом, так и одеждой. Блёстки от куртки отсвечивают его карие глаза, создавая ночное созвездие в зрачках. И жить теперь хочется сильнее и дышится легче, словно на воздух выпустили. —Хён! —Привет, –еле слышно бурчит Минхо, стараясь лицом выглядеть не злобным троллем. —Тебе как всегда? Ему, как всегда. И спрашивать это вовсе не обязательно. За этим вопросом всегда следует кивок и ослепительная улыбка, чуть скрываемая массивным шарфом цвета розы. Минхо не торопится, медленно разливает напиток по довольно примитивным кружкам с крапинками черного цвета и подаёт чай, наблюдая, как парень перед ним, стягивает с себя пушистый шарф-ковёр. —Твоё, Джисони, –его руки дрожат из-за долгих ночных истерик, но он старательно прячет все намёки на это, шатен перед ним улыбается. Хан Джисон. Постоянный клиент. Он топает до минховского кафе, сквозь дожди и метели и всё, чтобы выпить через чур сладкий чай с плавающей в нём малиной и помученной ежевикой. Хан Джисон –любитель полюбоваться на Минхо, пряча пол лица за своей книжкой, которую дочитать он не может уже третий месяц. —Ты такой красивый, хён, –тянет Джисон и Минхо может только тихо хмыкнуть, подобные слова от него слышит часто. —Ты уже говорил это, –аккуратно напоминает Ли, стараясь не выглядеть заносчивым стариком. Боится обидеть Хана. В его глазах сверкает целая вселенная надежд и рушить такое –преступление. Минхо раньше злился на такое. На излишнюю прямолинейность, за чрезмерное внимание к своей персоне. Всё раздражало его. Но когда на тебя смотрит такое, то и сам смягчаешься и уже хочется просто погладить его по пушистой головке, только бы он не терял тот блеск в глазах. Минхо бы отдал всё, чтобы вернуть свой собственный. Но он его посеял. Где-то далеко и давно, наверное. И даже ниточка на ножке стульчика не помогает: «чёрт, чёрт, поиграл и отдай». Но чёрт то тут причём? Он только жмёт плечами, сидя на одном из плечей Минхо. «Сам ищи». Блеск в глазах –интерес. Возможно первый серьёзный. Потому что ходить в кафе после учёбы и работы, чтобы только попить кисло-сладкий чай и посмотреть на измученное подобие человека с выцветшими волосами–сущий ужас. Но Джисон другого мнения. Джисон видит что-то особенное, что не подвластно Минхо. —У меня есть девушка, –говорит Ли, цепляясь рукой за свой потемневший фартук. Смотреть в глаза ему не хочет. Отчего-то стыдно. —А я ни на что не претендую, -маячит он перед старшим, собирая раскиданные цветные мармеладки по столешнице. —Мне просто нравится быть с тобой. Я большего не прошу. Не просит. Не просил тогда, и сейчас тоже. Никогда не просит. —Я знаю, я хочу постоянно говорить об этом, –смеётся младший, напоминания о своём нахождении тут. С удовольствием глотает дымящийся чай. —Твоя смена ведь…–он мигает глазами и забавно хмурит брови, но вопрос не заканчивает. —Да, я уже одеваюсь, –кивок от Джисона, и он послушно допивает чай, промывая посуду под струями воды и ждёт бариста у выхода, смотря на висящий колокольчик, приподнимая голову до жгучей боли в шее. Пустующие улицы города окутаны белым покрывалом, а холодные пёрышки-снежинки всё ещё ластятся к земле, нежно покачиваясь. Прячутся в тёмных волосах Хан Джисона, пытаясь избежать неминуемой гибели, но всё равно неизбежно тают, оставаясь лишь призрачным напоминанием. Мы все похожи на снежинки и Минхо как никогда сильно это понимает. Любуется тающими каплями и старается много не думать, не то снова уплывёт по волнам тревоги, а там и до водоворота недалеко. Опасно. Снег под ногами хрустит, как кукурузные палочки во рту и тает также стремительно, но всё ещё справляется с задачей –заморозить. Ботинок Джисона скользит по запрятанному льду, и он хватается за локоть Минхо, громко вскрикивая от испуга. —Чуть не помер, –держится за сердце, переживая мелкий стресс. —Лучше бы это был я, –усмехается Ли, но поздно понимает, что шутка не удачная. —Зачем это тебе помирать? –высовывает голову из своего укрытия-шарфа и тянет шею, ближе рассматривая хмурое личико Минхо —Ляпнул глупость, –снова молчат. —Ты такой хмурый, хён, –ворчит Джисон, всё ещё не отпуская руку старшего, —это из-за меня? Лицо Ли быстро меняется, изображая непонимание. —С чего бы это? Красуется явным удивлением, строя обиженное выражение. Почему он должен быть хмурым из-за Джисона? Он хмурый из-за всей своей жизни –да, из-за Джисона –никогда. Самое светлое пятнышко на его грязном фото –он. И Минхо бы хотел ему сказать об этом, но у него язык к нёбу прилипает, боязно. —Надоел, –Минхо мотает головой на такое выражение. —Никогда, –быстро отвечает он, перехватывая ледяную руку Джисона. —Никогда? —Неа, никогда, –почти топает ногой для верности, чтобы всю серьёзность свою показать. Красноватый шарфик спадает с макушки, когда Хан склоняет голову на бок, раздумывая над тем, что сказать. Джисон до ужаса проницательный, светит глазками, словно душу высматривает, а потом так верно всё подмечает, но Минхо старается убеждать его в том, что он не эмпат вовсе. —Ты такой другой сегодня, –заявил младший, натягивая шапку Минхо на его лоб. —Как будешь справлять новый год? Бьёт по больному, сам того не зная. И винить в этом мальчика в винном шарфике –не дело. Его вины там нет, но сказать хочется многое. —Не так, как раньше. —Вдвоём? –упрямо спрашивает Хан, избегая каких-либо упоминаний имён. Минхо кривит лицо, но благодарен, что не услышал имя, которое пытался забыть давно. Но оно всё же сплыло. Резко отворачивается, пытаясь выследить путь снежинок, рассматривает летящие пушинки в свете фонарных столбов. Красиво. —Что стало? –мгновенно спрашивает Джисон. Не настаивает. Просто интересуется. Здоровый интерес. Говорить такое ему –странно. Как минимум стыдно и он не должен вникать во всю засохшую кашу, которая никак не может отмыться от тарелки жизни Ли, но Джисон снова смотрит. Смотрит и не просит. Просто хочет знать, что с ним. Тяжелый вздох Минхо говорит больше, чем какие-либо слова и Джисон, поджимая губы, прижимается к нему грудью, утягивая розоватое лицо Минхо в свой кукольный шарф. Минхо вдыхает его аромат и чувствует те колючие слёзы, которые постоянно хотят ему напомнить о себе. Что же им надо-то? Ну сколько можно? Хан не говорит ни слова. Ни писка не издаёт, качается с Минхо в руках из стороны в сторону, словно убаюкивая своим тёплым дыханием в его шею. И это удивительно работает. И его руки, которые массажно перебирают пряди бордовых волос, и его холодный нос, тычущий ему в скулу, отрезвляя от боли. Всё так действенно. С Джисоном всё работает. А Минхо вот сам –ломается и чувствует это. Ощущает, что они с ним –два механизма часов. Один –старый и ржавый, еле сумевший стрелки передвинуть, а второй –самый новый, блестящий и нежный, совсем не стучащий противным звуком по голове среди ночи. Минхо не хочет передать свою ржавчину ему. Отстраняется. Видит покрасневшие круглые глаза-бусинки и поправляет сползший шарфик, чтобы Джисон, не дай боже, не застудил себе ничего. Он и не заметил, что стоят они у подъезда. Что бабка с третьего смотрит с окна, внимательно разглядывая Хана. И так закрыть его хочется. Укрыть от чужих глаз, чтобы только Минхо видел его. Но он не уверен, что сам заслуживает видеть такого, как Джисон. —Если захочешь, ты расскажешь мне, да? –кивок. —Но я не хочу грузить тебя, –Джисон хмурится, на его лбу проступают морщинки. —Не смей так говорить, –Минхо впервые видит его злым. —Мы же друзья? Минхо внезапно смеётся. Заливисто, откидывает голову назад, всё ещё ощущая тяжёлую руку младшего на своём плече и даже сквозь тонну ткани он чувствует, как его обжигают. Хан смотрит на него с подозрением и неким восторгом. Его глаза бегают по лицу старшего, ища хоть какие-то подсказки. Он решает головоломку под названием «Минхо» уже третий месяц, а сейчас ему вдруг кажется, что это было бесполезно. —Почему ты смеёшься? —Ты говорил, что влюблён в меня. Помнит этот день, как вчера. Тогда же он и сказал ему про своё личное, на что Джисон грусти не показал, лишь понимающе улыбнулся. —Да. Но я не лезу в твою жизнь, это твои дела. А я готов быть другом. Не хочу, чтобы ты плакал. —Всё в порядке, –качает головой, —ты уезжаешь домой на новый год, так? Воспоминания слов Джисона пробегают в голове мельком, а отчётливо помнится– его ярко-резкие жестикуляции пальцами и лукавая улыбка, которая часто касается губ. Джисон безмолвно кивает, отпуская плечо. И чёрт, там точно должен остаться ожёг от его рук, но это место леденеет быстрее. Холодный воздух хитро пробирается к Минхо, окутывая всё тело. Снова эта зима не даёт ему чувствовать. —Увидимся в следующем году, хён? И ему хочется. Правда хочется сказать игривое «да», и обнять его за шею, чтобы он понял, что Минхо не какой-то непробиваемый камень. Но от Минхо сейчас –только мелкие осколки, которые остро вонзаются куда-то в сердце и утопают там в крови, пронизывая своей болью при каждом вздохе. И если бы он мог, он бы повернул время вспять, он бы познакомился с ним первым и отдал бы ему всё то, что безвозвратно утерял в другом человеке. Но этого не поменять. Он –не тот, кто достоин блестящего мальчика, с его сияющими глазами и прелестной улыбкой. От него на пораненной душе цветут ромашки, невзирая на все южные ветра. Хочется. Ему хочется. Он скрипит тихое: —Увидимся, –давя в себе слёзы обиды потому что нет сейчас смысла пугать Хана. Минхо станет лучше завтра. А Джисон будет в порядке. Всегда. Он не останется один со своей чистой душой. Просто тот человек, не то время. Время до отвратительного неверное. От этого тошно. Он слышит железный стук подъездной двери и лёгкое: «пока» от человека, который заслужил знать, что в сердце Минхо не осталось ни черта, но Минхо всё также слаб. И даже себе он объяснить многое не может.

***

Холодильник на кухне трещит, будто разваливается на части. И Минхо его понимает. Он тоже трещит, ревя в ночи и провожая последние снежинки своей жизни. Одеяло совсем не пушисто-лёгкое, оно тяжёлое, словно ноша на плечах и почти душит своими оковами, но Минхо старается ловить воздух, чтобы остаться до момента пока он сам всё не решит. Потолок почти крошится ему на голову, но он старательно игнорирует это, представляя снегопад или тёплый весенний дождь, который он больше не застанет. Рука покоится на округлой баночке, очерчивая её края и мысленно представляя то, что он запланировал. В сердце пугающе не ноет, и нет спокойствия, но и до умиротворения пешком далековато, все ноги стереть можно. Веки мерно подрагивают, вспоминая сегодняшний вечер. Он хотел бы дать себе один шанс. Но он его не заслуживает. Всё ещё. Зима такая же настойчивая, какой и была до. Насылает несчастные морозы, кусающие людей с ног до головы, снежные вихри, бурлящие и уносящие много счастья с лиц людей. Минхо хоть и принял участь отшельника и брошенного ребёнка холодной матери, но так и не отпускал мысль о том, что она не виновата. Зима не виновата в своих силах, не виновата, что люди так боятся её, она, возможно тоже хотела быть любимой, но увы. И Минхо готов любить её. И любит. Любит, как лето, весну и осень, может любит её белое величество даже больше остальных. Но просто не может понять, почему полюбить его самого так тяжело. Рука трясётся, держа жёлтый пузырёк и высыпая капсулы яркого цвета на постель. Они красивые. Так даже похожи на конфеты, если не жевать сильно. Всё легко. Закинул –запил. Быстро. Всё должно кончится быстро. 1, 2, 3. Он не может. Он всё-таки слабак. Как она и говорила. Ладно. Клонит ко сну. Сильно хочется упасть и не проснуться, но сегодня он решает просто прилечь. Завтра ещё день. Завтра всё будет. Последний день года. Последний день Минхо.

***

И последний день он такой. Должен быть полным чего-то, что хотелось бы запомнить и пронести через себя, но у Минхо есть только холодная квартира, почти пустая во всех смыслах и пузырёк с таблетками. Ноги болят будто их разобрали по кусочкам и собрали в неправильном порядке. В зеркале видны тёмные мешки под глазами, волосы напоминают гнездо, а тело –кожа да кости. Он не ел уже дня два. Готовится. Чтобы шансов совсем не осталось. Не умрёт от таблеток, так от голода точно. Мучительно правда будет. Он вздрагивает слишком заметно, даже для самого себя. Слышит требовательный стук в дверь. —Кто? Тишина. Шаги тихие, словно не он только что выдал себя с потрохами, крича почти на всю квартиру. В глазке темно. —Э…извините, я не заказывал ёлку, -бормочет Минхо, потирая красные глаза тыльной стороной ладони. Аккуратная рука, держащая пакет и ствол ели выглядит… —Джисони? –выпучивает глаза, моргая медленно, как говорил сам Хан «словно кот». —Хён? –пушистая голова выглядывает из-за колючих ветвей дерева. —Не ждал меня? А я пришёл. Он по наглому перешагивает порог, вручая все покупки в руки Минхо, а затем старший замечает ещё пару коробок в подъезде. —Ты переезжаешь ко мне? –с сомнением тянет Минхо, стараясь оттянуть от себя ёлку на безопасное расстояние, чтобы не бродить потом с красными отметинами на щеках. Джисон смеётся. Не прикрывая рукой свою красивую улыбку, с удовольствием хохочет пока таскает коробки в квартиру. И Минхо улыбается. Не болезненно. Не с горькой усмешкой. По-настоящему. Склоняет голову, высматривая ямочки на пухлых щеках и думает, что удачно решил не прекращать всё ночью. Потому что ради Джисона можно прожить день. Нужно. Хан мельтешит по квартире, доставая яркие примочки и гирлянды, ищет подставку для ёлки, которой и в помине не было в этом доме, а потом верещит, что Минхо – глупышка, раз лишает себя волшебства. И Минхо верит ему. Молчит, задумчиво перебирая тёмные пряди в руках пока младший читает инструкцию по сбору очередного новогоднего хлама, но верит. И верит, что гирлянда должна немного искриться, когда её включают, и что пробки выбивать тоже должно. Джисон, правда, почему-то быстро выкидывает этот механизм. Джисон удивительный. Находит где-то на балконе ведро, похожее на что-то доисторическое. Вытащил из коробки из-под телевизора пенопласт и засунул его в то самое потрёпанное жизнью ведро. Зелёного цвета. Прям под ёлку. Новогоднее дерево ютится в углу гостиной. Назвать его новогодним –не честно. От новогоднего в ней только название. Но Джисон старается это исправить. Его коробки будто бездонные –он тащит оттуда то игрушки в виде леденцов, то светящиеся шарики, то вырезанные снежинки. Минхо всё ещё глупо моргает и верить в происходящее –отказывается. Сидит на полу, ковыряясь в одной из принесённым Джисоном сундуке-коробке и рассматривает каждую мелочь. —Это на окно, –поясняет Хан, поворачиваясь на шуршание, —звёздочки, висеть будут и в темноте светиться, –хихикает он. Минхо повторяет за ним, продолжая копошится дальше. Хрустальный домик со свечками внутри, подставки для свеч, салфетки с принтом оленей, даже проектор… —Фильм включим! Или просто видео со снежинками и танцевать будем! Ты говорил, что любишь, –он болванчиком кивает головой, —Любишь же? —Люблю. Как он тащил это всё –загадка. Как и сам Джисон для Минхо. Красивая загадка. Сидит, возится с очередной проволокой с лампочками, которую принято называть гирляндой. А потом он оборачивается к старшему пока тот рассматривает незамысловатую веточку. —Это омела, хён, –громко поясняет он, но затем резко почти сжимается в комок, —знаешь, в магазине попалась под руку, а она ведь новогодняя и все дела, да я просто схватил всё, что было и побежал к тебе, боялся, что…да не важно. Вот, в общем, омела. Да. –кивает, подтверждая свои же слова. Скорее всего для самого себя. Минхо не понимал о чём щебетал Хан, но ему нравилось его слушать. Он не мог перебить. Ему вдруг стало до уютного хорошо. И Джисон, от которого несло чем-то хвойным вперемешку со сладким –был причиной уюта. Минхо заулыбался. —Милый, –сказал он вслух, догоняя последние капли рассудка, но они его уже покинули. Хан только поморщил нос, ковыряясь в прикроватной тумбе Минхо, где он сказал, лежат спички. —Как ты квартиру нашёл? –встрепенулся старший, головой качая в такт собственной мелодии, слышимой только им. —Да я ждал вчера пока свет в окне загорится, –засмеялся, рукой рисуя квадратики –окна. —А сегодня ещё к какой-то бабе зашёл случайно, ну, она и подсказала куда мне топать, –морщит носик, шмыгая им. Роется в тумбе дальше. А Минхо кивает себе, рассматривая спадающие на глаза Хана пряди. Джисон внезапно замер, прекращая любое мельтешение и покачивание ногой. Буквально остановился, будто не веря. Не моргает. Смотрит прямо под руки и дышать, кажется, начал чаще. И озарение пришло поздно, когда Минхо уже вдёрнулся, чтобы подбежать и закрыть всё своей спиной, но смысла не было. Он остался на месте. Поджимая губы и ожидая реакции. Младший потянулся, доставая баночки. Одна, две, десять. Все жёлтые, новые. В руках у Хана они выглядели неправильно. Грязно. Затем, второй рукой он подхватил желтоватый листок бумаги, написанный уже, наверное, месяц назад. Исписанный, перечёркнутый. С кривыми подтёками, потому что он Минхо всегда плакал, когда писал. —Что ты собирался сделать? –дрожащий будто на морозе голос прорезал тишину, заставляя Минхо покраснеть от стыда. —Ты не должен был об этом знать, –сипит Минхо, пряча глаза в одной из открыток из волшебной коробки. Нет. Сейчас слезам не место. Поднимает и опускает взор, боясь смотреть прямо. На него смотрят такие же сияющие глаза, но лампочки в них потухли, словно работают слишком долго. Словно замыкание какое-то. Пробки выбило. И они медленно мигают, стараясь зажечься, но получается плохо. И нет. Нет, нет, нет. Минхо не хочет быть причиной погаснувшего огня. Не у Джисона. Не так. Пожалуйста. —Джисон...я…. —Когда? –голос звучит на пару октав ниже, хриплый, будто мороженного съел банку, а поделиться забыл. —Вчера. Хотел. Передумал, –вздохнул он. —Сегодня последний день года и… —Это из-за неё? –Хан покосился на пустующую рамку для фото, что неизменно стояла на полке. —Так любил её, что готов умереть? —Нет. –твёрдый ответ. И правдивый. —Дело не в ней. Во мне. Я устал. Устал изображать героя. Сильного, того, кто хочет бороться. Он не хочет. Не хочет существовать, не хочет быть. И в этом нет ничьей вины. Джисон глотает это. Комок в его горле, больно давит даже на Минхо, когда он пялится на него, пытаясь предугадать действия. Уйдёт? Станет уговаривать? Хан медленно поднимается, потягивая руку Минхо на себя и поднимая его с жёсткого пола. Смотрит в глаза. Видит там, наверняка, пустоту. Разве это приятно? Не видеть в глазах напротив ничего? Минхо не знает. Потому что сам видит целую вселенную перед собой. Живую, желающую жить. —Мы будем готовить пироги из калины, а ещё утку. Ты же ешь такое? –запоздалый кивок. Он просто прошёл это. Поместил то, что нашёл обратно и закрыл глаза. Теперь суетится на кухне, готовя тесто и прося Минхо мариновать птицу. Часто смотрит на часы, вслух проговаривая время и Ли впервые не видит смысла во времени. Ему хорошо. Без времени. Рамок. С Джисоном и украшенным к новому году домом. —Это торт, –очевидно хвалится Джисон, доставая продукты из пакетов. А торт украшен мелкими ёлочками и улыбающимися снеговиками. Сказочными, по-детски красивыми. И такая мелочь заставляет улыбнуться. Одна мелочь –Джисон пришёл к нему в новый год. Вторая –притащил кучу украшений. Третья –готовит ужин, не умея даже лук резать ровно, получаются не колечки, а полукруги, но Минхо такое устраивает. Кухня полна таких запахов, которые Минхо в жизни не чуял. Хочет достать те баночки, что таятся в его прикроватной тумбе, выпотрошить всё содержимое и…и закупорить момент. Запах. Хочет оставить Джисона такого: в красно-зелёном фартуке поверх мягко-белого свитера с мордочкой снеговика. Ли давно не в ладу со своей душой и головой. Слабо соображает. Подходит к Хану со спины пока он выкладывает ягоды на сырое тесто. Обнимает. Молча. Вдыхает запах ели и цитруса, носом проводит по задней части шеи, невесомо касается губами, но не наглеет. Отстраняется быстро, словно на него что-то нашло. —Мне нравится. Не бойся, –шепчет шатен, оставаясь в прежнем положении, очень не хочет спугнуть. Минхо льнёт к спине снова. Он не зря остался в этом мире ещё на день. Ужин тает во рту как мягкое суфле. Горячий чай обжигает горло, но для Минхо –это как спасение. Иначе он сболтнёт лишнего. Чувствует себя маленьким, сидя на табуретке и не поднимая глаз на человека напротив. Пугается. Ногой оглаживает носок Джисона под столом и боязливо прожёвывает каждый комок, пока ощущает горячий взгляд, блуждающий по нему. Ожоги всё-таки должны остаться. Касается рукой щеки, и точно. Горит. Он горит. —Вкусно? –интересуется младший, стреляя в него взглядом из-под длинных ресниц. —Вкусно. Долго сидят в тишине пока Джисон не позволяет себе отвести от Минхо взгляда. Словно боится, что тот исчезнуть может. Приглядывает как за маленьким ребёнком, поддерживающе улыбается, позволяя съесть всё без остатка. А он голодный как волк. Не ел два дня и теперь готов язык проглотить. От вкусностей и от того, что говорит не хочет. Наедается, откидывая голову к стене и дышит медленно, приходя в себя после пира. —Пойдём, –Джисон снова протягивает руку, помогая с трудом подняться уставшему хёну. Минхо хватается за него, как за спасательный круг. Сжимает ладонь, очерчивая нужную кожу. Наслаждается теплотой, от которой так отвык и к которой так сильно стремился. Неужели тепло всегда было так рядом? Почему он не прикоснулся раньше? Падают на жестковатый диван, кричащий о помощи, скрипя и надрываясь. Минхо быстро кутают в одеяло объятий и укладывают на импровизированную подушку –грудь. Нос снеговика на свитере утыкается ему в щеку и заставляет улыбнуться от лёгкой щекотки. Под ухом что-то мерно стучит, и когда Минхо выдыхая, сильнее жмётся, то стук усиливается. Раз в десять. Это жизнь бьётся из Джисона. Стремится вырваться и омыть Минхо. На окнах горят звёзды, свисающие почти до пола. Стёкла держат бумажные снежинки, каждая не похожа на вторую. И Минхо представляет, как маленькие ладони Джисона терпеливо вырезали каждую из них. О чём думал пока делал эту красоту? О зиме? О Минхо? Метель утихла и только лёгкий ветер носит белую пудровую посыпку по улице. Над дверью в кухню висит надпись «всё будет», а ёлочка, чуть покосившаяся стоит, горя огоньками старой гирлянды. Под ёлкой –коробочки, замотанные в праздничную упаковку, Минхо удивлённо вытягивает шею. —Что там? —Подарки. Зима принесла. –Минхо мотает головой. —Нет. Ты принёс, я знаю. Зима только уносит что-то. Она не дарит, –ждёт реакции. —Не правда. —Правда. —Она хотела унести тебя? –тихо, слышна только песнь ветра и поскрипывающей двери. —Я хотел ей помочь. —Она тебя не просила, –Минхо хмурится, будто обижаясь. —Она будто каждый год молила сделать это. —Хотела бы –сама бы забрала, не бери на себя такое. —Тебе нравятся глупые разговоры? Со мной. –боязливо начинает старший, водя рукой по солнечному сплетению. —Они не глупые. Очень серьёзные. –прижимает к себе ближе, зарываясь в прожжённые волосы носом. —Останься. –почти умоляет Джисон. —Прошу, останься. Дай шанс. Жизни. Ещё один. —Я устал давать ей шансы. Они ей не нужны. Шансы. Это же подарок, а я надарил ей на год вперёд. И время, и жизнь. Чувствует на коже головы тёплые капли. Не пытается вырваться, старается жаться ближе. —Но тебе…–Джисон вздрагивает. —Если попросишь, то тебе отдам всё. Свою зиму, жизнь, сердце. –почти задыхается. Ощущает осевшую пыль в душе, будто только что вытряхнули старый ковёр. Хочется чихать, и кашлять. И плакать от слов, вырывающихся из его рта. —Только я холод не люблю. Не морозь меня, иначе она меня заберёт. Зима. –напоминает он осторожно. —Я не умею морозить, –шепчет Джисон куда-то в щёку. —Я знаю. Ты греешь, поэтому зима тебя боится, а я нет. Однажды ты думаешь: «я хочу умереть», а потом очень тихо, осторожно: на самом деле. На самом деле, ты хочешь горячего чая. Выспаться. Сладкий пирог. Тепло. И «я хочу умереть» день за днём превращается в желание быть дома; валяться в снегу, забывая о заботах; читать книгу, перебирая пушистые пряди волос с запахом хвои; печь пироги, отвлекаясь на поцелуи. На самом деле я хочу быть любимым, хочу видеть тёплый взгляд напротив, хочу, чтобы кто-то спас меня от зимы, холодной и долгой.