ты можешь сколько угодно делать вид, что тебе всё равно.

      сколько жора себя помнил — его единственный и по настоящему близкий друг был таким всегда: витающий в облаках, часто несущий всякий фундаментальный бред и предлагающий ровно такие же идеи. это было его лучшей чертой: совсем не беспокоиться о земных вещах, проблемах, делах, а просто плыть по течению и не заглядывать в светлое завтра. хотя завтра и не всегда было светлым, платону это не мешало оставаться всегда безнадёжно позитивным и искать в ситуациях плюсы.       платона любили, везде приглашали, любая университетская компания была ему рада. он красивый, красноречивый (временами), мыслит нестандартно, и с каждым до ужаса свойский. это всех простаков и влекло.       жора, к своему сожалению, был его противоположностью: будто на иголках, вспыльчивый, экспрессивный и, в общем, совсем не душа компаний. в них его обычно ненавидели, особенно на последнем курсе университета, когда уже всем он стал известен как человек, который не умеет обращаться с деньгами и полностью игнорирует понятие финансовой грамотности. а платон всё равно его звал с собой на чужие квартиры «отрываться», звал каждый раз, будто не помнил, что было на прошлой вечеринке, как и на позапрошлой, и на позапозапрошлой тоже. нет, ему не отшибает память, он не плюёт на чувство дискомфорта парня (который пытается всем видом показать, что ему всё равно) и он, конечно, не садист — мучить других присутствием жоры, а жору косо глядящими на него стеклянными (из-за алкоголя и наркотиков) глазами мало знакомых ему людей, чьи лица неестественно яркие, благодаря стробоскопам.       в самом деле платону просто необходим жора рядом, и он искренне хочет, чтобы его лучший друг смог наладить социализацию и общий язык с кем-то помимо него.       — я хочу уйти.       — мы только пришли, жор, — пряный голос друга было почти не слышно из-за музыки и чужих голосов где-то за спиной, но парню не хотелось оборачиваться.       — мне здесь не нравится больше, чем обычно, — жора сократил расстояние между ними, чтобы хоть расслышать ответ.       — ты так всегда говоришь.       жора обречённо вздыхает, грустно косясь на бутылки спиртного на столе, скатерть которого была насквозь пропитана различными химическими веществами, парень даже дышать рядом робел. выпивать не совсем хотелось, но в такой обстановке руки сами тянулись, а губы противно сохли, хотя на самом деле это из-за того, что он искусал их до крови в приступе нервозности. но он не сделает даже глотка, ведь могут заставить скинуться, если увидят его участие в распитии.       очередной неуверенный взгляд в сторону входной двери сквозь расслаблено-ободряющую улыбку друга. жора осматривается, вздрагивая из-за проходящих мимо людей, а неустойчивые осветлённые волосы падают прядями к лицу. из-за влажной погоды они промокли и теперь пушатся (укладка перед выходом была лишней, ведь лак всё равно смылся) так что они спали по бокам, закрывая выбритые виски, а по мнению жоры, выглядит это ущербно и дёшево.       белые, убитые множеством коробок осветляющей краски из супермаркета, локоны собираются в низкий хвост, рубашка поправляется, глубокий вдох-выдох опустошает лёгкие, а мысли собираются в чёрный тревожный комок в голове, но жора, снова готовый делать вид, что ему не мерзко тут находится, это игнорирует.       как всегда.       кудрявая макушка с беспорядком на ней и в ней, что зовётся его лучшим другом, уже куда-то пропала. впрочем неудивительно. было бы занятно, если бы платон всё ещё стоял рядом с ним, но нет, вокруг остались лишь посторонние голоса, заполняющие свободное пространство в черепе, куда ещё не успели добраться собственные игнорируемые мысли, и это всё не вытеснила отвратная музыка (даже они в выпускном классе играли лучше).       оставшись наедине парень не мог успокоить своё сердце, что загнано пульсировало, размашисто разбиваясь о грудину, в такт быстрой электронной попсе с битами, всё больше вынуждая уйти, ведь становилось невыносимо больно это слушать и чувствовать всем телом. но жора просто останется прямо здесь, где его и оставили, словно пса, которого привязал хозяин к столбу у магазина и ушёл за продуктами… только вот в таких историях хозяин обычно не возвращается. но платон вернётся за ним. всегда возвращался. платон вернётся, и они вместе отправятся на съёмную квартиру, что была вблизи университета, забудут об этом моменте вечера, и оставшееся время пройдёт как обычно. а на следующих выходных всё по новой.       он о нём не забудет и не оставит, ведь знает, как ему непросто тут находится, даже если получится избавится от навязчивого голоса в голове, что постоянно твердит: «ты здесь лишний», и просто забыть о косо смотрящих на него пьяницах.       не просто, но ради платона он терпит. хотя уже давно не кажется, что тому его присутствие так необходимо.       жора вновь осматривается, кажись, в сотый раз, и, что в первый, что в последний, ему тут совсем не нравится, и взгляду даже не за что зацепится, чтобы всё время просто-напросто просмотреть в одну точку в паршивой реальности, где всё ужасно сильно светится, прыгает, трясётся и кричит.       парень не знает, куда себя деть. руки тоже. все заусенцы уже изодраны в кровь, и их очень щиплет. больно настолько, что поджимаются непроизвольно губы, но юноша даже боится посмотреть на пальцы, понимая, что всё достаточно плачевно.       жора зевает, убирая с глаз выступившую влагу. глазеть в пол надоело в этот раз на удивление быстро. у него хоть и шило в жопе, но если было надо, мог быть спокойным и сконцентрированным, только обычно это проявлялось только тогда, когда его оставляли одного в незнакомом месте и оповещали, что скоро вернутся.       ещё пара минут с невыносимым голосом в голове, и он сдаётся, достав из кармана мятых тут и там брюк, старенький, множество раз разбитый телефон с покарябанным защитным стеклом, что всегда почему-то идёт пузырями, без чехла, тремя наклейками на корпусе и совсем маленькой розовой звёздочкой, закрывающей фронтальную камеру.       яркий экран гаджета на мгновение ослепляет, делая всё происходящее вне его головы достаточно опасным. чёрные пятна застревают в глазах, хочется выковырять их пластиковой вилкой, что лежит совсем рядом с его рукой, опёртой о стол. мелочи уж слишком сильно распаляют агрессию, и он старается глубоко дышать. но этих мелочей уж слишком много.       секундный грохот позади, и всё, стоящее на столе: банки, бутылки (в основном стеклянные) и тарелки опрокидываются каким-то идиотом, что неудачно зацепился за стол и нехило пошатнул его. жора смог отпрыгнуть сразу, и единственное увечье, что он получил от этой ситуации — облитые пивом кроссовки и кромки брюк. ну просто блеск. набить обдолбанную рожу тому гаду хочется до безумия, и ладонь непроизвольно сжимается, а воспоминания прокручивают все боевые приёмы, которые он знал.       дыхание участилось, сопутствуя в такт сердцу, от выкрученного на максимум адреналина. только вот драться ни с кем жора не собирался. мало того, что он с очень малой вероятностью выйдет из потасовки победителем, так ещё и платону придётся с ним возится. единственное, в чём он силён — чесать языком, но в радиусе тридцати метров вряд ли найдётся человек, которому жора ещё не перешёл дорогу, или который вообще захочет его слушать.       он делает несколько глубоких вдохов (три медленных вдоха и таких же медленных выдоха, как учил его платон). ярость это не убрало ни на грамм, но сейчас хотя бы хватает сил не полезть на рожон, не подумав. он подумал и понял, что игра не стоит свеч и черепного сотрясения. пока что.       руки немного дрожат от недавней стычки (что, слава богу, не случилась), но жора решил найти платона, чтобы успокоиться хотя бы от его непринуждённого вида, понять, что злится он напрасно, что это всё незначительные мелочи, и что ему лучше расслабиться.       пробираясь сквозь толпу, на каждом его шагу кто-то танцует, пьёт или глотает наркотики. или всё вместе. отличный контингент. жора знает, что платон позволяет себе иногда баловаться травкой, но надеется, что ничего сильнее он не употребляет, не потому что это порицаемо законом (и им в том числе) а потому, что переживает, что потеряет единственного друга. что не сможет в нужный момент оказаться рядом и помочь, а сможет помочь только опознать тело в морге.       за стеклом операционная. молодой мужчина в медицинской маске, всё там же, похоже, врач, стоит над железной каталкой с белой простынёй. на краях ткани пятна крови, и такое чувство, что их там быть не должно.       за спиной, сбоку, слышится тихое дыхание и плачь, очень знакомый, но он не хочет оборачиваться. жора знает кто позади, он знает кто под тонкой, почти прозрачной простынёй, но всё не может смириться и вспомнить.       в носу начинает щипать, на языке саднит, горло сохнет и забивается плотным комом. глаза невольно наполняются влагой, которую невозможно сдержать, и весь окружающий мир расплывается серыми пятнами, ведь в морге нет ничего яркого.       что? этого не было?       жора сталкивается плечами с каким-то парнем, и это выбивает из мыслей. в такой толкотне с сотнями человек на один квадратный метр неудивительно, но его всё равно кроют тонной нецензурной брани. смело по отношению к тому, у кого проблемы с контролем гнева.       он уже не выдерживает. вся атмосфера действует на нервы: громкая музыка, чужие крики, запах травы, рвоты и алкоголя парируемые перманентными сигаретами. мерцание яркого света в глаза из каждого угла, куча людей… это невозможно. он найдёт платона и, что бы тот не делал, утащит его с собой отсюда, даже если тот будет сопротивляться. наверное. жора не знает. его никогда так не крыло от совокупности всех раздражающих факторов в одном месте. всегда не доставало хотя бы одного, а тут сразу все, умноженные на сто, и ему кажется, что ещё чуть-чуть — и он сорвётся.       пробравшись через десятки потных тел, жора ступает в другую, более тихую, часть дома, как видится, для «привилегированных», где на него глазеют ещё больше, чем в общем зале. досадно.       парень наконец-то замечает свою пропажу и уже было вздыхает с облегчением. для него друг сейчас в самом деле, как спасательная шлюпка на тонущем титанике — единственный вариант выжить в этой тяжёлой ситуации, где абсолютно всё долбит по мозгу, вызывая головную боль.       он хочет позвать платона, привлечь внимание и подойти, но осекается на полуслове и застывает как статуя, когда замечает, как платон развязно целуется с каким-то парнем на диване, пока остальные в компании ободряюще кричат отсчёт, что уже дошёл до двадцати одного.       грудь постыдно сдавливает неприятным, ледяным и отрешённым чувством. он столбенеет где-то позади всех вовлечённых.       двадцать два.       он не хочет, не должен, чувствовать это по отношению к своему дорогому другу. он не какой-то эгоист, а уж тем более не собственник, и ему, конечно, должно быть плевать, с кем платон сосётся укуренный на тусовке.       двадцать три.       это просто поцелуй. жора уверен, он каждый раз так проводит время (даже может что и больше поцелуев) и никогда не волновался об этом. потому что не видел этого ни разу и подразумевал, что просто надумывает себе лишнего.       двадцать четыре.       просто поцелуй? тогда почему он такой искрений, даже со стороны, чувственный и нежный, медленный, они словно влюблённая пара, которая осталась дома вдвоём и наслаждается друг другом невероятно долго, чтобы прочувствовать все ощущения от одного простого сближения.       двадцать пять.       жора кипит. всё мнимое спокойствие улетучилось на четвёртой секунде наблюдения. посторонний шум только концентрировал весь гнев внутри, разрушая пошатанное состояние совсем возводя в абсолют.       следующего порядкового числа он уже не услышал, потому что помчался на кухню, откуда до этого ушёл обшаривать всю квартиру. он сдался, поддавшись кипящей крови в венах. импульсивность никогда не была его лучшей чертой.       придурок, что ранее грохнулся о стол (жаль не головой и не на смерть) стоял и хихикал всё возле него, попивая одно из дешёвых пойл. он явно не ожидал, что ни с того, ни с сего его резко толкнут в грудь, от чего тот ударится о столешницу поясницей, и пропишут прямо по скуле, съезжая на глаз тяжёлой рукой.       все рядом стоящие затихли. парень воет от боли, но музыка продолжает играть.       хотелось начать пинать его ногами, взять нож с подставки и оставить двадцать пять ножевых, разбить его голову об углы стола и сломать пару рёбер пред этим, чтобы он захлёбывался в своей крови, корчился от боли, мучительно подыхая, чтобы на глазах его жизнь утихала с каждой секундой, и он перестал орать.       — ты уже совсем страх потерял?       жора не успел обернутся на голос, ведь он подавлял действия, за которые его могли посадить и переводил дыхание, но чужой кулак, залетевший прямо в нос хорошо отрезвляет, возвращая в реальность, где он способен дать отпор лишь нарику, которого даже ноги не держат. в этот раз противник посерьёзнее, и он не уверен, что выйдет из драки живым.       амбал, кажется, дружок того, без проблем сливает его со стеной, держа за грудки, выбивая весь воздух из лёгких, ударяя в живот. он задыхается. боль до жоры доходит не сразу, и он пытается сопротивляться и отстаивать свою честь, разбив этому шкафу губу, но уже не так уверено, как глаз тому парню.       жору хватают за горло, умышленно сдавливая у подбородка, он хватается за чужие руки, стараясь отцепить их от себя, но всё тщетно. в глазах моментально темнеет, а лёгкие жжёт недостатком кислорода. любая попытка вздохнут провальная, глотку сдавливают всё больнее.       он пинает противника ногами — бесполезно. кусает другую руку, сдерживающую его хрипы — тоже бесполезно. хватает парня за волосы, но они слишком короткие чтобы как-то повлиять, зато его достаточно отросли, дабы схватить за них и откинуть в другую часть комнаты, вшибая головой в бетонную стену.       в нос ударяет резкий и навязчивый запах железа. на кафельный пол роняется пара капель алой крови, окрашивая белоснежное покрытие красным безобразием. а жора не может пошевелится, он лишь смотрит. смотрит на тело по ту сторону стекла, продолжая полностью чувствовать, как кровь стекает вниз по горлу и от носа к подбородку. сплюнуть возможности нет.       врач убирает белое полотно, и тихий плачь сзади переходит в истерический.       глаза цепляются за знакомый профиль лица. кудрявые, русые, что граничат с рыжими, волосы, которые он бывало заплетал по просьбе, безжизненно и смиренно лежали подле их владельца. этот нос, губы (они всегда были такие синие?) и прикрытые, не видные, голубые глаза. но жора знает, он помнит, что глаза платона светло-голубого, лазурного, как море оттенка, а зрачки, как дно самого глубокого озера…       — жор! жора!       голова раскалывается от родного голоса, что зовёт его словно сквозь толщи воды. кроме звона в ушах ничего не слышно. от боли во всём теле тошнит, скручивая органы, кажется его ещё попинали ногами, когда он приложился головой и отключился.       — может скорую вызвать? ты меня слышишь? жора?       скопление крови во рту провоцирует рвотные позывы, и невозможно ответить, чтобы друг меньше волновался. он медленно мотает головой, поднимаясь с пола, благодаря посторонней помощи, которая придерживает за руки. нужно уходить.       из носа продолжает хлестать кровь, пачкая паркет чужой квартиры ярко-красными разводами и разбитыми каплями, но парня это мало волнует, и он даже выплёвывает скопившуюся кровь на пороге, перед тем, как выйти из квартиры под ораву посторонних шепотков, что уже исковеркали его мотивы напасть как только возможно, но будь бы жоре не плевать, он бы оправдывался, даже если это не в его пользу совсем.       дверь подъезда противно пиликает, ещё больше въедаясь болью в череп. жора морщится и садится на ближайший бордюр, надеясь переждать первые десятки минут мучений после драки в таком положении. на улице прохладно, влажно и темно. повсюду лужи из-за дырявых дорог, и с крыши ещё капает вода, эхом по двору разнося журчание, позволяя отвлечься от боли.       до дома он не дойдёт, точно не сам, платона тащить с собой нужды нет, а вызывать скорую слишком глупо, у него максимум лёгкое сотрясение (в худшем случае сломанный нос) — отлежится и будет дальше трещать без умолку и лезть куда не надо. как всегда.       это не первая и явно не последняя драка. но тем не менее первая, что была на почве ревности (как сам трактует себе жора, но не хочет до последнего признавать), до этого он хотя бы получал за дело, или давал, как шло, но такого же всплеска агрессии ещё когда-либо он припомнить не мог.       — жор, поговорим об этом? — платон садится рядом так, что их плечи соприкоснулись. он кривит губы в попытке улыбнуться и приободрить.       жора не смотрит на него, он чувствует себя виноватым. виноватым за то, что разозлился, не сдержался, заревновал, напал на какого-то парня и получил за это, а теперь с ним сидит платон, который явно всеми силами будет убеждать его, что всё хорошо, хотя делать этого, ну, никак, не должен. как обычно.       как обычно, он не виноват, его спровоцировали, его притащил сюда платон, и ответственен за него он. он не уследил, и во всем виноват он, но не жора. конечно не он.       — а что мне сказать? — он обтирает ушибленный нос запястьем, что сразу пачкается кровью. — извини, я перегнул, снова нарвался и испортил всё.       — я не о том, — платон безмятежно тянет гласные.       — ещё как о том, — жора цыкает. — можешь вернуться туда, я сам дойду, — он пытается встать, но валится на жёлто-зелёный забор позади него и в полном бессилие садится обратно. — ещё пару минут, и я буду в порядке.       — мне уже нечего там делать, — платон, разворачивая друга лицом к себе, достаёт из кармана пожухлую пачку сигарет и сухие салфетки, что не раз спасали в различных ситуациях.       — а тот чувак, с которым ты в дёсна долбился?       платон щипает парня за щёку, сводя брови. пачка салфеток опустошённо шуршит. он очищает чужое лицо от засохшей крови, касаясь большим пальцем покусанных губ.       — я того парня не знаю даже, — он выглядит обиженным, редкое явление. — думаешь, я оставлю тебя?       вопрос риторический, но как же жоре хочется возразить. он не считает, что платон может его оставить, он считает, что не заслуживает заботы от него, что бы жора не делал и насколько был бы прав. да даже если не прав и полез зря, платон всё равно на его стороне, всё равно сидит и вытирает кровь с щеки. всё равно поддерживает, всё равно ценит его, и не отвернётся, наверное, даже если он кого-нибудь убьёт.       жоре неловко, когда бледно лицо платона, освещаемое только слабым уличным фонарём где-то сбоку, очень близко и так внимательно рассматривает его, чтобы не упустить ни одной алой капли. собственные глаза давно перестали плыть, и он способен разглядеть напротив обычные зрачки. он ещё и полностью трезвый. потрясающе.       — почему ты драться полез?       — а почему ты с тем парнем целовался?       платон игнорирует, ожидая ответа на свой вопрос.       платону не обязательно знать почему и зачем, чтобы защищать, но в этот раз жора говорить опасается, хотя обычно кроет матами любого своего противника, поэтому кажется, он что-то заподозрит.       парень отстраняется, закончив с приведением чужого лица в более-менее привычный вид. он тянется за последней сигаретой из ранее вытащенной пачки, где уместилась ещё и зажигалка. он умещает фильтр между тонких губ, поджигая табак.       — почему ты ударил того парня? — платон повторяет вопрос, выдыхая едкий дым.       — какая уже разница, — вышло грубо, но он и делает всё, чтобы не отвечать.       — это из-за меня?       жора открывает рот, чтобы доказать обратное, но выходит только сдавленный хрип. ну почему он такой настырный? совсем не понимает что отвечать не хотят и вряд ли будут.       — это совокупность всех вещей, что случилась пока тебя не было, ты совсем тут не причём.       — каких? что он стол чуть не перевернул? — он улыбается, его речь спокойная, а тон должен успокаивать, но жора всё равно напряжён его расспросами. — ребята сказали, что как только ты зашёл в комнату и увидел нас, то умчался и чуть не выбил парню глаз, — платон всё знает. давно всё понял, он просто хочет услышать это от жоры.       — почему мы это обсуждаем?              — так почему же в итоге ты сорвался? — он опять игнорирует, задавая свои вопросы. его сигарета понемногу тлеет слабым оранжевым огнём в костлявых пальцах.       сердце жоры пропускает пару ударов. такие точечные вопросы, влезающие в душу, он не выносил и любого другого бы человека послал куда подальше, но с платоном так нельзя. у него свои предположения, и ему искренне интересно, сходятся ли они с действительностью. и он получит ответы, даже зная, что жора не хочет признаваться, особенно себе.       — ладно. ладно, да! это из-за тебя я увидел как ты сосёшься с каким-то придурком и выместил агрессию на том парне, а отправной точкой стала ревность, доволен да? — не услышав ничего в ответ, он решил окончательно себя закопать, ведь можно будет потом спихнуть это на бред после сотрясения. — нравишься ты мне, как парень нравишься, — это было уже не так уверенно сказано, как до этого. — не хочу, чтобы ты лобызался с кем попало, особенно оставляя меня одного. это подло.       платон слабо улыбается.       — что лыбишься? разочарован во мне, да? конец многолетней дружбе?       — жор, расслабься.       платон вновь сокращает расстояние, потому что жора уж слишком экспрессивный и эмоциональный, даже с болью в теле скачет туда-сюда. он кладёт голову на его плечо, беря под руку, и жора совсем ничего не понимает.       они молчат. жора просто боится. боится не платона, он ему ничего не сделает, а ситуации. он только что признался, впервые в жизни кому-то признался, и это так нелепо и глупо.       — может скажешь что-нибудь? — рушит тишину жора, рассматривая окна соседнего дома, где кто-то смотрит телевизор, готовит, развешивает плакаты или тупо палит свет.       — скажи ты это раньше — у тебя не было бы разбито пол-лица.       — ну, пиздец, платон.       платон смеётся, оставляя на чужом плече невесомый чмок.       подул ветер, и только сейчас жора замечает, что прошляпил одну из резинок, что стащил у друга. неловко, он обещал её вернуть. хотя он ему миллион таких резинок купит, лишь только заикнётся. да он ему весь мир к ногам принесёт, не то что какую-то там резинку для волос.       — платон, мы будем встречаться? — он снизил тон и совсем потерял уверенность в своих словах, утопая в неловкости. — то есть, ну… если ты против, то ладно, ты и так всегда рядом со мной, ты мой единственный друг. и, если ты против, то забудем об этом…       — не парься, — парень широко улыбается. — будем? — он вопросительно подносит оставшуюся половину сигареты к израненным губам.              — будем что? — жора затягивается полной грудью, смешивая в лёгких кислород с никотином.       — сигарету.       — ты еблан? — он поднимает уголки губ в немой усмешке.