One Step at a Time

      Отголоски колких слов сестры следуют за Суной, подобно бездомной кошке, снующей под ногами.       «Знаете, что я узнала на следующий день? Что ночью кое-что произошло. Хотите узнать? Вам действительно интересно? Вы сейчас будете просто в шоке. Моя дорогая сестрёнка взяла и поцеловала Ферита прямо в губы!»       Её щёки пылают от смеси стыда и унижения. Жуткие воспоминания о дне, когда отец узнал об этой истории, сдавливают сердце свинцовыми тисками. Она спотыкается о собственные ноги и мелкие камни, набирая в обувь хрустящие крупицы то ли песка, то ли земли. Плевать. Что угодно, лишь бы оказаться как можно дальше от пьяного смеха Сейран и этих жалостливых глаз Абидина.       «Нет-нет. Видишь ли, сестра снова выпила, я не могу оставить своего мужа одного.»       К горлу подступает тошнотворный ком. Она быстро пробирается сквозь толпу отдыхающих, ловя на себе взгляды случайных прохожих. Некоторые из них полны раздражения, другие — сочувствия. И это последнее, что ей хочется видеть.       Отдалённая, почти безлюдная часть пляжа встречает её закатным небом и слабым запахом соли. Суна идёт нетвёрдой походкой, мир перед глазами плывёт, смазанный пеленой слёз. Усталость и алкоголь сделали своё дело, так что она сбрасывает чёртовы туфли, ощущая, как пальцы ног утопают в мягком песке.       Платье пачкается о влажную гальку, когда она садится и, прикрыв глаза, просто глубоко дышит, стараясь взять под контроль судорожно сжимающееся горло. Долго злиться на сестру не получается. Никогда не получалось. В конце концов, сколько бы Сейран ни храбрилась, сколько бы ни прятала свою боль за напускным весельем и едкими высказываниями, она по-прежнему всего лишь ребёнок. Вынужденный слишком рано повзрослеть и столкнуться со всей несправедливостью этого мира, но ребёнок. Ей бы учиться, заводить новые знакомства и находить друзей, а не разгребать весь этот бардак, именуемый семейной жизнью в статусе невестки Корханов.       Наверное, именно поэтому вместо злости она чувствует лишь удушающую горечь и непонимание.       Переезд в Стамбул вселял надежду, что однажды их жизни наконец-то изменятся. Что она обретёт хоть каплю такой недосягаемой свободы, о которой грезила с раннего детства. Что Сейран поступит в университет, а на теле мамы не будет новых синяков и ссадин.       Что, возможно — только возможно — всё станет чуточку лучше.       Теперь, в свои двадцать два года, уже с неудачным браком за плечами, Суна знает, что не должна ни на что надеяться, что надежда не для таких, как она — сломленных, избитых и одиноких.       Она опускает голову на подтянутые к груди колени и, позволив своим векам сомкнуться, пытается подавить новую волну слёз. Может быть, она драматизирует. Может быть, её реакцию можно назвать чрезмерной. Но она так устала от того, как всё рушится вокруг неё. Устала просыпаться посреди ночи, больше не имея возможности уснуть. Устала молчать и делать вид, что всё в порядке, в то время как неизвестность каждого нового дня пугает её до покалывания в кончиках пальцев.       Она обхватывает себя за плечи чуть прохладными ладонями, будто опасаясь, что может развалиться на части только от своей беспомощности, и просто дышит через нос, надеясь успокоить колотящееся сердце. Ей необходимо взять себя в руки. Сейчас, когда её желудок неприятно сжимается, а слюна во рту кажется слишком вязкой, она начинает жалеть о количестве выпитого.       Суна пытается сосредоточиться на собственном дыхании, однако тяжесть дня накрывает её с головой, и спустя всего несколько минут она оказывается почти на грани дрёмы, когда шуршание за спиной выводит её из этого состояния, заставляя вздрогнуть. Она резко оборачивается, рассчитывая увидеть раскаявшуюся сестру или, возможно, Асуман, но застывает, когда обнаруживает остановившегося в нескольких шагах от неё Кайю. Последние лучи уходящего солнца падают на его лицо, подсвечивают загорелую кожу и блестящие карие глаза. — Прости, не хотел тебя напугать, — он извиняюще улыбается, наклоняясь, чтобы поднять упавший бумажный пакет.       Суна делает глубокий, дрожащий вдох, и проводит ладонями по лицу, желая стереть мокрые разводы туши и слёз. Щёки на ощупь тёплые и слегка опухшие, а платье теперь влажное в тех местах, где светлая ткань соприкасалась с глазами. Кайя учтиво не обращает на это никакого внимания и она молчаливо благодарна ему за это. — Тебе и не удалось.       Тот только качает головой, садится рядом на остывающий после дневной жары песок и переводит взгляд на горизонт, где невидимой линией соединяются небо и волны. Он сохраняет некоторую дистанцию, давая ей пространство, достаточное для того, чтобы она могла чувствовать себя комфортно, и когда он не пытается начать разговор, Суна не выдерживает: — Почему ты здесь? — спрашивает она, почти обвинительно.       Он пожимает плечами. — Показалось неправильным оставлять тебя одну в таком состоянии.       «Видимо, так показалось только тебе» — шепчет внутренний голос где-то на подкорках разума, и, несмотря на её немедленное желание отключить его, сердце внутри неприятно жжёт крошечный огонёк обиды. — Я могу позаботиться о себе, — тут же ощетинивается она.       Кайя поворачивает голову в её сторону и смотрит на неё со странной смесью грусти и понимания. — Я знаю, — мягко говорит он.       Всего лишь два слова, но Суна только растерянно моргает, вмиг теряя весь свой запал, и понятия не имеет, что на это можно ответить. Она даже не знает, почему он пошёл за ней, почему сидит здесь, а самое главное — почему ведёт себя так, как будто ему не всё равно?       Потому что… на самом деле, всем всегда было всё равно. Её переживания всегда имели второстепенное значение. Или не имели значения вообще. И быть в центре чьего-то внимания таким образом одновременно парализует и смущает её.       К счастью, он тот, кто первым нарушает молчание, которое, затянись оно несколько дольше, можно было бы назвать неловким: — Чуть не забыл. Это тебе, — Суна непонимающе хмурится, когда Кайя слегка придвигается и опускает ей на колени коричневый пакет с логотипом, который ей не удаётся распознать. Он ещё тёплый и это тепло распространяется по кончикам её пальцев, когда она прикасается к нему. — Что это? — Ты могла бы просто открыть и посмотреть, вместо того, чтобы задавать кучу вопросов, — он беззлобно закатывает глаза, улыбаясь.       Суна старается сохранить хмурое выражение на лице, но уголки её губ предательски дёргаются. Крафтовая бумага негромко шуршит, когда она раскрывает пакет, обнаруживая внутри бутылку негазированной воды, усыпанный кунжутом симит и продолговатую коробочку с восхитительными на вид и запах маффинами. — Ты не успела поесть и я не знал, что тебе нравится, поэтому взял наугад, — объясняет Кайя, впервые выглядя слегка неуверенно. Затем, когда посреди всего этого она замечает серебряный блистер с таблетками и, зажав его между пальцев, приподнимает, чтобы рассмотреть название, он добавляет: — Это на утро. И не смотри на меня так, поверь, они тебе понадобятся.       Суна опускает взгляд, зная, что её румянец всё равно виден. — Спасибо, но правда, не стоило, — говорит она, чувствуя, как от эмоций начинает щипать в глазах и носу.       Это небольшая любезность, но это больше, чем кто-либо другой делал для неё. Она не верит в бескорыстную доброту. Не знает нежности без причины.       Хорошее отношение всегда было чем-то, что нужно заслужить. Быть полезной и покладистой, чтобы увидеть сдержанное одобрение в глазах отца. Послушно молчать и следовать указаниям ради благосклонности тёти. Всё это было знакомой территорией. Что делать с заботой Кайи, с его участливым присутствием, она не знает. — Приятного аппетита, — просто отвечает он, и сердце Суны пропускает удар. Желая отвлечься, занять руки и мысли чем-то другим, она достаёт маффин, верхушка которого усыпана шоколадной крошкой.       Она несколько скептически относится к мысли о том, чтобы съесть что-либо прямо сейчас, но, прислушавшись к своим ощущениям, понимает, что больше не чувствует прежней тошноты, застрявшей тугим комом где-то в горле. На самом деле, от насыщенного аромата свежей выпечки урчит в животе. Возможно, она проголодалась сильнее, чем думала.       Суна откусывает небольшой кусочек, но этого достаточно, чтобы почувствовать насыщенный вкус тёмного шоколада. Сладко, но не приторно, как обычно бывает с привычными для неё десертами. Ничего общего с пахлавой или затхлым привкусом когда-то тайком украденных из тётиного шкафа плиток шоколада. — Ты должен это попробовать, — выпаливает она быстрее, чем успевает обдумать это.       Кайя ласково и слегка позабавленно улыбается. — Красивая и щедрая. Какое прекрасное сочетание, — говорит он, взгляд сверкает весельем.       Несмотря на шутливую похвалу, Суна предсказуемо краснеет. — Знаешь, кажется, я передумала.       Она сводит брови в притворном недовольстве, тем не менее, никаких попыток отодвинуть бумажную коробку не предпринимает. Кайя негромко смеётся, и вместе с этим смехом окончательно рассеивается любая оставшаяся неловкость.       Он достаёт новый маффин и откусив от него, издаёт тихий, одобрительный звук. Суна и раньше обращала внимание на то, насколько глубокий и приятный у него голос, однако сейчас он напоминает ей урчание большого кота.       Она отводит глаза, пытается сфокусироваться на цветочном узоре своего платья или чём-либо ещё, лишь бы не смотреть на чужие губы, длинные пальцы и поблёскивающие на них кольца. Порой очарование этого мужчины кажется просто поразительным.       На этот раз тишина комфортно окутывает их, не вызывая беспокойства. — Становится прохладно, — замечает Кайя спустя какое-то время. — Вернёмся в отель, пока ты совсем не замёрзла?       Суна фыркает, но не возражает, чувствуя, как вечерний холод начинает просачиваться под её лёгкую одежду.       Оказавшись на ногах первым, Кайя подходит ближе и протягивает руку, чтобы помочь ей подняться. Она принимает её, и его ладонь кажется тёплой и надёжной, обхватывая её пальцы. Прикосновение длится всего несколько секунд, однако отряхивая платье от песка, Суна внимательно оглядывает побережье, надеясь скрыть то, как горят её щеки. — Их ищешь? — насмешливо спрашивает Кайя откуда-то со спины. Она поворачивается и видит, что он держит её туфли.       Она невольно вздрагивает, сама того не ожидая. Жуткой вспышкой перед глазами всплывает картина из прошлого. Раскрасневшееся лицо Саффета. Её свадебные туфли в его руках. Мерзкий, похотливый взгляд потемневших радужек из-под нависших век…       Суна резко втягивает воздух и быстро моргает, пытаясь вывести себя из оцепенения. — Спасибо, — выдавливает она из себя, надеясь, что голос дрожит не слишком очевидно.       Если Кайя и замечает её реакцию, то никак это не комментирует.

//--//

      Суна едва успевает закрыть за собой входную дверь, когда Сейран вскакивает на ноги, направляясь к ней. Её плечи опущены, а глаза красные и опухшие, и в них столько печали вперемешку с сожалением, что первое, что делает Суна, это крепко обнимает её. Ей всё ещё больно, но стремление утешить и защитить свою младшую сестру уже практически на уровне рефлексов. Она держит её в своих руках, успокаивающе проводит ладонями по спине, совсем как в те времена, когда они обе были детьми. И тогда плотину прорывает. — Сестра, выслушай меня, — Сейран влажно всхлипывает, звук заполняет оставшееся между ними пространство. — Я не хотела так говорить. Прости меня, прошу, прости. Это Ферит… Он бесит меня, выводит из себя. Я уже сама на себя не похожа, — она судорожно вздыхает, лицо мокрое от слёз       Суна не отвечает, просто гладит её по волосам, пропуская меж пальцев длинные пряди. Она не хочет говорить, что всё в порядке, что всё нормально, потому что на самом деле это не так. Не нормально то, как Сейран в своей очередной попытке вывести Ферита из себя, задевает чувства других. Не нормально то, как легко она пренебрегает ею, выбалтывает то, что изначально обещала хранить в тайне.       В уголках глаз начинает опасно покалывать и что-то болезненно сжимается в груди, когда Суна слышит, как ломается голос её сестры: — Я так сожалею. Мои слова задели тебя. Я видела это по твоему лицу, и всё равно… Я была так зла, что просто не обратила на это внимания… — произносит она едва громче шёпота. Её пальцы впиваются ей в предплечья с такой силой, будто опасаясь, что отпусти Сейран её сейчас, она просто исчезнет. Затем, надломлено и совсем устало: — Поговори со мной. Хочешь, накричи на меня, только не молчи, пожалуйста.       Суна тяжело сглатывает и больше даже не пытается бороться с подступающими слезами. — Сейран, послушай, я понимаю, через что ты сейчас проходишь. Это больно и тяжело. И когда тебе плохо, ты всегда можешь прийти ко мне, потому что я — твоя старшая сестра. Мы с тобой самые родные друг другу люди. Даже если все уйдут, я останусь с тобой. Всегда, — она останавливается, чтобы сделать успокаивающий вдох. Ей не хочется ещё сильнее ранить Сейран, тем не менее, она должна это сказать. — Но ты не можешь срываться на мне, понимаешь? Ты унизила меня у всех на глазах. Я хочу быть для тебя поддержкой, а не объектом для вымещения злобы. Так не поступают с теми, кого любят.       Последовавший за этим новый негромкий всхлип разбивает ей сердце. — Ты права. Конечно, ты права. Я не имела права так с тобой поступать, — Сейран отстраняется ровно настолько, чтобы взять её лицо в свои руки, устанавливая зрительный контакт. — Мне жаль, действительно жаль и… и мне хотелось бы пообещать тебе, что подобное не повторится. Но честно? Я не знаю, — она горько поджимает губы и качает головой, будто бы осуждая саму себя за невозможность дать обещание. — Прости меня. Я бы хотела сказать тебе что-нибудь другое…       Суна берёт ладонь сестры в свою собственную, когда та соскальзывает с её щеки. Она ободряюще сжимает её, надеясь принести хоть каплю утешения. — Главное, что ты честна со мной, — говорит она, и это лучшее из того, что она может сказать в данный момент. — Пока что этого достаточно. Со всем остальным мы как-нибудь разберёмся.       Сейран дрожит, когда она притягивает её к себе, крепко обнимая. Глухие, бессильные рыдания сотрясают её грудную клетку и кажется, словно вся дневная усталость в одно мгновение обрушивается тяжёлым камнем им на плечи. Голова раскалывается, ноги едва держат и, в конце концов, они медленно опускаются на пол, прижавшись спинами к прохладной стене. — Только посмотри на нас, — произносит Сейран, слабо и совсем тихо, — в каком положении мы оказались, — она жмурится, склонив голову, и позволяет слезам беспрепятственно скатываться по щекам.       Вместо ответа Суна лишь сильнее прижимает её к себе.       Они сидят, обнявшись, в жёлтом свете коридора, пока тишина не поглощает их целиком.

//--//

— Синий цвет тебе очень идёт, — говорит Кайя, когда она занимает своё место за столом. И от того, как он смотрит на неё, не оценивающе, без похотливого интереса, а так, будто она просто достойна внимания, у неё перехватывает дыхание. Расстояние между их стульями едва в десяток сантиметров, и он настолько близко, что Суна может уловить цитрусовый аромат его парфюма.       Ресторан, выбранный Асуман для ужина, выглядит в меру роскошным, но не излишне пафосным. Декоративные растения, приятная музыка, вместо одной из стен — захватывающий вид на море. Внушительное пространство зала погружено в приятный полумрак, и единственным источником света служат, свисающие с тёмных деревянных перекладин, золотистые гирлянды-фонарики. Суна надеется, что их мягкого свечения недостаточно, чтобы выдать её порозовевшие щёки. — Спасибо, — отвечает она, перебирая короткий подол своего платья.       Если честно, она до последнего сомневалась, стоило ли ей надевать его: кружевная ткань плотно облегала грудь, а глубокое декольте открывало ключицы и шею, обнажая слишком много кожи с тонкими полосками белых шрамов, что не помогало чувствовать себя комфортно.       Не говоря уже о том, что Суна не привыкла привлекать чьё-то внимание, в ней не было солнечного очарования, как у Сейран, или чарующей элегантности Асуман. И всё же, почему-то Кайя смотрел именно на неё. — Сегодня мы отдыхаем, помнишь? — его вкрадчивый шёпот у самого уха, горячее дыхание и волнующая близость заставляют тело покрываться мурашками.       Суна облизывает губы, в горле внезапно пересыхает, и она тянется к стакану с водой. — Конечно, — соглашается она, отпивая.       Кайя скептически хмыкает. — А так и не скажешь. — О чём ты? — Ты кажешься напряжённой, — комментирует он. Затем, уже серьёзнее: — Это не моё дело, но у вас с Сейран всё в порядке?       Суна вертит в руках полупустой стакан, размышляя. — Мы будем в порядке, — наконец, честно говорит она. После разговора с сестрой стало немного легче, не идеально, но они хотя бы выслушали друг друга.       Кайя кивает, похоже, удовлетворённый её ответом. Он лениво откидывается на спинку стула, пока они ждут официанта, и просто прикрывает глаза, постукивая пальцами в такт звучащей музыке. Жёлтые отблески фонариков, покачивающихся на ветру, играют в его волосах, переливаются на металле многочисленных цепочек. Три верхние пуговицы его чёрной рубашки расстёгнуты, частично обнажая крепкую грудь и ключицы, так, что Суне удаётся разглядеть пятно чернил у основания его горла, но, к своему неудовольствию, она не может разобрать детали татуировки.       Приносят их напитки, стекло негромко звякает об полированную поверхность стола, и Суна чувствует себя пойманной с поличным, когда Кайя приоткрывает один глаз, позабавленно улыбаясь. Она торопливо отводит взгляд и совершает очередную ошибку, когда поднимает голову, встречаясь с потемневшим, раздражённым выражением лица Абидина.       Она не уверена, ревность это, осуждение или что-нибудь ещё, но что она знает наверняка, так это то, что он не имеет права ни на одно из этих чувств. Не после того, как сам отказался от неё, когда она нуждалась в нём больше всего. — Суна! — зовёт Сейран спустя некоторое время, вырывая её из раздумий, и салютует своим бокалом. Она уже явно подвыпившая, её движения какие-то шаткие, не скоординированные, а на губах — яркая улыбка, которой она может обмануть кого-угодно, но только не родную сестру.       Их жизни — такой бардак.       Суна действительно не собиралась больше пить, но теперь это даже не желание, а потребность, если она хочет выдержать эту ночь. Алкоголь хотя бы приносит временное облегчение. Один коктейль превращается в два, два — в три, и по мере того, как стол заполняется опустевшими стаканами, всё вокруг становится каким-то нечётким, расплывчатым. Суна наконец-то отпускает себя, поддавшись иллюзии свободы. Наверное, поэтому, когда Сейран хватает её за запястье и тянет вверх, поднимая на ноги, она не сопротивляется. Они присоединяются к весёлой толпе и подстраиваются под достаточно быстрый ритм незнакомой ей песни, то и дело сталкиваясь друг с другом.       Это легко, почти беззаботно и не даёт навязчивым мыслям надолго задерживаться в её голове.       Ровно до того момента, пока она не слышит, как сквозь музыку прорывается раздражённый голос Ферита: — Сейран, что ты творишь? — шипит он, хватая её сестру чуть выше локтя.       Абидин, конечно же, подобно унылой тени, следует за ним. Опьянённое сознание Суны думает о том, что это выглядит довольно жалко. — Сейран-ханым… — Что такое? — Сейран резко вырывает руку из чужой грубой хватки. — Попробуй тоже повеселиться, может быть, полегчает.       Она ставит бокал, который держала до этого, и не проходит и минуты, как она взбирается на стол. Её платье слегка задралось, но, похоже, её это вовсе не волнует. Она игриво покачивает плечами, двигаясь в такт музыке, и призывно машет Суне, в то время как Ферит отправляется обратно на своё место, практически кипя от злости.       Кайя помогает ей забраться на стол, чтобы она могла присоединиться к сестре. В отличие от остальных, он не выглядит так, будто ему стыдно или неловко за их поведение. Будто они делают что-то невообразимо ужасное. Напротив, он без колебаний составляет им компанию. И его раскованность, непринуждённость и свободные взгляды на жизнь не могут не подкупать. Другое воспитание и другой менталитет. Он — олицетворение всех тех качеств, которыми она хотела бы, но не могла обладать.       Дыхание Суны сбивается, когда тепло его груди соприкасается с её спиной, а её ягодицы несколько раз прижимаются к его паху. Это горячо и интимно, и она никогда не испытывала ничего подобного. Она прикрывает глаза, позволяя себе полностью раствориться в этом моменте. Может быть, завтра ей будет стыдно. Может быть, завтра она пожалеет. Но это завтра. А сейчас она намеренна взять всё, что может предложить этот вечер.       Как и всё в её жизни, всё рушится в одно мгновение, когда Сейран, запнувшись, теряет равновесие, не упав лишь потому, что Кайя ловит её, помогая устоять.       Взгляд Суны тут же устремляется в сторону Ферита.       Ещё в возрасте около семи или восьми лет, она открыла в себе жизненно необходимый навык: по одному только скрипу половиц и звуку шагов определять, в каком настроении её отец возвращался домой. Окружающих её людей, в том числе и его, она оценивала с точки зрения опасности. И корректировала своё поведение в соответствии с полученной оценкой.       Язык тела и выражение лица Ферита, вне всяких сомнений, не предвещают ничего хорошего. Он резко вскакивает со стула, почти опрокидывая его, в два быстрых шага преодолевает оставшееся между ними расстояние и одним грубым движением закидывает Сейран себе на плечо. — Ферит! Куда ты меня несёшь? — та только зло шипит, дёргаясь, пока её несут в сторону выхода. — Пусти!       Несколько посетителей оборачиваются на них, наблюдая за развернувшейся сценой. Суна неловко слезает со стола, торопливо возвращая на место сползшую бретельку платья. Краем глаза она видит, как Абидин смотрит на неё, однако упрямо игнорирует его. — Похоже, нам пора, — вздыхает она, осматривая стулья в поисках своей сумочки.       Впрочем, стоит ей сделать лишь шаг, как Асуман тут же оживляется, опуская руку ей на плечо: — Нет, вы оставайтесь. Хотя бы кто-то из нас должен отдохнуть, — она слабо улыбается, после чего переводит взгляд с её лица куда-то ей за спину. Затем: — Абидин-бей, могли бы вы проводить меня? — Конечно, — хрипит он, выглядя мрачнее тучи.       Суна думает, что ей стоит хотя бы попытаться возразить, но не успевает: Асуман, притягивая её к себе для быстрого объятия, мягко, но решительно прерывает любые попытки протеста. — Увидимся в номере, — говорит она, отпуская её и отходя на несколько шагов назад. — Повеселись немного, ладно?       В конце концов, единственное, что ей остаётся, — это молча кивнуть и смотреть вслед их удаляющимся спинам. Проходит несколько секунд, и Суна неловко переминается с ноги на ногу, чувствуя себя не в своей тарелке.       Ритмичная музыка плавно перетекает в более спокойную, люди разделяются на пары или возвращаются к своим столикам в ожидании следующего энергичного трека. Она недолго наблюдает за ними, затем, развернувшись, чтобы вернуться на своё место, сталкивается лицом к лицу с улыбающимся Кайей, который до этого молча наблюдал за происходящим. Его ладонь раскрыта в приглашающем жесте, на щеках очаровательные ямочки, пока вступительные ноты Hoşçakal заполняют пространство. — Вечер ещё не поздно спасти. Окажешь мне честь? — спрашивает он, сопровождая это лёгким театральным поклоном.       Суна замирает в нерешительности. Теперь, когда они остались вдвоём, первый её порыв — немедленно отказаться. Сослаться на усталость или на плохое самочувствие. Они знакомы чуть больше недели, но она каким-то образом знает, что Кайя поймёт. Он кажется хорошим, или, по крайней мере, не плохим. Совсем не похожим на человека, не принимающего слово «нет». Но затем она спрашивает себя, действительно ли это то, чего она хочет? Здесь их никто не знает. Никому не будет дела до двух танцующих незнакомцев. Им не нужно быть никем, кроме самих себя. Просто мужчина и женщина. Как в когда-то тайком прочитанных ею книгах.       Она обнаруживает, что улыбается в ответ, и второй раз за день принимает его протянутую руку.       Кайя ведёт её за собой на пространство, отведённое для танцев, где они присоединяются к нескольким другим парам, и лёгкий удивлённый звук срывается с губ Суны, когда он чуть нажимает на её спину, пододвигая ближе. — Расслабься. Это всего лишь танец, — шепчет он, обдавая кожу тёплым дыханием. По ней тут же растекаются непрошеные мурашки. — Боюсь, ты отдавишь мне все ноги, — язвит она без особого энтузиазма.       Кайя мягко укладывает её ладонь себе на плечо, а его рука уверенно обвивает её талию. Пальцы их свободных рук он переплетает и прижимает к своей груди. Они невозможно близки друг к другу, буквально делят один воздух на двоих, и Суна не такая хорошая актриса, чтобы делать вид, что он не вызывает в ней дрожи одним только взглядом. — Обещаю вести себя хорошо, — он подмигивает и тихо смеётся, когда она закатывает глаза.       На несколько мгновений молчание между ними заполняется трогательной мелодией, и Кайя негромко напевает слова песни. У него приятный голос — глубокий, чуть хриплый, с тем оттенком, который хочется слушать снова и снова.       Когда песня подходит к концу, она не может не чувствовать небольшой укол разочарования, теряя тепло его прикосновений. — Видишь, я не так уж плох, — он подносит её ладонь к губам и слегка целует костяшки пальцев. В его глазах она видит уже привычное веселье и игривость, но также там есть что-то ещё — эмоция, скрытая под поверхностью, но пока не поддающаяся определению. — Спасибо за танец, Суна.

//--//

      Суна обхватывает себя за плечи, стоит им оказаться на улице. Небо теперь усеяно звёздами, а ночная прохлада сковывает открытые участки кожи и пробирает, кажется, до самых костей, заставляя её поёжиться. Она поднимает голову, наблюдая, как её дыхание превращается в бледные облачка пара. — Тебе очень повезёт, если после сегодняшнего дня ты не простудишься, — с лёгким вздохом замечает Кайя, снимая с себя пиджак. — Мне не холодно, — она упрямо поджимает губы. — А по твоему покрасневшему носу таки не скажешь. — Мой нос не красный, — бормочет Суна, пока он аккуратно накидывает ей на плечи свой пиджак, помогает просунуть руки в рукава и застёгивает на несколько пуговиц.       Она пытается игнорировать ту часть себя, которая тревожно выражает свой дискомфорт от того, как это просто — быть тактильной с Кайей, как запросто она позволяет ему заботиться о себе. Всё это кажется слишком естественным, слишком лёгким, и ей не по себе от того, как просто и без усилий он каждый раз оказывается в её личном пространстве. — Как скажешь, Рудольф, — произносит он, в последний раз проводя рукой по лацканам, аккуратно поправляя их.       Суна мгновенно поднимает голову, уставившись на него в недоумении. — Ты только что сравнил меня с оленем? — она фыркает, чуть прищурив глаза в ответ на его приподнятые брови. — Что? Не выгляди таким удивлённым. Веришь или нет, но даже я могу понять отсылку к детской сказке.       Кайя наклоняет голову и смотрит на неё с едва сдерживаемой усмешкой. — Я нисколько не сомневался в тебе. Но если серьёзно, — продолжает он, — я мало что знаю о твоей жизни, — колеблется, и в голосе слышится нотка странной неуверенности, когда он снова начинает говорить: — Твой отец кажется довольно строгим, если не сказать больше.       Суна прикрывает глаза и усмехается сквозь боль в груди. На кончике языка вертится множество лжи — всё, что угодно, лишь бы оставить эту тему в стороне.       Но прежде чем она успевает что-либо сказать, тишину нарушает резкий сигнал входящего звонка.       Между бровей Кайи появляется небольшая складка, когда он несколько секунд смотрит на дисплей, а затем просто отключает звук, в одно мгновение выглядя необъяснимо устало. — Не ответишь?       Стоит её словам повиснуть в воздухе, как Суна тут же осознаёт, что, может быть, вторглась туда, куда не стоило. — Ничего серьёзного, — он убирает телефон в карман, движение плавное, но немного задумчивое. — Я уверен, что это может подождать.       Выражение его лица едва ли меняется, но каким-то образом становится более закрытым.       Оставшуюся небольшую часть пути до отеля они всё ещё перекидываются редкими фразами, но в разговорах ощущается осторожность, словно оба избегают острых углов. Окутанная его запахом, Суна понемногу согревается. Она прячет ладони в длинных рукавах и позволяет себе погрузиться в комфорт ткани, ощущая, как тепло медленно распространяется по её телу.       У входа Кайя первым тянется к двери, легко придерживая её для неё. Она благодарно кивает и проходит внутрь. В лобби она старается не встречаться взглядом с сотрудником на ресепшене, ощущая, как неловкость и даже стыд опаляют щёки. Что бы подумал её отец, увидев её сейчас — возвращающуюся поздно ночью в компании мужчины?       Суна непроизвольно вздрагивает, словно пытаясь стряхнуть с себя эти мысли.       В коридоре их шаги постепенно замедляются, пока они не останавливаются у дверей её с Асуман комнаты.       Суна медлит, не решаясь сразу снять пиджак, словно он всё ещё защищает её от чего-то большего, чем просто ночной холод. Наконец, она скидывает его с плеч и аккуратно протягивает обратно. — Спасибо за… всё, если честно, — говорит искренне, слишком уставшая и сонная для притворства.       Он принимает его, перебрасывая через предплечье и их руки встречаются на долю секунды. Поначалу случайно — едва заметный, почти неощутимый контакт. Но мгновение спустя его пальцы нежно обхватывают её ладонь, мягко сжимая её в своей. — Тебе спасибо, — его взгляд ненадолго задерживается на её лице, будто он что-то обдумывает. Затем, наконец: — Спокойной ночи, Суна.       Прикосновение исчезает так же внезапно, как и появилось — Кайя осторожно отпускает её руку, отступая. — Спокойной ночи, — заставляет себя ответить она, голос звучит неестественно приглушённо даже для неё.       Не желая затягивать момент, она делает шаг назад и, тихо повернув ручку, проскальзывает в комнату. За её спиной дверь мягко захлопывается, отрезая её от всего, что осталось снаружи.       Асуман уже крепко спит, а единственный источник света — тусклый синий огонёк зарядного устройства, отбрасывающий слабый отблеск на стену и прикроватный столик.       Какое-то время Суна остаётся стоять в полумраке, ощущая на коже остаточное тепло чужого прикосновения и едва уловимый цитрусовый аромат. Они такие призрачные, что почти можно поверить, будто всё это ей только показалось.