Опоздал

Семь сорок одна утра. Лёгкая прохлада. Четыре минуты до старта задания. По правде сказать, Стэнли не сильно волновала предстоящая миссия, если ее вообще можно было таковой назвать. Дожили! Из-за незначительной травмы руки скатился по наклонной. Снизить категорию с "высококлассовой" до "ну, для среднечка сойдёт" не входило в его планы. Никогда. Как и жаждить встречи с одним некогда близким учёным. И эта жажда вообще никак бы не отражалась на жизни стрелка, если бы непрошенный подкожный паразит не выжимал из нее все соки, требуя его. Его внимания, его присутствия, да банального взгляда уже хватило бы, чтоб зверь утихомирился. Жуткий цветочный зверь. А судьбы их вновь переплелись, затянувшись тугим узлом, словно нити. Эшафотным узлом. Сопровождать НАСАвских задротов для снайпера как нефиг делать. Так полагал Снайдер, которого куда больше заботили пробивающиеся из-под кожи ростки, чем кучка ученых. Полагал, пока не разглядел среди белых халатов одну до боли знакомую морду. Ксено Хьюстон Уингфилд собственной, мать его, персоной! Двадцать восемь суток семь часов и двенадцать минут с последней встречи. Семьдесят шесть суток с предпоследней. И чуть больше сотни с первой в этом году. Чуть меньше с первых лепестков... Девять часов непрерывной слежки за "мишенью" не сравнятся с пятью минутами рядом с Ксено. Жертва хотя бы не могла причинить никакой, даже косвенной боли. А вот Ксено мог. Сам того не подозревая, стал причиной снайперский мучений, подпиткой для злопакостных цветов. Но от чего-то рядом с ним было... легче? Нет, никаких неоднозначных взглядов, никаких прикосновений и уж тем более никаких ласковых слов, но дышать, дышать, находясь в десяти метрах от него, было куда проще. Почти так же легко, как сто девятнадцать дней назад. Почти так же легко, как в светлом юношестве... Спустя первую неделю цветочных позывов ясно было одно — не сигареты. Снайдер прекрасно помнил каждую изощренную картинку с множества побывавших в его руках пачек, но ни на одной не было цветков: ни красных, ни жёлтых, ни даже белых. Никотин убивает. А люди ничем не лучше. С этим можно было жить. Месяца полтора. Снайпер имел огромную выдержку и силу воли, так что какое-то время недуг мешал незначительно: не влиял на прицел, не сковывал движений, не выдавал засады. Помнится, года два назад и вовсе приходилось работать будучи больным пневманией — больничный для бесчестных слабаков, требующих внимания и жалости к себе! Вот и ты среди них, Стэн. После предпоследней встречи с Уингфилдом (причем абсолютно случайной встречи в продуктовом) проростки, словно по зову, как металлическая стружка к магниту потянулись за ним. Буквально. И нет, не сразу. Лишь когда светлая голова растворилась в толпе. Далеко. И раздирающе больно. Лишь оголившись перед зеркалом, Снайдер разглядел на своем предплечье прорезавшуюся зелень. Забавно, тошнота действительно не была следствием курения, что странно, ведь далеко не каждому под силу истратить четыре пачки за сутки. Или попросту не по карману. Человеческий организм вынослив, но и ему свойственно изнашиваться. Рано или поздно. Стэнли и не мечтал о вечном, но перспективе откинуться в ближайшие месяцы почести не давал. А Смерть его даже слушать и не собиралась. Заключение хирурга было неутешительным. Стэнли удивлен, что происходящее с ним вообще можно во что-либо заключить. Человекоклумба какая-то. Его никогда не интересовали цветы — не отличит пион от хризантемы. Названия этой дряни тем более не знал. И врачевское "амариллис беладонна" вообще ни о чем не говорит. Как и "неразделенные чувства". Чувства чего? Неприязни? Да некого презирать. Одиночества? Ни капли не мешает — только на руку. Влюбленности? Смешно. —В кого, черт побрал бы этого дохуяумника! — Уверена, вы сами только что ответили на свой вопрос. Кто? Уингфилд?! Ещё чего! Да, друзья детства. Да, его научные статьи часто мелькают в ленте (может, потому что Снайдер предпочел читать только его твиттер?). Да, воистину интересная личность! Но чувствовать к нему что-то большее, чем заинтересованность? Нет. О таком и речи идти не может. Да кто угодно, только не Ксено! Он и без того ну очень нагло поселился в голове, выметая все прочие мысли. Когда? Да примерно в тот же день, что и... Цветы. Дошло. Как там говорят инста-коучи? "Отрицание, торг, горевание, принятие..." А если все сразу? Кроме принятия, точно. Не сейчас. Сейчас больно. Хирург метка не только в работе со скальпелем, но и со словом. И после характерного для больного кашля она поняла, что попала в яблочко. Эх, такого снайпера потеряли! — Варианта два: либо удаление паразитического растения хирургическим вмешательством, либо, — девушка помешкалась, — либо ваш обьек воздыхания должен ответить взаимностью. — Какие побочные у операции? — выдохнул, полностью проигнорировав вторую часть. — Вместе с корнем будет удалена часть центральной нервной системы, что значительно скажется на работе мозга, в частности области, отвечающей за эмоции. Все же я бы рекомендовала попробовать... — На стрельбе скажется? — Кажется, вы не до конца понимаете. — ее взгляд, полный сочувствия, сместился с монитора на Стэнли. — Нарушение целостности нервной системы скажется не только на ваших чувствах к человеку, но и в принципе на ваше отношение к миру и работу организма в целом. Избежать летального исхода удается только приблизительно одной трети пациентов, из них больше половины умирают в течение полутора-двух лет. Вы, как боец, как никто другой понимаете хрупкость жизни. Неужели вариант со взаимностью вообще не для вас? Взаимностью... Легко говорить. От обмена парой слов по деловым вопросам до взаимности рукой подать только в смазливых мелодрамах! А это жизнь — суровая и грязная. В юношестве шансы были, да вот ценности были не те. — Не для нас. Меня, — исправился. — Шанс никогда не равен нулю. У вас есть примерно месяц на принятие решения. — Я же сказал, — а договорить не успел. — На составление протокола уходит не менее трёх недель, так что это всего лишь вопрос документации. — Ясно. Хирург что-то записала в учетку, потом вывела в печатном варианте и протянула лист сбитому с толку Снайдеру. — Подписав, вы обязуетесь являться на профилактическое обследование раз в неделю. Отчаянный вздох. Подпись вышла аккуратной, словно красовалась на документе о бракосочетании, а не на больничной бумаге. Рука не дрогнула, хоть и была перебинтована после удаления проросших листовых пластин. Теперь уж точно ближайшие два месяца достойной работы не видать. Звучит хуже смертного приговора. А это, по сути своей, он и был. Все будто в тумане. И нет, это не сигаретный дым. Дойти до съемной квартиры оказалось куда сложнее, чем обычно. Четкость восприятия картины мира пропала, соскочила с высокого разрешения до ста сорока четырех пикселей, а некоторые из них вообще выбились с измученного дисплея. В памяти спонтанно всплыл индийский боевик "Влюблен и очень опасен", как же вовремя. Стэн такое кино не сильно то и любил, но когда среди старых кассет с интимным содержанием нашлась лишь одна "приемлемая для детского просмотра", выбора особо не представлялось. То была их первая ночёвка. С Ксено. Ксено... Опять этот чертов Ксено! В его духе сначала плести дичь про "красивые глазки", а потом без каких-либо обоснований слинять в другой штат. Насовсем! И больше ни весточки. Лишь редкие пересечения на форумах. И никаких объяснений. И дальнейшее взаимодействие уже не было таким же теплым, как раньше. Ксено вообще будто переэволюционировал в хладнокровное — ни-ка-кой душевности и мягкости в нем не осталось. Но от общей работы не уходил, хоть и про элегантность больше не заикался. Доплелся. На автопилоте прошел на кухню, не удосужившись и обуви снять. На холодильнике красовалась небрежная бумажка с напоминанием об окончании срока сдачи квартиры. Два дня?! Ну и почерк у владельца конечно... Да годовалый ребенок разборчивей напишет! О поиске нового жилья с этими цветами Стэн совсем позабыл. Но об это сейчас и думать не хотелось. Больно. Только извлекли, а листья как будто снова просочились сквозь бинты. И как перед людьми объясняться? Не то чтобы Снайдера волновало мнение кого-то там, нет. Но статус и долг — да. Если же сослуживцы знали о недуге, то О-Великие-Умы-Всея-Америки, которых завтра предстояло сопровождать в другой штат по местам с активной боевой позицией, — нет. Не хватало лишнего внимания со стороны био-механиков и нейрохирургов! А как отмазаться? Ожог? Прострел? Кот исцарапал? Позор. Ещё позорнее думать, как же наладить коммуникацию с Уингфилдом. В этой реальности существует вариант убить двух зайцев одной пулей? А пуля — не дура. Простреленное плечо — аргумент, чтобы один из ведущих учёных НАСА позволил остаться жить в его квартире? Как оказалось позже — аргумент. Уютная, светлая квартира. Стэн подозревал, что ксеновские имения обширны, но никак не думал, что они окажутся настолько грандиозными. Утонченность и минимализм. Темный шоколадный паркет разбавляли светло-серые стены, на которых игриво танцевали яркие пятна городских красок прямиком из окон. Из большущих панорамных окон, обрамленных струящимися занавесками. И даже кучи исписанных листов и чертежей, сочившихся из, как предположил Снайдер, рабочего кабинета, не противоречили порядкам сего помещения. Воистину элегантно! Стэнли волновало много вопросов касаемо поддержания порядка в Прогрессивно-научном царстве, но в слух вопрошать у хозяина не хотелось. Тот вообще будто не замечал в своем обитии "постороннего". Как ни множь, а "минус" на "плюс" неотрицательного ответа не дадут. Только если по модулю. — Кофе? А рядом с ним легче. — Не откажусь. Намного легче. Длинные пальцы, что ничуть не хуже дамских, подали чашку с ароматным напитком. Принимая, Снайдер не нарочно коснулся их концов. Холодные, на контраст кофе. Хотелось накрыть их своими ладонями и делиться теплом. Мгновение длиною в вечность. — Бери давай. Он все так же худощав и бледен, а молочноцветная водолазка ни капли не греет. Ну, кормить она физически не могла. Американо без сахара, в точности как они любили в юношестве. Самое то после многочасовой работы. Зерна и вода, остальное излишне, лишь угнетает вкус. Помнит. — Кстати, хотел уточнить. Как много времени у тебя займет поиск съёмного жилья? Стэн поперхнулся, чуть не выронив чашку из рук. Что-то кольнуло в районе груди. Известно что. — Тебе так докучает мое общество? Темень его глаз пряталась в разводах на бортиках кружки, но не лишалась своей невозмутимости. — Относительно. Заметь, помощь с перевязками тебе не нужна, деньги наверняка есть. Не понимаю твоего стремления к моему обществу. И не поймёшь. — Сугубо рекомендация врача. Доверенное лицо, на которое в случае осложнения можно положиться. Кроме тебя у меня никого нет. Ксено перевел взгляд на собеседника. Что-то не то. — Наше активное общение в прошлом не даёт тебе оснований считать меня доверенным лицом, — кружка со стуком примкнула к столешнице. — Другом тоже. От ненависти до любви — всего шаг. Но куда ступать, если существует исключительно один полюс — безразличие? Ступать строевым шагом прямиком на фронт, подальше от всей этой чепухи. Если, конечно, не увязнешь в болоте собственных надумок и чувств. — Дай мне два дня и ноги моей здесь не будет. — Надеюсь, твоих сигарет тоже. Благодарю за понимание. Учёный покинул кухню, накинул пальто и скрылся за дверью, оставив Снайдера наедине с собой. И цветами. Сигарета. Очередная сигарета. Теперь даже без опасения прожечь столешницу. Тревога подступала со всех сторон, не оставляя и малейшего пространства рассудку. Надежда обойтись без нарушения целостности тела окончательно завяла с новой тягой. Хотелось верить, что звёзды сойдутся и даруют хотя бы каплю неравнодушия, хотя бы малость внимания, хотя бы оставят все, как есть. Показатели самочувствия действительно налаживались, цветы перестали прогрессировать, а раны подзатянулись. И одна фраза так безжалостно содрала корочки и сыпанула на кожу отборного чернозёма. А звёзды сошлись лишь на штатском флаге, мятежно развивающемся на флагштоке главофиса НАСА. Простого пребывания в квартире Ксено было достаточно, чтобы не умирать. Чтобы хоть на время позабыть о цветах. Чтобы решиться отказаться от хирургии. Чтоб потом вот так? Только ли в табаке было дело? Стэн понимал, что мало кто вытерпит его пагубную привычку, даже сократил дозу до трех сигарет в день. Курил исключительно во время одинокого пребывания в ожидании Предводителя сего Прогрессивно-научного царства с работы. Иногда тот и вовсе не возвращался к вечеру, а приплетался через день-два с измученным видом и... Снова работал. Новая пытка. Больнее, острее, чем раньше. И вновь ощущается металлический привкус крови. Прикрыв рот рукой, Стэнли рванул к раковине, ненароком уронив чашку с недопитым кофе прямо на новенький светлый ковер. Рвотный позыв, и мерзкий алый фейерверк из лепестков и соцветий медленно стекает по руке. Дрожащей бледной руке. Тревога. Неужели сегодня растение вытянет из него все живительные соки? Прямо здесь, в этой адской квартире злонаучного беса? Да самого дьявола! Запретного и желанного. Ради которого грех уравнялся молитве. Ради которого готов был пойти на все. Даже бросить курить. Даже покончить со службой. Даже съехать... Снайдер ошибся — квартиру искать ему уже не придется. — Стэн, какого хрена в моей квартире снова пахнет твоим табаком? Я буквально десять минут назад... — сделав лишь шаг на кухню, внезапно вернувшийся замер. — Стэн? Почему именно сейчас его угораздило вернуться? Хотелось закричать: "Не смотри! Уйди! Исчезни! Пожалуйста...", но возможно ли издать хоть один внятный звук с забитой лепестками гортанью? Стэнли чувствовал чужой взгляд на себе. Он бегал по всему телу, забираясь под кожу, оголяя сокровенности души. Раздирал плоть похлеще цветов. — Снайдер, у тебя хана... — Хаки. — прохрипел, не желая слышать его голос. "Прошу, заткнись!" Подошёл? Не оглядывайся, Стэн! А оно и не нужно — холодная ладонь накрыла неопороченные кровью дрожащие пальцы. — Почему ты не сказал? — ни капли агрессии. Спокоен? Лишь слегка ощутимые звуковые вибрации коснулись шеи. — Смысл? — рваный шепот. — Смысл? Ты прожил бок о бок со мной почти три недели и ни разу не заикнулся о том, что смертельно болен, буквально свесив на меня всю ответственность! Напряжение растет. Вдохи становятся резкими и удушающими. "Пожалуйста, не бросай! Сожми в объятиях и никогда не отпускай! Пожалуйста..." Отстранился. Ноги больше не держат. Мозжечок окунулся в пыльцу и вознесся, позабыв о своей работе. Мгновение, и Снайдер, как подстреленная лань в полыни, валяется у хозяйских ног. — Снайдер, мать твою! В кого тебя угораздило втюхаться? В кого же, Ксено? Давай подумаем вместе. Кто из нас гений по решению нерешаемых задач? — Не молчи. Кашель... Снова он! — Сейчас вообще никак не до твоей гордости. Кто? Невыносимо больно дышать. Каждый вдох обжигает гортань и расходится по лёгким тысячей раздирающих импульсов. Отвратный кровавый букет вновь заполнил ротовую полость. И вновь наружу, вырвался наружу вместе с хриплым, еле уловимым... — Ты. — Идиот. Навряд ли нелестное слово дошло до сознания Снайдера — тот отключился ровно после своего ответа. А Ксено прокручивал в голове события сегодняшнего дня, поражаясь тому, как забытые документы обернулись в... это. Почему он вообще забыл папку дома? Ясно одно — на работу сегодня он уже не явится. Измученно потёрев переносицу, неторопливо прислонился к чужой груди. Дышит. Вроде. Остались ли у стрелка шансы? Одному Всевышнему известно. Ксено же в божеств не верил, да то и не важно — полумертвому телу в его обитии уж точно места нет. Набрав "911", учёный поднялся, разглядывая того, кого пару минут назад сам же и хотел прибить за очередную организацию курилки в его скромном уголке жилплощади в четыреста двадцать квадратных метров. Каково проиграть, даже не начав войну, снайпер? Проиграть ничтожной траве, не предприняв попытки сопротивления. Знать, что не потянешь. Знать, и не исправлять. Знать, и смиренно считать минуты до кончины. Умирать. Умирать... Но не принимать. Бороться, но не с сорняками, — с самим собой. Со своими чувствами. Или бояться лишиться их, потерять самую уязвимую свою часть? Почему, Снайдер? Дышит. К ещё греющей щеке пристал окровавленный лепесток, такой же бледный, такой же молодой. Но, в отличие от тела, такой живой. Лёгкое, почти ювелирное движение руки, и лепесток уже непринужденно вертится между пальцев Ксено. Ни капли не брезгует, учёный как ни как — и не с таким работал. Нежный, чуть теплый, но что удивительно — абсолютно белый. "Амариллис. Забавно, мои тоже были белыми..." Воспоминания самовольно всплыли с бездны сознания, всячески игнорируя душевный камень, к которому были надежно привязаны. Уингфилд поморщился. Так ли давно они со Снайдером носились от дома к дому друг друга, стаскивая с полок бесполезный хлам, выкрадывая из отцовского стола пачки макулатуры и совсем новенький баллончик с серебристой краской, чтоб потом в своей "штаб-квартире" а-ля домике-на-дереве разрабатывать все более практичные и дальнолетящие модели бумажных самолетиков? Так ли давно они защищали совместный проект по физике? "Реактивное движение и внутреннее устройство трехступенчатой ракеты", если память не изменяет (а изменять то ей и не с кем). Как будто еще вчера в семь сорок одну утра он переступил порог своего нового дома в Вашингтоне. Удивительно, как родителям удалось так быстро распрощаться с их семейным имением в родном штате? Как будто только месяц назад он впервые ощутил на языке пару мелких белых лепестков и только завтра ему предстоит лечь на операционный стол... Паузы между вдохами участились. Ксено предпочел бы не дышать вовсе. Вспомнил. Тубероза, соцветия которой впечатлят любого, кроме больного от безответных чувств человека. Любого, кто смотрел на них снаружи, а не ощущал внутри. Любого, кого они не толкнули в пропасть бесчувственности. Снова, снова эти отвратительные цветы! *** Лето, а кашляет! Простудился? Жара нет. Аллергия? Не выявлена. Да не уж то курит? Нет, никогда. А кашель учащается, дерет горло — не отступает. И неуместным призом награждает измученного Ксено — цветами. Прямо из собственного рта. С первых лепестков прошло две недели, а они уже переросли в бутоны, в соцветия. Сегодня было шесть. Вчера — четыре. И с каждым разом они все крупнее и крупнее. И все больнее глотать. И все больнее скрывать. А скрывать приходилось не только цветы... Ксено давно понял, что с ним что-то не так. Возможно сразу после защиты проекта, возможно ещё раньше. Как можно было пропустить момент, когда, находясь рядом с ним, тело начинало гореть? Когда от одного случайного прикосновения бросало в дрожь. Когда, засмотревшись в его озорные янтарные глаза, все формулы второпях разлетались, уступая дорогу безрассудству. — Мы сделали это! Ты видел их лица? Видел? Да у них челюсти поотлетали! — счастливый, словно не ему приходилось с утра до ночи, с ночи до утра клеить модель "Союз-ФГ", спя от силы часа три за сутки. Пару минут назад опустевшая аудитория. Вечерние лучи солнца пробираются сквозь стекло, распластавшись по белым стенам, отскакивают и теряются в парящих пылинках. А Стэнли был далеко не пылинкой. — Ксен, ты чё завис? У меня в глазу что-то? — его пальцы мелькают прямо перед носом. Слишком близко. — А? Нет. Хотя... Рука так и тянется к его лицу. Так хочется дотронуться до непослушных волос, нежно заправить за ухо и смотреть. Смотреть-смотреть-смотреть в драгоценные проекции души. Запомнить каждую ресничку, каждый золотистый развод хрусталика, каждый алеющий от бессонных ночей капилляр. Лишь бы никогда не потухли. Лишь бы никогда не разбились. Лишь бы... — Что? Моргнул. — Элегантные... Глаза. У тебя. Боязно, как в одних босоножках топать по минному полю. — Элегантные? Красивые типа? — Очень. Очень. Особенно удивлённые. Особенно, когда распахнуты так широко, что, казалось бы, в них уместится целая Вселенная! Две Вселенные. Молчит. Но не уходит. — Ты же не из этих, да? Сердце застопорилось, пропустило удар. Разбились, искрами рассыпались надежды, но не его глаза. Они все так же прекрасны. Только смотреть в них уже невозможно. И кто-то нарочно перекрыл кислород... — Хьюстон, мать твою! Ты чего? Кашель, жгучий кашель. Без неуместных слов Ксено быстрым шагом покинул аудиторию, оставив недоумевающего партнера наедине с солнечными зайцами. Внезапная боль-подлянка не унималась, а Ксено ещё не подозревал, что в этот момент щекотливые бабочки в животе усопнут, положив почву для прорастания зелёных стрел. *** Дышит. Пока ещё дышит. Странное, до жути странное ощущение. Ксено уже не мог ничего чувствовать по отношению к нему, но... Нет, ничего. — Поздно, Снайдер. Уже слишком поздно. Время относительно и для каждого течет по-своему. И кто же знал, что промежуток между осознанием чувств друг к другу длиной в несколько лет окажется настолько значимым? Значимым для обоих. Гудки прекратились — ответили, года не прошло! Собравшись с мыслями, Ксено разъяснил ситуацию, и, получив краткое "Понял. Ждите.", положил трубку. Находиться рядом с почти бездыханным с каждой минутой становилось все некомфортнее. Но и уходить почему-то не хотелось. Дышит. И только. Возможно, знай бы Ксено истинную причину снайперского стремления к его компании, все вышло бы иначе. Возможно, не испугавшись своих чувств тогда, после защиты, все было бы иначе. Возможно, не рос бы шестнадцатилетний Стэнли в семье гомофобов... Возможно тогда не было бы смысла прокручивать все "возможно и иначе". Возможно ли вновь полюбить после ханахаки? Чисто теоретически... Уже не имеет смысла. Ты уже опоздал.