На раз собрался, на два съебался

Не жили хорошо, вот и нехер было начинать. Так думал Вова, так думал Кащей, когда без стука и лишних прелюдий дверь в качалку открылась, и вместе с тем прошлое догоняло быстрее, чем полицаи, присевшие на хвост во время погони. Орава скорлупы ввалилась внутрь, во главе большой кучки соплежуев был он — позёр ебаный, у которого грудь медалями обвешана, ухмылка на лице и румянец весенний на щеках. Юнец совсем зеленый в начищенных сапогах, весь из себя писанный красавец, Вова явился собственной персоной. Кащей тут же забросил все дела, пацаны расступились, аж неуютно стало, сколько внимания здесь уделяли им. Вова оказался несколько не готов к шуму, и шум как раз таки создавал Кащей, несмотря на, что не выдавил и звука. — Не ждал? Не ждал. Думал, по-другому будет: груз двести, сухой кусок земли на надгробие бросит да и только. Ан нет, стоит Вова на своих двоих перед Кащеем, живой и целый вроде как. В груди кошки заскребли. Вова холодный и чужой показался на первый взгляд, и на второй, и всегда таким был! Не про Кащееву же испорченную душонку мама цветочек растила, как порой любил повторять сам Вова, когда сучий характер решал показать. Усы зачем-то отрастил, повзрослевшим казался. Думал, что с ними старше и увереннее выглядит, только вот глаза кофейным переливом горели, прямо как раньше. Вова глядел из-под едва опущенных ресниц, прикусив щеку, то ли лишнего взболтнуть не хотел, то ли другая причина была. Кащей думал на второе: чтобы Вова, и вот так с ходу в объятья кинулся? Кащей деловой морду кривил в ответ, важным дохуя был. Он тоже не пальцем деланный, чтобы первым навстречу идти. Они были на его территории, где Кащей диктует свои правила. Под себя все подмял, как же тут хвост павлиний и не распустить? Добился таки. Может взять с полки пирожок. Натура, что у одного, что у другого была упрямая. Коса и камень. Кащей выдернул себя из дурных мыслей, пока пацанва суету развела, падая, где успеет. — Проходи, чего встал? — Турбо подтолкнул Вову в плечо, расхаживал уж очень уверенно в обители старшего. Приглашал пройти, а в голосе так и сквозило «Пшел бы ты, Вовочка, отседова». — Или уже обратно собрался? Так. — Чё докопался? Отстань от человека, — Зима схватил с батареи ботинок не первой свежести и отправил в недолгий полет аккурат до морды Турбо, который не успел увернуться. — А тебе кто вообще слово давал? — Валера не любил оставаться в долгу и тут же кинулся в сторону Вахита. — Хватит шум разводить, — слова Кащея мгновенно примирили пыл обоих. — Башка без вас болит. Турбо отвернулся, цокнув. Перемены, они вот так ощущались. Как полынь на вкус. Как один несчастный пропущенный день в школе из-за температуры под сорок, и пока тебя дома жижей из пареной репы и моченого чеснока отпаивали, там всем раздавали сладкое, уроки отменили и добро дали, хоть на потолке ходить. Вова любовался украдкой, с ходу обрисовывая картину новых устоев. Кащей наконец-то был на своем месте. Смотрите мол, не пальцем деланный, а целый смотрящий за районом. Пацаны на цырлах бегали, в пыль превращались, если нужно. Вот и сейчас разбежались по углам, помладше обустраивали лежбище для продолжения вечера, а общий градус неловкости повышался. «Разлетайтесь, крысы», — читалось в глазах Кащея, гордо наблюдающего, как механизм выстроился. Вова лишь взгляд увел. Ну ничего не меняется. Турбо то и дело таращился, как ревнивая жена, то и дело за рукав Вову одергивая. Увести значит хотел или вывести из себя. С чего бы вдруг? От его горящего в глазах желания дорасти и допрыгнуть до кащеевых высот, только бы тот заметил его и к делам посерьезнее привлек, тошнило еще на гражданке. Вова глянул на Кащея, тот хмуро так качнул Валере головой. Не здесь. Заговорщики недоделанные. Допрыгнуть не допрыгнул, но о хуй Кащея споткнулся где-то на полпути наш Турбо. И видимо практиковали они это регулярно. Кащей и бровью не повел, задушил конфликт в зародыше, когда Турбо губу надул и скрылся из вида. Какое понимание без слов. Вот же послушный экземпляр, не то, что некоторые анархисты в кирзовых сапогах. — Ну, что, стоишь, как не родной. Ты проходи, Вов, располагайся, — Кащей, с позволения сказать, в хоромы свои вел, рукой по-хозяйски приобнял и сигаретой дымил, которую не удосужился убрать от лица подальше. — Неудобно как-то, я с дороги только. — Скромничать в другом месте будешь, и вообще, неудобно сракой жевать, а мы люди свои же, поэтому падай. Пили. Много пили, за жизнь говорили. О воде утекшей, о возможностях открывшихся, о перестройке, которая не за горами была, параллельно думал Вова о гадюках всяких-разных, которые глазами липкими и неприятными таращились на него исподтишка. Суворов сидел, в какой-то момент поверив, что место чужое занял, либо же Турбо местечко причинное натер, о чем сказать было неудобно, и только поэтому истории идиотские рассказывал, едва не надрывая глотку. Красноречиво так подчеркивал именно те, о которых Вова знать не знал. Потому что жизнь и здесь была, никто не помер от скуки, за время отсутствия Суворова. Во всяком случае клал Вова с высокой колокольни на чужие сердечные дела. Он для себя все решил еще тогда, когда сделал ноги в направлении Афгана. Кащей видите ли, все никак не мог решить для себя, как им с Вовой дальше двигаться, и тянул кота за яйца, но Вова не баба какая, чтобы у оконца выжидать, пока разлюбезный определится да разродится. С глаз долой — из сердца вон. Жестко и радикально, как сказал классик, или в их случае: — Строишь из себя девицу на выданье, а мне мужик нужен, который крепко за яйца держать умеет. — Да, я ж, Вов, как бы уже да. Кащей подавился сигаретным дымом. Или все никак не мог привыкнуть, с кем связался: зазноба его далеко не была кроткой, первая по лицу била, если что не по ее желаю будет (в защиту Вовы: Кащей часто сам, без посторонней помощи, умел косячить, а мелкие бытовые драки были следствием, и вообще группироваться вовремя нужно, если знаешь, как ловко твой же партнер умеет кулаками и всем, что под руку попадется отпиздохать), либо же привык основательно к закидонам Вовы, от того и был на пределе, потому что терпеть его выкаты и предъявы осточертело. Вова не мог терять драгоценное время, пока Кащей будет бодаться с нынешним смотрящим и метить на его место. А дальше что? Кащей займет место старшего, с головой уйдет в жили-были пацанов, за которыми глаз да глаз нужен. Лично Вова понимал каждого из них. На улицу шли не от хорошей жизни, а уж, пришились, так к названному бате и неоспоримому авторитету в лице Кащея, идут в первую очередь, будь то решение проблемы или просто так радость какую разделить. У Вовы большое сердце, но он слишком собственник и не готов делить своего мужика с еще сотней-другой ребят. Кащей взглядов Вовы не разделял и шел по головам, где не обходилось без жести. Та по касательной задевала, если не Вову, то их с ним быт. Все чаще возникали скандалы и ругань с захлопнувшейся у самого носа дверью. Вова напрочь отказывался принимать слова Кащея всерьез, закрывал глаза и уши, когда тот в красках расписывал, о будущих планах по поддержании власти не только на районе, а в целом, в городе. Казань — столица мира, без разговоров, Кащей был обязан забрать этот лакомый кусочек себе. И, если Вова не готов урезать свои хотелки, чтобы дать Кащею больше свободного пространства для маневра, чтобы отвоевать свое сейчас, потом — удерживать власть, где так или иначе придется жертвовать личной жизнью, то к чертям собачьим Вову. Необходимый Кащею тыл, Вова не обеспечивал. Только крушил остатки мира, подливая масла в огонь выпадами и требованием выбирать: улица или Вова. — Заканчивай играть со мной. Этот номер с поездом без обратного билета не прокатит. Я говорил уже, на все нужно время. Подожди, и заживем. — Ой, не надо только. Не начинай, пожалуйста, Кость. Ты пока думки свои думать будешь, и проблемы, которые наваливаются одна на другую, я состарюсь десять раз. Ни рыба, ни мясо. Чё, как не мужик? Так и скажи — зассал, — Вова щурился от ветра осеннего, а вовсе не от того, как все внутри сводило от безысходности и стойкого предчувствия конечной остановочки в их путешествии под названием «Мы попробовали серьезные отношения, и знатно так проёбывемся по всем фронтам». — Со словами поаккуратней. Истерики твои, вот уже где, — Кащей давит пальцами на кадык и закуривает по третьему кругу. — Все же нормально было, а ты чего хотел? Чтобы нас в ЗАГСе расписали, я бы с мамкой тебя познакомил и благословение получил на еблю в жопу? Итак во грехе живем, — тише, как будто с сожалением, договаривал Кащей. Вова расхохотался бы, не будь так обидны слова, которые ножом в сердце пропихивали. В самое мурчало, где трупики бабочек отплясывали по чувствам к этому ироду бессердечному. Ничего Кащей не понимал ни про себя, ни про Вову, а про них, и подавно в душе не ебал, как оно устроено. — Смотри-ка, про грех вспомнил, — Суворов больно ткнул пальцем в чужое солнечное сплетение и злобно похихикал внутри себя, стоило лицу напротив покривиться от боли. — А ты не думал об этом, когда трахал меня везде, где придется, или, когда в рот брал? А пальцы твои похотливые поди в первую очередь гореть будут в адском пламени. Забыл, как долго просился присунуть мне? Сколько ты за мной увивался, чтобы что? — Вова, поджав губы, едва на крик ядовитый не перешел, затыкаясь на середине слова, только потому что Кащей предупреждающе кулаки сжал, будто прям среди людей наброситься был готов. Нет, конечно, Вову никто не принуждал, все было по согласию и взаимному желанию. Но кто же думает о чувствах ближнего, когда этот самый ближний ведет себя, как скотина и меры не знает? — Пасть закрой. — Нахуй сходи. — Знаешь что, вали, куда хочешь. Надоел ты мне. Вперед, и с песней! Даже не знаю, служить, на трассах глоткой работать, мне наплевать! Проваливай, куда глаза глядят. — И пойду! — Вова забрал сумку, чтобы ее под рельсы по ветру не унесло. Вокруг суета началась, время поджимало. Следующая остановка «Всех на хуй». — Только это не ты меня прогоняешь, а я сам решение принял. — Хуёвое, — Кащей развернулся и больше не смел оборачиваться. Шел прочь, но Вова не унимался. Он во вкус вошел и мечтал об одном: вывернуть душу Кащея наизнанку. — Беги давай! Может найдешь утешение между ног у пацана какого! А про меня забудь, слышишь?! Вова-Вова, сам не ведал, что творил. Говорил и жалел тут же. Но характер скверный, злость и обида вертели остатки самообладания. Пусть Кащей хотя бы на капелюшечку своей вшивой совести, которая позже холодными ночами грызть будет, пожалеет, что оставил Вову одного на перроне. — Мы не договорили! — Базар окончен! Ветер в жопу! Время циклично, и попутный ветер в то самое место, вернул Вову назад. Как будто домой, но всё здесь ему было чужое. И человек, которому больше всего в глаза хотелось посмотреть, был совсем чужим. И чужим не в том понимании, что поменялся. А чужим от слова «отданный». Вырванный клещами у Вовы. И это даже не в равной драке с выбитыми зубами и отбитыми почками, когда один на один идешь. Кащей был чужим, натурально оказался пригрет другим, и давно шел своей дорогой. От него даже пахло иначе. Смотрел где-то даже затравлено, будто действительно испытывал чувство вины. Держался Костя ледяной непробиваемой глыбой. Бесило. Костя не казался пустым и отчаянно желающим наверстать упущенное, чего Вова в самом деле не желал. Но язва-то внутренняя фантазировала застать мужика скучающим. Надменное самообладание и полный контроль над собой Кащея действовал Вове на нервы. Нет, он действительно в голове что-то поменял, отсюда и внешне, некогда такой близкий Костя, сейчас был отстраненным. Физически пока что рядом — эмоционально недоступен. Пацаны разошлись, кто в карты играл, кто ногой дергал в такт музыке из колонки, одиноко стоящей в углу, девчонок пригласили. Блядство, короче. Вова угрюмо развалился в кресле, наблюдая, как Турбо то и дело крутится вокруг кащеевой оси. Бедолага. Так и норовил показать, с кем он здесь. Вова лениво усмехнулся. В свое время Суворову даже пытаться не нужно было, чтобы Кащей весь вечер глаз только с него не сводил. По отношению к Вове тот всегда особой гордостью исходил, а тут смех да и только. Нет, Вова не ревновал. Где-то в глубине души, где-то очень и очень глубоко он был рад такому положению дел. Порой всегда нужно сделать шаг назад, в это сраное болото, чтобы убедиться: я все делаю правильно, обратной дороги нет и не будет. Такие перфомансы отрезвляли что ли. Своими глазами видеть, как бывший, хоть и лениво, раздевает глазами другого, мозги на место ставит лучше любой черепно-мозговой. Когда Вова был там, в особо тяжкие моменты воображал: падет он смертью храбрых, здесь узнают, вернут домой в форме, с иголочки выряженное холодное тело такого красивого Вовы, а Кащей громче всех рыдать и скорбеть будет. Конечно, не на людях, так, дома, тихо, забьется в уголок, водки выжрет в одного да и пустится жалеть, о том, как все криво у них вышло. Кащей — дурак, а Вова — умница, который в кошмарах приходит и даже с того света верещит «А я же говорил!». Вова злорадно и мстительно бывало кидался поначалу в самое пекло с мыслью: вот я умру, и вы все попляшете. Позже отпустило. Сейчас совсем ничего не ёкает. Приехал, и нет больше внутри этого тупорогого чувства биться головой об стену и доказывать каждому встречному-поперечному правду-матку. Дурь из головы постепенно выходила. Турбо войны хотел, подстегивая Вову к выходкам. Да только выставить его не в лучшем свете не выйдет. Вова на заказ сцены не устроит, он же от души каждый нерв оппонента выкручивал, когда желание дикое было. Поэтому Валера мог удавиться! Ну уж нет, если кто и будет плясать, то Вова на могиле Турбо. Его уж точно не жалко. Падлюка такая. Другом всегда считался и даже выслушивал сопливое нытье Вовы, когда они еще с Кащеем вместе были. Кино и немцы: бывшего увела лучшая подружка. Обхохочешься. — Уже уходишь? Турбо разве что не подпрыгнул на месте, стоило Вове похромать на затекших ногах в направлении выхода. «О, да, подавись!», — думал Вова, игнорируя поползновения всяких там в свою строну. Турбо с его плохо скрываемой радостью не хватало разве что салюта над головой и торта со свечами, которые тот мог в жопу себе затолкать да поглубже пропихнуть. Если не торт, так член Кащея сегодня ночью там точно откажется, о чем Вова думать себе запретил. Мерзость какая. Лишь пыхтение Кащея за плечами заставили Вову спину ровнее сделать, улыбку приторную натянуть и постараться говорить без намека на яд, который так и сочился наружу. Вот кому он врал? Если и уходить, то красиво, раздавая пиздюлей. Чтобы каждая шавка запомнила Владимира Кирилловича. — Времени вагон, куда ты собрался? — О, ты заметил, что я здесь? Думал, ты занят немного другим. У Кащея в подкорке, где-то у черепа, долбило знакомым вкусом от сладких, истеричных ноток «Здесь всё не по-моему!». Значит не все равно Вове. Значит задело. Осознавать это не значит от удовольствия на задних лапах прыгать, виляя хвостом. В планы Кащея входило все, что угодно, только не добивать Вову чем бы то ни было. Кащей, честно, не позволил бы унижать Вову. Между ними всегда прежде всего было доверие, понимание, кто они есть такие, но на вопросе о принятии споткнулись оба. Поэтому и не вышло ничего. — Вов, останься еще, — Кащей отмахнулся от попыток Валеры удержать того на месте. — Куда ты так рано? — Да нет, думаю, я вовремя здесь появился и в свое время ухожу, — Вова поднял уставшие глаза, до последнего одергивая себя от скандала, а, когда понял, что остальные заняты и развлекаются, дал волю в последний раз говорить с Кащеем, как сварливая, но обманутая супружница. — Ты написать что ли не мог, так мол и так, я — олень, хотя, нет, рога-то у меня. Вот он, серьезно что ли? Все время выставляешь меня в самом неудобном свете. Огромное спасибо, услужил! Кащей понимал: дело вовсе не в Валере. Турбо чисто случайная жертва. В Вове кипела такая обида, которую тот больше не собирался сдерживать в себе, поэтому Костя морально приготовился (нет) к этому разговору. Перед смертью не надышишься, и тянуть больше не было смысла. Хороший разговор всегда покрывал, половину претензий, и, если у Вовы за пару лет на чужбине не отъехала крыша, то они все еще могли порешать миром. — Мы же тогда все решили. Не начинай снова. И он, — Кащей кивнул в сторону Турбо, — это так, раны зализать помог. Несерьезно всё это, Вов, не заводись. — Оставь подробности о «зализать» кому-то другому. Правильно я тогда сделал, вовремя уехал. Останься я с тобой, ничего бы ровным счетом не поменялось. Идти мне пора, Кащей, и в этот раз я прощаюсь. Костя. Костя. Он должен был назвать Кащея по имени. Да только Вова через себя в какой-то степени переступил, намерено указывая Кащею, кем тот стал. Нет больше милого «Костя», дальше, если и по имени, то в миг испарились все теплые нотки, которые были только в голосе Вовы, когда он обращался к человеку рядом с собой. — Вов, — Кащей попытался заставить Суворова оставаться на месте, чтобы не пришлось с собаками отлавливать по всему району. Вова тем временем даже не пытался дать дёру, просто хотел отойти подальше от любопытных ушей, и Турбо, готового дыру в них обоих проделать. — Ты был прав. — Что? В мае должен был пойти снег, раз уж Кащей допетрил до этой великой мысли своим умом. Чтобы Кащей, и признал неправоту? Плевать в чем, но он же сделал это. Не пришлось даже пушку у виска держать и угрожать отстрелом драгоценных яиц. Неужели? — Что слышал. Отмена. Кащей быковал в прежней манере. — Нам же хорошо было вместе, но, если мне хорошо здесь, то ты постоянно стремился к своим сраным идеалам. А какие у нас перспективы? Сторчаться к тридцати, отсидеть? Подохнуть от случайного ножа? Это для слабаков, а нормальные пацаны на ровных движениях держатся и районы целые контролируют. Там деньги большие, связи, власть, уверенность в конце концов, что не зря так долго карабкался, — Кащей с глухим стуком пнул камень под ногами ботинком. — Это же не про тебя. Ты другой, Вов. В темноте Вова пытался рассмотреть, не прорывается ли наружу торчащая грыжа из-под брюха у Кащея. Не надорвался ли бедненький, пока карабкался на свою высоту. — Только не нужно строить из себя жертву. Обидели его тем, что кто-то планы строить и мечтать не разучился, да? Как советский человек, понимаешь, а не как быдло и вчерашняя дворовая шпана. Тебе всего лишь нужно было сказать мне «да» и довериться. Но ты такой израненный, всеми брошенный, и даже меня несмотря ни на что держал на расстоянии, — Вова по всем фронтам был ближе всего к Кащею и страдал от душевной неподступности второго. Бился о невидимые стены, которые тот выстроил своими страхами и запретами в первую очередь себе просто быть счастливым. — К чему тебя привела баранья упертость и нежелание мало-мальски пошевелить булками? — К ебле с Турбо. — И мне тебя даже не жаль, жизнь тебя уже наказала, — Вова тряхнул головой, прогоняя морок. Много ума не нужно, чтобы понять: Кащей просто спит с Валерой, без претензии на нечто большее (история умалчивает о душевных стенаниях Туркина, который все же настроил себе воздушных замков). — Ладно, хорошо, Турбо — та еще заноза, но разговор сейчас не о нем. Но ты же… ты выбрал себя, а не меня. Не нас. Вот, что по-настоящему заставляет думать, что это я какой-то не такой, раз не смог достаточно заинтересовать и замотивировать тебя сменить хотя курс взглядов, — Вова молча признал, что он никогда не разделял взглядов Кащея. — Так не делается, когда люди хотят вместе идти. Поэтому не смей тыкать меня мордой в нашу несостоятельность, как… , — Вова хотел бы назвать их парой или партнерами, но язык не повернулся. Потому что не стало же, а значит и смысла нет распыляться. — Как же ты достал меня за этот вечер своей недовольной физиономией, и даже сейчас, когда я, переступая через себя, хочу сгладить углы, ты ведешь себя, как псих. Дружба мне твоя не уперлась, но на приятной ноте всегда можно разойтись, и руки пожать? В чем проблема? — Кащей стоял стеной перед Вовой и четко в глаза говорил, потому что накипело, дальше некуда. — Ведешь себя, как сука капризная, у которой последнюю конфету забрали. Да, я хуёвый распиздяй и не мечтаю работать на заводе за копейки, чтобы меня на доску почета повесили, как монтажника месяца и бабки во дворе уважали. Не моё это, Вов, пойми уже. Я понимаю, обида есть, у меня — не меньше. Но ты, — Кащей поклясться был готов, от упрямых потемневших глаз Вовы, где в уголках (оба в это верили) от ветра, скопились слезы, у него сжималась мышца в районе сердца. — Ты сам виноват, что за нас двоих подумал. Ты, и только ты, без умолку болтал о будущем. Какое к чертям будущее, когда оно наступает каждую минуту? Нет там, в твоем сраном будущем, никаких перемен. Люди не меняются, и я такой, каков есть. Оставь свои претензии. Мы попробовали — ничего не вышло. Пора идти дальше: тебе искать товарища по жизни с завода, — Кащей клацнул зубами, без того наговорив много лишнего. Решил, хватит с них. — А я сам как-нибудь, разберусь. — Все сказал? За красноречие пятерка, в остальном — слабовато, — Суворов спрятал руки в карманы, так было удобнее драть тупыми ногтями кожу. — Долго, наверное, готовился, речь такую подготовил, а я, честное слово, не ожидал, но, знаешь что, засунь все это напускное философство в зад и оставь хоть немного места Валере. Уж не знаю, в каком порядке вы ебете друг друга. — Вова, — предупредил Кащей. — Сколько можно? — Начихать уже на все, что было в прошлом. Дружба мне твоя тоже не нужна. Да и вообще, спасибо тебе за весь этот жизненный урок — с козлами огородными не связываться. Быть чутким и внимательным мне дорого обходится, да? — Вова прошагал мимо и тут же вернулся на место. Он понимал, как они оба устали прежде всего донимать, не отпуская, друг друга. Плохая привычка кидаться, как в последний раз с этим «Я не договорил», и в этот раз не дала красиво уйти, чтобы последнее слово осталось за Вовой. Если вначале было дикое желание ругаться, обосрать Кащея с головы до ног последними словами, в красках выложить, как часто Вова вспоминал о Косте, пока думал, что каждый следующий день может оказаться последним. И ценить нужно то, что уже имеешь. В итоге что? Отдаляться они начали задолго до побега Суворова в Афган. Каждый шел своей дорогой, и несмотря на то, как у Вовы руки чесались разодрать лицо Кащея до кровавых разводов, не дотянулся бы. Чертовы параллели не сойдутся, как бы ты не пыхтел. Они больше не нуждались в этом. Вова и Кащей, которых больше нет, сами спутали следы. Те, больше не вели их навстречу друг другу, от отсутствия взаимного желания. Если в начале было бешеное желание, то сейчас жалкая попытка, если не вернуть, то распутать клубок, чтобы каждый мог ухватиться за ниточку и выбраться. Вова уставился на протянутую Кащеем руку. Старший был таким уставшим: от груза ответственности, от ежедневных тяжб, которых и без Вовы хватало по самое «не хочу». Если они и сегодня не расставят все точки над «и», то кащеева уверенность в своей стойкости перед остальными бытовыми проблемами могла пошатнуться. По шее, вниз к плечам, до кончиков пальцев, растекалась горячая волна колючек. В последний раз от конца в начало, на следующий уровень. Все как и хотел Вова. Только без Кащея. — Давай, Вов, пожалеешь потом, что дурака свалял, — подбадривал Костя, указывая на свою раскрытую ладонь. Вот почему Вове никогда не быть старшим (не то, чтобы он горел желанием занимать эту должность) и не вести за собой людей: Кащей был искусным дипломатом и заранее умел просчитывать пути на десять шагов вперед. Пока Суворов метался в личной истерике и варился в куче сложных мыслей, истина заключалась в простом: не строить из себя, а быть. Быть проще. Вова не простит себе, если уйдет в обиде, так и не протянув руку в ответ. Это точно. Вове еще ума набираться и зубы прятать, но в одном он был согласен с Кащеем: после всего дерьма, выхлебанного на пару, так по-идиотски поступать не стоит. Кащей вздохнул с, казалось, вселенским облегчением, стоило Вове вместе с рукопожатием прижаться к его груди. — Ты все равно кретин, — шепотом додавал Суворов, не скрывая улыбку. — Было с кого пример брать.