Angelus meus

Он в последний раз с силой надавливает на ладонь, смачивает указательный и средний пальцы правой руки в свежей, вытекающей крови и заканчивает символ на стене. Из-за крупной каменной кладки полукруг солнца и v-образный символ ниже кажутся неровными, кровь, недостаточно густая, не сразу засыхает, поэтому приходится повозиться чуть дольше. Еще пять минут — символ готов, аккуратный, точно с картинки, широкие линии образуют идеальную енохианскую Pa. Парень отходит на несколько шагов дальше, останавливается, прокручивая в голове план действий. Только бы не перепутать. Поднимает с пола бутылку святого масла и медленно разливает в центре комнаты в форме круга — нужна любая перестраховка. После садится на пол перед прямоугольным камнем, выполняющим роль стола. По правую руку — кровавый символ для изгнания на самый крайний случай, по левую — ингредиенты для ритуала, впереди — пока еще горящая масляная лампа. В небольшую деревянную ступу отправляются перья грифона и кости феи. — Te invocamus, omnis spiritus coelestis, divina virtus, omnis legio angelica… — громко и четко. Слова отскакивают от каменных стен комнаты снова и снова, эхо медленно затихает, но не до конца — новое предложение разрезает холодную тишину подвала: — Omnis coetus ab archangelo et seraphin ad privatus … — приходится сделать еще один быстрый надрез поверх старого, чтобы из ладони снова полилась кровь. Несколько капель пропитывают перья, окрашивают тонкие кости в темно-красный. — Sic nos illustra, terra benedic, locum ubi vocamus ad te… Он волнуется, не может не. Подвал уже давно заброшенный, пустой, холодный и пыльный. Сейчас здесь пахнет маслом и кровью. К тому же, как бы абсурдно это не звучало, он боится темноты. Небольшая лампа выполняет скорее символическую функцию, и слишком легко нафантазировать, что кто-то уже явился. В конце концов, только бы голос не дрожал, с остальным справится. — Luramus vobis puritatem intentionum, rei integritatem, — только бы чуть больше воздуха в легких. — Oro descende, mitte lucem hostibus nostra et cuiuslibet diabolica potestas… Глаза давно закрыты, чувства обострены. Слышится каждый тихий шорох в стенах и за ними. Мыши, ветер, старые побеспокоенные духи — уже неважно. Магия наполняет тело, кончики пальцев покалывает, а голова медленно тяжелеет. Даже как эксперимент — все это не его уровень. — Veni, proximi, dilecti filii Domini nostri Maledicite Satanae, inventor et magister omnis deceptio, humanae salutis hostis. По спине и ступням проходит едва ощутимый холодок, даже из-под закрытых век виднеется легкое свечение начертанного на стене символа. Парень вдыхает глубже и сильнее сжимает руки в замок, прежде чем склониться над чашей с ингредиентами и продолжить: — Dicimus sub aspectum humilem erimus tua et manus Dei, — говорит и сразу следом на несколько тонов громче продолжает: — Te tremere ac fuge, contra quos invocamus, illos quos terribili nomine vocamus, inde inferis tremit. В коридоре громко хлопает дверь, а потом еще одна, и еще. Он знает это место, знает, что здесь никого не бывает, но снаружи будто буря надвигается, она играет тяжелыми металлическими дверьми словно спичечными коробками. Он сбивается с заклинания на секундную передышку. Плохо, но иначе просто начнет заикаться. Сцепленные руки подрагивают, тепло, исходящее от ступы, неприятно окутывает вновь опущенное сосредоточенное лицо. — Veni nunc nuncii Dei et libera nos a dolis diabolicus! — кричит. — Tuam fac ecclesiam nostrum tibi! Последний рывок, вдох, шанс на отступление, но все было решено уже давно. Парень зажмуривается, сжимает ладони, чувствуя, как кровь стекает по предплечьям и слишком громко разбивается о пол. Последнюю фразу он выкрикивает так громко, как только может: — Cum libertate munus petimus, audi nos legiones angelorum et orationem fratres minores, creationes Dei! Тишина. Дальше не следует ничего. Пыль, стоящая в воздухе, продолжает оседать в ноздрях вместе с запахом масла, а холодный камень морозить ноги. Он считает до десяти, прежде чем привстать на колени и открыть глаза. Дальше встать не успевает — сильный толчок и яркая вспышка символа одновременно останавливают все вокруг: время, пространство, движение. Парень так и замирает, переживая сильные толчки и прикрывая ладонями лицо. Звуков все еще нет, только шорохи, которые он провоцирует сам. Он встает на ноги, оглядывается, а дальше — только работа инстинктов. Комната заливается таким ярким светом, что невозможно становится ощущать собственное тело. Парень каким-то чудом подхватывает с пола лампу и кидает к масляному кругу, который тотчас загорается, запечатывая внутри себя появившуюся фигуру. «Получилось», — набатом играет в голове. — Серьезно? — незнакомый голос — властный, раздраженный, глубокий. Свет медленно рассеивается, знак на стене тухнет и единственным освещением в подземелье становится горящий пламенем круг на полу. Парень падает к колонне с кровавой меткой, потому что, кажется, что-то пошло не по плану. Конкретных сведений нет. — Почему всегда люди? — продолжает фигура. Холод голоса пронзает пространство тысячью мелких иголочек. Злится. Огонь кидает на фигуру кривые тени — с виду мужчина, среднего роста, крепкий, с темными волосами, в около классическом костюме. Он поворачивается, глаза светятся ярким голубым, губы искажаются в зловещей ухмылке, находя парня на полу. — Ну привет, смертник. Он будто язык проглотил, не может ни промычать что-то, ни сдвинуться. Былая уверенность испарилась еще со входа на нижний этаж, но сейчас его тело покидают последние частички храбрости. — И что это было? Тишина в ответ, и мужчина, вернее, нечто в теле мужчины, взрывается: — Если ты намерен молчать, то к чему весь этот спектакль. Он взмахивает ладонью — и единственная защита — круг — тотчас пропадает. Парень трясущейся рукой тянется к колонне, бормоча под нос заклинание, но второе легкое шевеление пальцами — он каменеет без способности двигаться. — Договоримся сразу: я стою тут, ты не играешь в приколы со знаками. Детский сад и пустая трата ресурсов. Парень кивает, по щеке сбегает одинокая слеза испуга. — Ближе к делу, сладкий, — мужчина ходит по пространству, которое до этого было огорожено огненным кольцом. Будто и правда не желает покидать отведенной ему территории. — Кто вы? — удается выдавить (почти что прошептать) спустя время. — Рыбка побольше той, на которую ты рассчитывал. Игрушка оказалась для взрослых, так зачем ты ее взял? Вопрос, вероятно, риторический, но парень все равно отвечает: — Я сам перевел призыв с энохианского… — На латынь? — удивляется фигура, даже разворачивается на носках, но не приближается. — Уверен, на енохианском ты читал бы не лучше. Латинский у тебя отвратительный. — Тогда почему вы пришли?.. — Охх, — мужчина раздражен, это ощущается кожей и похолодевшим затылком. — Ты это хочешь обсудить? Ладно. Фигура сдвигается к стене, где еще виднеется кровавый символ. — Рог Гавриила — серьезная штука, которая не использовалась уже лет как триста, — он постукивает костяшкой по каменной кладке. — Такие вещи важно проверять. — Кто вы? — уже настойчивее. — Пфф… Да ты грубиян, мальчик. Разве сейчас не учат ждать, пока взрослые закончат? — и снова восклицание абсолютно риторическое, а в интонации — отчетливое закатывание глаз. Странно. — Я веду за собой Небесное воинство. Парень сглатывает вязкую слюну, внезапно заполнившую рот. Он дурак. Попал, так по самые яйца, как все обычно о нем и говорят. — Мишель?.. — шепчет, надеясь, что ошибся. Мужчина поворачивается и, хоть лица особо и не видно, светящиеся глаза оттеняют недовольно поджатые губы. — Михаил, — с нажимом. — Или Минхо, мне так больше нравится. А парень напротив, ну, внутренне умирает, потому что хуже быть не может. — А ты не представишься? — игриво так, будто сам Архангел Господень не стоит сейчас в центре грязного подвального помещения старого пансиона для мальчиков. — Джисон. И голос дрожит, и руки дрожат, а в ответ только довольное: «Будем знакомы, Джисон».

° •. ~ ☆ ~. • °

8 дней назад Бензин заканчивается, солнце почти у горизонта, когда около шоссе зажигается неоново-оранжевое «У дороги». Джисон сворачивает в сторону, находит на заднем сидении рюкзак с вещами и выходит из машины. Черная Тойота Камри, которую он одолжил у Чонина, помята по бокам, на стекле у пассажирского места глубокий скол, и за это его по головке не погладят. Хан выдыхает, свою малышку он сможет только через пару месяцев забрать (о, он бы с удовольствием воскресил того вампира и убил заново; особо жестоко, отыгрываясь за моральный ущерб), а у Малыша Йенни таких машин целый склад. Джисон ворочает головой в поисках местного ресепшена и, как бы там ни было, надеется, что машина была не любимой, иначе не видать ему пары пальцев. Или ноги… Линси, улыбчивая девушка за стойкой, накручивает длинный золотистый локон на палец, кусает пухлую розовую губу и почти что ложится грудью на стол, когда отдает Хану ключи. Жаль, что он гей. Хотя, если так подумать, в мире много разочарований. Номер стандартный. Узкая кровать, деревянные стены и странные фотографии знаменитостей 80-х. Джисон таких не знает. Он долго принимает душ в самой узкой в мире ванной комнате, замачивает окровавленную рубашку в холодной воде, а потом, крепко сжимая зубами какую-то дощечку, пытается наскоро зашить глубокий порез на груди. Гули — сущее проклятие. Ложась в постель, Хан думает, что пора отдохнуть. Завалиться к Чанбину в Канзас или остаться с Чонином в Южной Дакоте после долгого и мучительного акта прощения за испорченный автомобиль. Не в первой. Тем не менее отрубается он быстро, настолько, что даже не успевает проверить активировались ли защитные символы на стене. И нет, он не параноик и не супер какой охотник, просто Чан всегда, всегда, говорил перестраховываться. Что бы ни случилось. А утром его будит телефонный звонок от Феликса. Отвратительное начало дня, потому что на часах — 06:23. Ебаный Ли со своим правильным режимом дня. — Я убью тебя, — бормочет Хан в трубку. — Конечно-конечно, и тебе доброе утро, Джисон-и, — Феликс бодр (естественно), радостен (естественно) и абсолютно не смущен (тоже естественно). — Чего тебе? — Ты ещё в Теннесси? — Да, на границе, — Хан привстает, трёт глаза и честно старается понимать, о чем они говорят. — Отлично. Значит, ты ближе всех. Лебанон, Миссури, мужской пансион. Четыре пропавших за две недели. Мигающий свет, холод, но никто не сообщал в полицию до прошлой среды. Сестра одного из пропавших мальчиков позвонила 911. Могу сбросить расшифровку звонка. — Черт, Ликс, я только проснулся и разобрал слова два. Скинь все мне на почту, я посмотрю. — Так ты возьмешься? — в телефоне слышен быстрый стук пальцев о клавиатуру, видимо, уже отменяет наводку другим охотникам. — Ты сам сказал, я ближе всех. — Ага, — Феликс начинает разжевывать конфету, и Хан очень хочет возмутиться, что жутко непрофессионально есть в ухо голодному сонному другу. Но Феликсу будет плевать, он продолжает: — Сынмин аж в Айдахо, а Хван в Оклахоме, но… ну, ты понимаешь… не хочу ему звонить. Джисон выдыхает, в Купидоны его никто не записывал, но как же порой расстраивают эти их игры во «Взрослых и понимающих». Хван — всегда только Хван, коротко и строго, что вообще не про Феликса с этой его неразделенной любовью к прозвищам. Малыш Йенни, например, — его работа. — Я слышу твои мысли. — Ладно-ладно, я в деле. Но сначала кофе. — Но я все уже выслал и… — Кофе, Ликси, кофе... Джисон отключается, потому что его это отношение не иначе как профдеформация. Пока он не прочитал о пропавших, они только буквы и слова в памяти, но стоит узнать глубже — личности со своими жизнями, проблемами и переживаниями. Сейчас Хан должен позаботиться о себе, поэтому ставит чайник на плиту и идет чистить зубы. Горячее кофе, две ложки сахара и завалявшийся в рюкзаке батончик с карамелью и нугой — хорошее начало дня. Хан открывает почту на ноутбуке, сразу распределяя вкладки на экране: информация о пансионе, текстовая расшифровка звонка и аудиозапись, даже краткая сводка пропаж и убийств за последние шестьдесят лет — Ли хорошо постарался. Джисон делает глоток кофе и глубокий вдох, прежде чем воспроизвести запись. — 911. Что у Вас случилось? На фоне странный шум, будто помехи на старом телевизоре, и всхлипы. — Все в порядке? Вы не можете говорить? — Могу… Мой брат… — голос совсем детский, девочке лет восемь, и у Хана сдавливает сердце. — Кажется, он пропал. — Как тебя зовут? — оператор на фоне щелкает ручкой, а потом слышны тихие нажатия кнопок клавиатуры. — Келли. — Хорошо, Келли, не волнуйся, я займусь поисками твоего брата. Как его имя? — Кайл… Кайл Милнор. — Хорошо, когда ты видела его последний раз? — Давно… Он живет в школе Святого Ариса. — Вы общаетесь? — Он звонит мне каждый вечер, а я пишу ему утром. — Хорошо, — оператор выдыхает и ненадолго замолкает. — Давно он не звонил тебе? — Четыре дня. Хан хмурится, он прокручивает карту Лебанона и рассматривает шоссе и дороги, ведущие к пансиону. Местечко закрытое, кругом лес, в который навряд ли побежит двенадцатилетний Кайл. Только если его что-то не напугает. Оператор тоже тихо выдыхает — дело плохо. — Что говорят твои родители? Почему они не позвонили в полицию? — Им все равно, они думают, все хорошо, потому что из школы не звонили. Но я знаю! Знаю, что что-то случилось… Кайл позвонил бы мне! — ее голос дрожит и становится еще тише и тоньше. Джисон замирает, кажется, вместе с оператором. — Все в порядке, Келли. Я верю тебе, не волнуйся. — Спасибо… Хан слышит шум на фоне, снова странные помехи, девушка-оператор хочет задать еще один вопрос, но Келли звучит испуганно, когда шепчет в трубку «мне пора» и отключается. Звонок прерывается. Джисон несколько раз вычитывает текстовую расшифровку, чтобы точно убедиться, что ничего не упустил, а потом смотрит другие файлы, ищет сам, просматривает то, что сбросил Феликс. К концу дня информации немного, но достаточно, чтобы клюнуть на дело и приехать в Лебанон. Местечко странное, построено в 50-х как мужской монастырь, но после перестройки в шестьдесят седьмом из-за пожара переквалифицировалось в школу для мальчиков. До девяносто третьего — пусто, а потом громкие заголовки в газетах: пропало два ученика, а один из учителей подозревается в совращении малолетних. Отвратительное дело, но недоказанное, даже трупы подростков не были найдены, показания очевидцев не подтвердились — учителя, Мистера Бушера Старшего, оправдали, а после все решили, что мальчики сбежали. И снова — пусто. Четыре года назад новый заголовок в Интернете о смене «начальства»: новая директриса пришла реформировать. Хан открывает блокнот, чтобы разместить события в хронологическом порядке. В среду в службу спасения звонит девочка, сообщает о пропавшем брате, до субботы полиция, согласно отчетам, проверяет учеников и не находит четырех мальчиков включая Кайла. На фотографии двухнедельной давности с общественного мероприятия, где ученики выступали хором, все пропавшие еще есть. После дополнительного опроса в понедельник несколько учеников довольно настойчиво сообщают полиции о странных ночных шорохах, мигающем свете и жутком холоде. Джисон смотрит на календарь — среда, прошла ровно неделя, до Лебанона ему часов 12 на машине, значит, в участок он сможет заявиться где-то в пятницу. Хан звонит Феликсу, чтобы он сообщил («Напиши или лично позвони, мне плевать, как ты это делаешь, но с того случая в Оклахоме теперь каждый раз официальную бумажку подделывать будешь») в участок о подключении ФБР к делу. До вечера он успевает почистить оружие, купить несколько мешков соли и все-таки получить минет. Но не от милой девушки на ресепшене, а от до ужаса смазливого бармена в баре недалеко от мотеля, что, в общем-то, чудо перед новой охотой.

° •. ~ ☆ ~. • °

— Джозеф Ким, ФБР, — Джисон показывает удостоверение, прежде чем отодвинуть стул и сесть напротив полицейского. — Мне сообщили, Чарльз Дэвис, шериф, — темнокожий крупный мужчина протягивает ему свою сухую ладонь, Хан сдержанно ее пожимает и кивает следом. — Обычно полиция недовольна, когда в дело вмешивается ФБР. — Это другой случай, агент Ким, — мужчина копается в стопках с делами, а потом протягивает почти все Джисону. — Вы наверняка это уже изучили, но мы подготовили бумажные копии на всякий случай. Это дело… — он хмурится и смотрит на папки как-то недовольно. — Мы все знаем, что пансион — странное место. — Я не совсем понимаю, — уточняет Хан. — Зачем же туда отдают детей? — У всех разные причины, будто вы не знаете. Кто-то набожный слишком, кому-то плевать. — К каким относится семья Милнор? — К первым. — Мистер Дэвис, — в кабинет заглядывает невысокая брюнетка в форме, Чарльз извиняется и уходит что-то решать, Джисон не слушает. Он еще раз пролистывает документы, останавливаясь только на описи вещей пропавших, потому что к ней доступа не было. Однако среди них ничего особенного: канцелярия, какие-то игрушки, книги. Чтобы что-то узнать придется ехать в пансион, иначе без шансов, но именно в этом и проблема: судя по рассказам шерифа и тому, что он успел вычитать, с распростертыми объятиями его там не примут. И импровизация, к сожалению, в большинстве случаев не его конек.

° •. ~ ☆ ~. • °

Он копается в бумажках так долго, что почти убеждается — мозг и без чар может расплавиться. Странная дамочка, заведующая пансионом, настолько сильно обложила себя судебными запретами, что как полицейскому туда не подобраться. Туда вообще никак не подобраться, и это удивительно, потому что пропадающие дети по законом подписанным бумажкам не являются веским поводом для нарушения запретов. Полиция уже была в пансионе, два дня опрашивала детей и мешала работе учреждения, так что больше туда наведаться нельзя. И это полный бред. Джисон, конечно, понимает, что на самом деле не то что ни федерал, даже на стажера в полицию не прошел бы, но заниматься делами и убивать чудовищ в их время тяжеловато без корочки. И без «официальных» запросов тоже. Порой он так сильно завидует Чану, который реально в ФБР, или Чанбину, работающему шерифом. В конечном итоге он не знает, что делать. После работы в пансионе полиция сдала отчет о непричастности школы и начала работать над учителями и другими людьми из города, которые, например, привозят туда продукты. И это тоже сюр, Дэвис так и сказал: «Никаких улик, я лично прочесал все здание, ни к чему не подкопаться, мы просто не могли не подписать отчет». А он уверен, что это люди из пансиона: это видно в том, как он смотрит, и слышно в том, как говорит об этом месте. Хан ищет состав рабочих, открыты ли вакансии и что угодно, чтобы пробраться на территорию и работать спокойно. Он все еще помнит прятки по природному заповеднику в Оклахоме и то, во что это вылилось. Наверное, удача точно оказывается на его стороне, потому что спустя время он находит контактную информацию братьев, работающих в пансионе садовниками. Они корейцы американского происхождения, учились в школе Святого Патрика в Нью-Йорке, а потом переехали сюда и попали на работу благодаря кристальной репутации. Вечером в субботу он идет в спортзал, где Джимми и Джеймс Чон занимаются каждые три дня. Помещение небольшое, но довольно характерное для небольшого городка — несколько беговых дорожек, один велосипед и большая площадка для железа. Хан, к несчастью, вообще не про железо, поэтому идет на велосипед, откуда открывается хороший вид на весь спортзал: девушка-шатенка, двадцать-двадцать пять лет, за стойкой, мужчина около шестидесяти на турнике и двое парней у штанги поочередно страхуют друг друга. План появляется резко и исчезает так же быстро. Хан плох в импровизации (уже как факт), поэтому просто спешит подойти. — Здравствуйте. Джимми, как он запомнил по фотографии, встает со скамьи, Джеймс улыбается и протягивает руку. — Я Джимми, это Джеймс. Ты недавно переехал? Мы раньше тебя не видели. — Я скорее проездом. Путешествую и остановился на пару недель. Я хотел попросить, вы не могли бы подстраховать меня? Я никогда не пробовал, но… Джеймс ухмыляется и хлопает его по плечу. — Не парься, давай. Джисон ложится на скамью и молится всем добрым божествам, каких может вспомнить, чтобы не умереть, придавив грудь штангой. Паршивенькая смерть для охотника выйдет. И смешная, Хенджин до скончания времен припоминать будет. А дальше дело техники, Хан довольно умело притворяется, что никогда штангу не то что не держал, но и в глаза не видел, отвлекает внимание братьев внезапной болью в спине, а потом ослабляет правую руку, штанга скатывается вбок, ни Джимми, ни Джеймс не успевают среагировать — и инвентарь врезается в колено одного из братьев. Джисон прикрывает глаза, ему стыдно, но ушиб колена не важнее пропадающих детей, поэтому он вскакивает и начинает извиняться, убедительно, потому что действительно жаль. Братья заверяют, что тоже виноваты, они ведь страховали. После приезжает скорая, колено осматривают и диагноз оказывается еще лучше того, который планировал Хан, — не ушиб, просто проявляющаяся гематома и боль при ходьбе. — Вот черт, — Джимми ударяет скамью здоровой ногой. — Нас точно уволят. Хан прикрывает глаза, пытаясь сдержать улыбку. Он гений, чертов непризнанный гений. — Все в порядке, — заверяет Джеймс. — Может, они поймут ситуацию и все будет нормально. — Какое нормально? — а вот эта реакция уже похуже, Джимми наклоняется ниже и почти шипит на брата: — Она ясно выразилась, что работа должна быть без нареканий. — Извините, — вмешивается Хан. — Может, я могу помочь?

° •. ~ ☆ ~. • °

Джисон чувствует себя идиотом, когда напяливает бежевую рубашку, зеленые шорты по колено и кепку в цвет. Он же не почтальон и не подросток, зачем ему эта дурацкая форма. Хотя вопросы пропадают, когда он забирает Джеймса в таких же шортах и рубашке. Только вот Чон в отличной форме и разглядывать подкаченную грудь и рельефные икры куда приятнее зрелища, которое Хан наблюдал в зеркале. В любом случае он больше не жалуется, если таковы жертвы для работы с горячим красавчиком, то ладно, Джисон в деле. Они подъезжают к пансиону ровно в восемь утра, Джеймс показывает в камеру перед воротами два пропуска на фамилию Чон, и ворота раздвигаются, открывая вид на широкую пустую площадку перед лесом с красноречивой надписью «Стоянка». Они оба долго хмурятся, прежде чем действительно водрузить на спины миллиард (серьезно, Хан не знал, что его может быть так много) садового оборудования и пойти пешком. Джисон думает, что дорога длится вечность, потому что ни деревья, ни дорога — вообще ничего не меняется. Пейзаж будто скопировали где-то в начале и искусственно вставили дальше. Лес тихий: птицы не поют, ветки не шумят от легкого ветра, сухие листья не шуршат под лапками мелких грызунов. — Если такое вообще бывает, — замечает Джеймс, находя уставшего Хана глазами. — То у меня эффект зловещей долины от этого места. — Разве вы не были здесь, когда нанимались? — Это было по интернету. Школа же как тюрьма: не попадаешь без пропуска. Джисон хмурится. Нельзя, чтобы все вокруг знали, что место опасно, но продолжали принимать этот факт. Бред какой-то. Они видят подобие очертания здания через пятнадцать минут ходьбы. Асфальт сменяется протоптанной земляной дорожкой и вскоре они преодолевают еще один забор, наконец оказываясь у здания. — Братья Чон? Оба вздрагивают, привыкшие к тишине. — Вам нельзя быть здесь, идемте, — И вам здрасьте, — бормочет Хан под нос, на что Джеймс хихикает. Они обходят здание кругом, следуя за неизвестным низеньким старичком в одежде священника. Он выводит их к хрупкому узкому зданию, машет рукой в сторону деревьев: — Это ваша работа. Джисон не знает, как принято у садовников и чем они вообще занимаются в двадцать первом веке, но по лицу Джеймса понимает, что обычно работа делается не так. — Но что именно нужно делать? — окрикивает Ким священника. — Пересадить цветы, проверить деревья? Мужчина даже не разворачивается, только говорит, удаляясь: «Мы платим вам не за вопросы!» — Странный тип, да? — Я вообще ничего не понимаю, — выдыхает Джеймс, скидывая рюкзак и пакет с вещами на землю. В остальном день проходит хорошо и даже не странно. Хан болтает с Чоном о цветах, пока они осматривают клумбы вокруг здания, и узнает, что тонколистные бархатцы нравятся ему больше всего. Они симпатичные, маленькие и жёлтые, а это уже повод, чтобы влюбиться. Джисон честно старается сосредоточиться на настоящей работе, но вокруг них буквально никого. Ни один ученик не выходит на улицу, никто не появляется около широких окон каменного здания. Он пару раз интересуется у Джеймса, действительно ли внутри есть люди, но Чон и сам не особо в восторге от странной работы. — Я уволюсь отсюда через неделю. Серьезно, брату тут лучше не появляться. Джисон кивает, убирает в сторону небольшой рыхлитель и садится прямо на траву. Джеймс падает рядом. — Ты много знаешь об этом месте? Чон пожимает плечами, прежде чем задумчиво ответить. — Не то чтобы. Когда мы с Джимми только переехали, то довольно долго искали работу. Городок небольшой, вакансий мало, а когда мы сказали соседке, что нас взяли в пансион… — он пинает носком маленький камушек и запрокидывает голову, принимаясь разглядывать облака. — Знаешь, что она сделала? — М? — Убежала в дом и вернулась с двумя серебряными крестиками на цепочках. Джеймс достаёт аккуратный крест из-под майки и показывает Хану. Символ поблескивает на свету и переливается. — То есть она решила, что тебе понадобится Бог в школе Святого Ариса? — Видимо, Его здесь маловато, — замечает Ким, а следом в здании слышится звон — единственный посторонний звук, который они услышали за несколько часов. — Урок закончился? — недоверчиво спрашивает Хан и хмурится. Один звонок за такое долгое время — очередное доказательство странности места. Вечером они едят варёную картошку, которую приносит все тот же низкий мужчина в костюме священника в сарайчике, куда их поселили. Здание небольшое, деревянное и довольно старое. Внутри узко и пыльно, две койки у стен, небольшой стол, два низких комода, потрепанный темно-красный ковер в проходе и дверь в ванную комнату с лейкой под потолком и раковиной желтоватого цвета. Что такое уют, здешние обитатели не слышали. Когда мужчина вернулся, Джисон попытался аккуратно спросить, почему дети не выходят на улицу, но Отец Кельмиус (как он представился) красноречиво заметил, что «не лезь, куда не просят, и молча выполняй свою работу, пока не уволили». «Кто вообще может работать в такой обстановке?» — бурчит Хан, и Джеймс с ним тихо соглашается. К его невероятному счастью, Чон засыпает около половины двенадцатого, когда в здании школы остаются редкие дрожащие огни, похожие на отсветы свечей, а густые деревья перестают пропускать свет. Он пишет Феликсу на почту, что работает садовником в пансионе и, если вдруг пропадёт (что по здешней атмосфере может быть очевидным исходом), то хочет, чтобы за ним выехал Чанбин. Тот настолько непробиваемый и имеет так много друзей, что Хан отчетливо может представить, как аннулируются все судебные запреты на посещение пансиона полицией. Он выходит из небольшой пристройки и сразу достает детектор ЭМП. Ряд маленьких красных лампочек загорается на полную сразу после включения, прибор издает едва слышный пиликающий звук еще до того, как Джисон полностью выдвигает антенну. Странно, но не страннее его обычных дел. Хан идет к зданию пансиона по узкой тропинке через лес, которую заприметил днем. Среди деревьев снова ни шороха, ни шелеста, будто растения искусственные, все идеально ровные и прямые. Детектор периодически замолкает, но ненадолго, потому что одна из пяти лампочек горит постоянно, что обозначает близость. И тут вариантов немного, потому что либо полупрозрачные мертвецы тут шастают за каждым углом, либо само здание — призрак, а такого Джисон не встречал. Он выходит из леса через несколько минут и оказывается на заднем дворе школы. По крайней мере так кажется по виду: пустая площадка без деревьев и кустов — одно из немногих асфальтированных мест в округе, вероятно, именно сюда подъезжают машины с продуктами. Ну а еще это единственный уголок, который не напоминает, какая архитектура была популярна четыреста лет назад. Что странно, пансион ведь относительно новый. Хан кладет детектор во внутренний карман куртки, чтобы уловить момент, когда снова загорятся все пять лампочек, а после выуживает из другого кармана связку отмычек. Замок плевый, но оставлять следы своего присутствия не хочется. И зря: через пару минут он слышит тихие насвистывания, а на стене начинают играть огни лампадной лампы. — Серьезно, — бормочет он тихо. — Почему кто-то до сих пор пользуется лампами? Приходится ускориться, Хан оказывается внутри быстрее, чем кто-то выйдет из-за угла. И тоже зря, потому что за спиной длинный узкий коридор, пустой и освещенный только редкими узкими окнами. Свет, попадающий через эти окна, отливает холодным синим и расползается по полу странным узором. Джисон медленно идет вперед, освещая путь экраном телефона, рассматривает таблички на дверях и картины на стенах. Он охотится один с пятнадцати лет и повидал многое: стаи вампиров, которые загрызли сами себя без возможности добыть чистой человеческой крови; ведьм, обменявших магию на собственную душу, которые в итоге полностью убивали в себе все чувства, а следом Гончих, приходивших в момент завершения контракта, неспособных забрать уже пропавшую душу и потому медленно разрывающих колдуний на части, снимая кожу и доставая органы. Хан видел вервольфов, которые шли против своей природы и не питались человеческими сердцами, был знаком с людьми, исцелившимися от укусов, и охотниками, спускающимися в Ад. Тем не менее Джисон знал, что не встречал еще многое в своей короткой жизни и никогда не встретит. Тот сверхъестественный мир, в который он попал по ошибке, был необъятен и непостижим для охотников с восьмилетним стажем. Хотя ему точно не стоит воспринимать свой опыт стажем, когда рядом были те, кто охотились и пятнадцать, и сорок лет. Вот это был стаж. Но дело в том, что место, в котором он оказался, было другим. И оно пугало. А Хана мало что могло напугать. Он шел и шел, читал маленькие таблички, на которых непонятными и кривоватыми почерками были написаны имена и фамилии, рассматривал странные портреты кого-то. Картины не были подписаны и даже чисто по виду принадлежали к разным эпохам. Мужчина в довольно современной форме повара с высоким белым колпаком и следом — полная женщина в пышном цветочном платье века восемнадцатого, насколько Джисон вообще мог судить. Портреты объединяло лишь несколько вещей: одна и та же комната (на фоне — широкая кровать с белым балдахином и обои с разными видами птиц) и одинаковая на первый взгляд состаренность. Все картины были идентично желтоватыми и потрескавшимися. Ближе к концу коридора начали появляться редкие горящие керосиновые лампы на стенах, выложенных из крупного камня. Тишина стояла такая оглушающая, что Хан, казалось, слышал свои тихие вздохи и аккуратные шаги. Когда детектор внезапно зазвенел громче, просвечиваясь ярким красным через тонкую джинсовку, он подпрыгнул и чуть не выронил телефон. Джисон отключил устройство настолько быстро, как смог, но надеяться, что никто не услышал было опрометчиво. Он в панике заозирался по сторонам в попытке найти пути отхода. И удача была на его стороне: в нескольких метрах впереди он зацепился за идеально ровное «Кайл Милнор» и вбежал в комнату. Толстые деревянные двери росли будто прямо из пола и не пропускали света ламп из коридора, поэтому Хан включил фонарик и оставил телефон экраном вниз на узком столе возле окна. Джисон не планировал находить комнату пропавшего мальчика (к своему стыду он вообще ничего не планировал), и произошедшее иначе как везением назвать не мог. Он осмотрелся, а после вздохнул. — Вот черт, — сорвалось непроизвольно. Комната была длинной, но в ширину метра два. Вдоль стен стояли шкаф, невысокий комод и кровать, которая была чуть ли не единственным плюсом в комнате, такой же пустой и враждебной, как и коридор. Хан надеялся, что мальчики здесь живут хотя бы по двое, но находиться в таком месте одному… Он сглотнул. У Кайла было мало вещей, но они были такими же обезличенными и пустыми, как и те, что лежали в участке. Неподписанные учебники и тетради (что странно), набор цветных фломастеров, несколько вариаций школьной формы в шкафу. Джисон присел на кровать, готовясь снова выходить в коридор и продолжать поиски. Времени прошло много, и вероятность новой скорой жертвы была слишком большой. Хан не мог этого допустить. Тяжелая дверь открылась бесшумно, коридор встретил его холодным ветром, колыхнувшим огонь в лампах, и гуляющими синеватыми тенями. Он несколько раз обернулся вокруг своей оси, чтобы понять откуда пришел и куда идти дальше, как заметил нечто инородное в конце коридора. — Тебе что, обязательно появляться так далеко? –зашипел Джисон, выуживая из-за пазухи железную бейсбольную биту. Да, у него странные предпочтения в оружии, но главное, что Джеймс поверил его панической боязни ночных воров. Объяснить винтовку точно было бы сложнее, поэтому имеем то, что имеем. Однако призрак не спешил уходить. Девушка в приталенном темном подряснике водила пальцами по рамам картин и выглядела странно одухотворенно. Она нежно осматривала каждый портрет, и Хан остановился в нескольких метрах, потому что не совсем понимал, что делать. — Ты должен спасти их. Джисон не успел, минутная слабость стоила ему потери ориентации. Призрак подлетел прямо к нему, сжал плечо холодной ладонью, но нежное округлое лицо не выражало ни ненависти, ни злости. — Спаси их! — кричала она, а слезы внезапно потекли по ее абсолютно белым щекам. — Спаси! Хан замер, вглядываясь в светло-голубые глаза, стараясь запомнить внешность девушки до последних мелочей. — Как? — выдохнул он. В общем зале, куда вел коридор, раздался шум. Тяжелый и скрипящий, как от открытия старой двери, звук нарастал и приближался, усиливаемый эхом. Джисон развернулся, чтобы взглянуть на девушку, которая затряслась. «Она боится», — подумал Хан с удивлением. Ее длинные прозрачные волосы метались из стороны в сторону от невидимого ветра, она сильнее сжала Джисонову руку, расширенные зрачки почти полностью перекрывали радужку. — Подвал, — единственное, что она сказала, прежде чем окончательно раствориться в голубом уличном свете. Резкая боль, пронзившая его руку, заставила сжать зубы и упасть на колени. Он знал, что не мог издавать звуки, поэтому откатился в сторону и лег вдоль стены, надеясь, что та тьма, окутавшая дальнюю часть коридора почти не освещенную лампами, сможет спасти его. Широкая яркая полоска желтого света из-за открывающейся двери стремительно поползла по кривоватому каменному полу. Хан зажмурил глаза и задержал дыхание. Свет остановился в метрах десяти, когда дверь полностью открылась. Невысокая полная фигура помахала рукой с зеленоватой лампадой. Джисон прищурился, пытаясь рассмотреть причину другого оттенка огня, но мужчина успел закрыть дверь быстрее. Громкий, разрывающий тишину звук закрывающейся двери пронесся по коридору, отдаваясь режущей болью в голове. Поразительно, как последующая тишина могла сравниться в оглушительности с шумом. — Вот блять… — Хан перекатился на спину, поднимая ноющую руку над глазами. Ожог, обморожение, как бы эта хрень ни называлась, — синеватый отпечаток пальцев с черноватым отливом красовался прямо на предплечье, ныл и жутко пульсировал. — И волдыри будут… Он позволил себе три минуты на холодном полу, остужающем его внезапную лихорадку. Возможно, самовнушение, но чувствительность руки пропадала. Правой руки. Ведущей. Шансы на хорошую охоту начинали стремительно таять. И стоило заканчивать мысленные каламбуры на тему «холод». Джисон встал, кажется, чисто с Божьей помощью. Подцепил биту ослабевающими пальцами левой руки и закрепил на поясе, поднял с пола телефон, украшенный новообретенной, длинной, но, к счастью, тонкой трещиной и пошел к черному входу. Хорошие новости были. Даже несколько: он осмотрел комнату Кайла, полностью убеждаясь, что мальчики были случайными жертвами без особой связи между собой (маленький Милнор был обычным хорошим ребенком и никак не мог навредить призракам); Хан также повстречал призрака, которую не видел в официальных сводках умерших, а значит дело явно было по его части (ну, Джисон и не сомневался). Когда он вышел на улицу, мало что изменилось. Холод, темнота, пугающая пустота леса. Хотя снаружи было явно поприятнее пансиона. Ужасное местечко. Он нашел тропинку, по которой дошел сюда, и был у сарая (как работники вообще могли здесь жить?) через десять минут. Джеймс спал или притворялся, хотя Хану в любом случае было все равно. Джисон устроил жуткий шум, когда рылся в аптечке в поисках спирта. Он разлил приличную долю на пол, потому что пальцы правой руки полностью перестали слушаться, но чудом вылил остатки на левую ладонь. Хан потратил примерно полчаса, медленно растирая кожу руки в попытке вернуть чувствительность. Пара образовавшихся волдырей были маленькими и сильно обнадеживали. Он кое-как замотал руку бинтами и плюхнулся на кровать совсем обессиленный, без единой мысли в голове.

° •. ~ ☆ ~. • °

— Джозеф? Джозеф вставай! Эй, что с твоей рукой, чувак?.. Джисон перевернулся на кровати и зашипел, когда задел повязку. Джеймс стоял над ним и выглядел слишком обеспокоенно, он уже собрался, был одет в дурацкое бежевое поло и держал в руках какую-то странную уменьшенную форму грабель. — Что случилось? — настойчиво спросил Чон еще раз. — Я… Ввязался в одну незначительную передрягу… Хан видел, как Джеймс поджал губы, видел, как в его глазах на секунду мелькнуло нечто, что он не смог опознать. — У тебя три часа, а потом жду тебя в саду. Ты обещал помогать, так что не вздумай отлынивать от работы, — и вышел, тихонько скрипнув дверью. Джисон, возможно, хотел бы спросить, но он часто видел такое выражение лица. Каждый раз, когда полицейские замечали нечто, что не могло быть правдой, но услужливо скрывали догадки в глубине себя, потому что были неспособны справиться с этим Новым миром. Хан дотопал до ванной, умылся, а после сменил повязку, с досадой отмечая неизменившееся состояние руки. Пальцы двигались — и на том спасибо, но драться бы он не смог. Когда он открыл ноутбук, чтобы быстро отчитаться Феликсу (серьезно, это было обязательно: однажды он забыл прислать Ли письмо, и тот выслал ему на помощь почти всех, кого смог найти; девять охотников приехали, чтобы спасти его от слишком воодушевленного, но абсолютно безопасного Купидона), то заметил изменившееся качество сети. Стандартные карты грузились минут семь, и это было плохо. Очень плохо. Он также не нашел никакой информации про девушку-призрака, не узнал плана пансиона, потому что даже на взломанном сайте городской администрации не было информации о водоснабжении школы. Не было ничего. Совсем. Джисон провел в сети два с половиной часа, но поздняя вылазка и то принесла больше пользы. Пришлось выходить из сарая пораньше и до вечера таскать саженцы Джеймсу. В другом он был бесполезен. Хан несколько раз пытался подобраться к пансиону ближе, но Отец Кельмиус постоянно возникал рядом. Джисон почти что находился в отчаянии. Ему не стоило светиться после Оклахомы, потому что снова вылазить из настоящей тюрьмы будет… Плохо для дальнейшей работы. Он и так сильно рисковал, охотясь. Стоило звать подмогу, но когда вечером Джисон вернулся к телефону, то не смог позвонить. Никому. Он даже на дерево залез, но связь не стала лучше. Выхода не было, и единственное, что оставалось делать, — решать проблемы практическим путем, то есть наобум. Импровизация — одновременно худшее и лучшее, что Хан умел. Джисон распихал все, что смог найти, по карманам, но, столкнувшись с Джеймсом на выходе, встретил только неловкую улыбку. — Я не знаю, кто ты и зачем здесь, но главное не впутывай в неприятности меня, — бросил Чон, прежде чем грохнуться на постель с телефоном. Хан вышел на улицу, вдыхая морозный воздух, и оглянулся. Легкие будто не смогли насытиться кислородом, пришлось сделать еще несколько отрывистых вдохов. Вводных данных было маловато: пропавшие дети и вроде как невиновный призрак, сказавший про подвал. Он сориентировался быстрее, чем вчера. Искать новый вход было бы долго и опрометчиво, так что он прошмыгнул в коридор на десять минут раньше, чем вчера. Довольно удачно подгадал со временем обхода и слепой зоной Отца Кельмиуса. Несмотря на позднее время, коридор выглядел живее. Все те же мертвецки странные полосы голубого света из окон, но Джисон слышал голоса. Детские. И это было первое доказательство того, что в пансионе находились дети. За все это время. Хан медленно пошел по коридору, подслушивать разговоры детей могло быть пустой тратой времени, но он все равно должен был полностью пройти коридор, так что ничего не терял. Разговоры звучали из конца коридора, оттуда, где висели зажженные лампы. Это навивало мысли о том, что комнаты у входа пустовали. Мысль логичная, но поздноватая, конечно. Хан подкрался к приоткрытой двери тихо, обошел ее, чтобы, если ее открыли, он оказался с другой стороны. В таком случае Джисон, правда, был на виду со стороны холла, но сейчас странный Отец Кельмиус волновал меньше всего. Серьезно, он настолько сильно выбесил Хана за день, что он прямо надеялся подкараулить и вырубить противного мужчину. И простит его Господь, если он конечно остался в этих стенах. — Мне страшно… — пробормотал испуганный мальчишеский голос тем временем. — Кайла нет, Роди и Фэл пропали… А вчера ночью… — Тише-тише, — заговорил еще один мальчик, кажется постарше. — Не плачь. Я же с тобой. — Но… вчера ночью я… Я видел сестру Маргарет. Я не вру, Лукас! — послышался шум, гулкий топот ног по камню. — Она была там, в конце коридора, с каким-то мужчиной. Она просила помощи. — Я верю тебе, верю. Мы справимся, хорошо? Я обязательно уведу тебя отсюда, только дождусь, когда миссис Лоуренс снова… уйдет. И мы тоже уйдем. — А долго? Нам еще много ждать? — Я считаю дни. Третья четверть будет через три дня. Видишь, совсем немного осталось. Иди сюда. Разговоры и движение в комнате затихают, мальчики успокаиваются, и Хан медленно отходит от комнаты. Ему нужно решить все до двадцать четвертого, иначе «миссис Лоуренс уйдет». Толкая дверь в холл, Джисон думает, что причастность фанатичной директрисы неудивительна. Зал оказывается намного больше того, что ожидал Хан. Широкий темный ковер ведет направо к главному входу. На правой от него стороне, той, что сейчас прямо напротив Джисона, висит множество портретов, чередующихся с такими же высокими деревянными дверями, четыре лестницы по углам зала петляют между собой совершенно странным образом и ведут куда-то вверх. Рассмотреть тяжело из-за меньшего количества ламп. Хану в принципе тяжеловато что-то различить, он угадывает только форму и примерное расположение предметов, но этого достаточно, чтобы не пользоваться телефоном. Что бы тут ни происходило, ему важно не попасться. Он не может эвакуировать детей, а значит шум поднимать не стоит. Любой шум. Джисон идет вдоль стен, рассматривает высокие глиняные вазы, ничем не заполненные, пыльные темно-красные шторы, разделяющие холл и пространство около главного входа. Туда он не суется, только блуждает от двери до двери читая таблички. Как хорошо, что здесь вообще зачем-то придумали таблички. Внезапно его руку простреливает острая боль, отпечаток ладони буквально выжженный вчера на предплечье пылает. Хан запихивает в рот низ майки, чтобы не запищать от боли и сгибается, опираясь на одну из лестниц. В те мучительно долгие болезненные секунды он готов поклясться, что может почувствовать каждый волосок, вену и мышцу в руке, даже кость ощущает поразительно явственно. В холле поднимается ветер, знакомо холодный и не сильный, но достаточный, чтобы колыхнуть тяжелый шторы. Джисон может идти только опираясь на стену, поэтому почти ползет в темноте, нащупывая старые подрамники. Чем дальше он идет, тем меньше болит рука, но когда он пересекает зал, оказываясь где-то по диагонали от «лестницы боли» (и никак иначе), и делает еще шаг, то предплечье начинает пылать с прежней интенсивностью. Хан возвращается, и честно сдерживается, чтобы не заорать, потому что методы, которыми девушка-призрак ему помогает… Вкратце лучше никакой помощи, чем такая. Он оглядывается, глупо подниматься наверх, чтобы найти спуск в подвал, так что приходится все-таки включить фонарик и тщательно осмотреть каждую картину. Около одной из них он останавливается. На портрете мужчина в светло-голубом подряснике. Молодой, на вид лет двадцать, он (один-единственный, судя по количеству работ, которые Джисон осмотрел) широко улыбается. Улыбка ли, а может выделяющийся светлый наряд, но что-то заставляет задержаться. В чертах парня есть что-то неуловимо знакомое. Хан смотрит на дату — 1873 — это задолго до того, как открылся пансион, задолго до того, как построили монастырь. — Что же с тобой не так? — шепчет Джисон портрету, направляя фонарик точно на нарисованное лицо. Шестое чувство не дает сдвинуться с места, продолжающийся до этого момента легкий пронзающий ветер усиливается. Шторы начинают колыхаться с отчетливым шуршащим звуком, разрезающим тишину. Он не может найти в портрете ничего знакомого, поэтому плюет на все и снимает раму с гвоздя. Ожидания оправдываются — на подрамнике виднеются еще не до конца выцветшие буквы. «Брат Кельмиус, благодарим за хорошую службу ордену. T'ainoo — гласит надпись, а Хан только хмурится. — Подумаешь, живой мертвец. Хоть что-то понятное». На часах двадцать пять минут двенадцатого, когда со скрипом открываются входные двери. Джисон в спешке фотографирует надпись, вешает портрет на стену и прячется за сероватую глиняную вазу у лестницы. Отец Кельмиус, которому по предварительным подсчётам в районе ста семидесяти лет, довольно бодро идёт к коридору с жилыми комнатами, он, как и вчерашним вечером, несколько минут светит в глубь своей зеленоватой лампадой, а потом разворачивается к той самой лестнице, где у Хана прихватило руку. От воспоминаний о боли по спине бегут мурашки, а предплечье инстинктивно немного жжёт. Джисон фотографирует и портрет тоже, а потом уходит тем же путем, как и пришёл. Что бы не имели ввиду мальчики в комнате, Хан решает, что должен поговорить с ними следующей ночью. До «ухода» директрисы остаётся всего ничего, а она явна замешана и в пропаже учеников, и в блуждающем призраке. Хотя Джисон естественно не списывает со счетов сестру Маргарет. Что он точно уяснил за время охоты — кристально невиновной нечисти не бывает. У каждого свои скелеты в шкафу, даже у привидений. Сарайчик стоит все так же одиноко среди деревьев и голубоватого лунного света. Джеймс спит, на этот раз точно: парень посвистывает и что-то бормочет во сне. Хан открывает ноутбук, быстро пишет короткий пересказ последних нескольких дней в гугл заметках. Чанбин, например, до сих пор высмеивает его электронный дневник, но Джисон с техникой на «вы» немного меньше, чем с листком и ручкой. Так что вариантов немного. К тому же он верит, что в какой-нибудь экстренной ситуации Феликс сможет узнать что-нибудь из дневника. «Или не Феликс, а любой другой, решивший взломать твою почту», — услужливо повторяет Со каждый чертов раз. Только вот он никогда не берет в расчет, что довольно часто мысли Хана летят так быстро, что он не успевает ловить их, не то что записывать. А вот печатает Джисон быстро. Минут через двадцать Хану удается систематизировать все то, что он уже нашел. Как и в прошлый раз, прогулка дала куда больше поисков в интернете, и теперь ему хотя бы есть за что цепляться. Он почти уверен, что пропавшие мальчики были выбраны случайно и, даже если они принадлежали к какой-то определенной группе, которую легче отслеживать или похитить, конкретно их личности и истории ни на что не влияют. Джисон так же знает имя таинственного призрака — сестра Маргарет. Это дает немного больше, чем описание внешности, но все еще маловато, чтобы искать в интернете, поэтому Хан отправляет запрос шерифу. В пансионе работают в основном местные или проживающие в городе, и даже если про смерть Маргарет не сообщили, то шериф Дэвис точно должен что-то знать. У Джисона так же есть два подозреваемых (а это в два раза больше обычного): директриса Лори Лоуренс и странный Отец Кельмиус, который за два века своей жизни удивительно неплохо сохранился. Но даже это не все — Хан жутко гордится своим решением снять картинку со стены, потому что если копать в сторону директрисы бессмысленно, то орден в Лебаноне, штат Миссури, и T’ainoo — непаханая земля. Джисон выуживает из недр рюкзака антенну для ноутбука, которой пользовался раза два, и работать становится удобнее. Он тратит примерно полтора часа на информацию про орден, но отрывки, которые он находит, ситуацию не проясняют. Хан пишет короткий имэйл Феликсу, потому что его огромная библиотека Просвещенных обнадеживает. Тем не менее не все так плохо. В доступных ему архивах и дневниках Джисон натыкается на несколько упоминаний группы религиозных фанатиков, которые устроили массовое сожжение в 1954. Информация обтекаемая и расплывчатая, половину участников группы посадили, некоторых отправили в психбольницу, но даже так прошло слишком много времени, чтобы искать очевидцев. Однако в 1954 не только была предпринята попытка сожжения ведьм, но и закрылся монастырь, который после стал школой-пансионом. Хан клевал и на меньшее, зато ведьминские чары могли легко объяснить долголетие Клауда Кельмиуса. Кстати о нем… С переводом дела шли куда хуже: сново не переводилось ни с одного современного языка, совпадения нашлись только в финском, где ainoa обозначало единственный. Это также не мог быть староанглийский, латинский или греческий. Оставшиеся варианты были посложнее и для понимания, и для ресурсов Хана. Он пошарил по книгам, которые ему сканировал Ликс, потратил кучу времени на протоэламитский, потому что почему-то убедил себя, что слово скорее всего написано транслитерацией. Хотя другого варианта и не оставалось. Под утро, когда глаза уже закрывались, а рука ныла сильнее обычного из-за несвежей повязки, он откопал в глубинах ноутбука отсканированные страницы со странными буквами. Чтобы отыскать файлы в переписке с Феликсом ушло непозволительно много времени, но произношение букв и слогов напоминало пресловутое t’ainoo больше всего, что он находил до этого. В конечном итоге Хан сдался двум часам сна, скинул слово и догадки про язык ангелов Ликсу и завалился в постель. Снова уставший и физически, и морально.

° •. ~ ☆ ~. • °

Джисон находил в работе садовника столько же минусов, сколько и плюсов. Он никогда не думал, что настолько любит растения, и никогда не подозревал, что так ненавидит насекомых. Просто гадство. Еще Хану нравился немного таинственный Джеймс. Он был высоким, глаза отливали золотым на солнце, когда Хан задавал вопросы про растения, а Чон, видя искреннюю заинтересованность, бурно отвечал. Помимо симпатичного коллеги были и другие плюсы: странное удовлетворение от работы на свежем воздухе, не подразумевающей погони за монстрами, и легальная носка шорт. Хан никогда никому не признается, но он был в восторге от своих темно-серых карго с миллиардом карманов. Но минусы тоже были. Как, например, сегодня утром, когда его разбудил звонок Феликса через два часа Джисонова беспокойного сна (Хан скинул), а разбуженный трелью Джеймс был так зол, что вытянул Джисона работать на полчаса раньше, не дав выпить кофе. В его защиту Хан был вынужден признать, что на день Чон придумывал определенное количество работы, и чем быстрее они с ней справятся, тем быстрее он сможет беспрепятственно свалить от Джеймса работать. То есть выполнять то, ради чего действительно приехал из Теннесси. Когда-нибудь его погубит чувство вины (в данном случае за ушибленную ногу Джимми), но совсем бросить Чона он не мог. Да и спустя время утро тоже перестало казаться паршивым: Джеймс принес ему кофе и даже сделал два сэндвича (потому что Джисон перестал вывозить на одном адреналине переработавшего и уставшего мозга), а после свалил, давая Хану шанс поговорить по телефону. Но Феликс все равно кричал, когда поднял трубку. — Ты, — злобно выдохнул Ли. — Никогда. Слышишь меня? Никогда больше не сбрасывай телефонный звонок со словами «пошел на хер». Я встал в пять утра и занимался твоим делом три часа не для того, чтобы услышать «пошел на хер». Ты — неблагодарный утырок, Хан Джисон. Джисон только выдохнул. Он не хотел думать о лучшем друге, как о типичной четырнадцатилетней девочке-истеричке из плохих сериалов, но Феликс слетал (с катушек) в истерику только после неблагоприятных разговоров с Хваном. Всегда. И скоро Хан лично придушит Хенджина, потому что он устал. Устал, что Королева Драмы часто заигрывалась и переделывала сценарий. — Выдохни, Ликси, — заботливо прошептал Джисон. — Я не он. И ты знаешь, что выход злости словесно тебе не помогает. Тишина повисла на долгие две минуты. Хан методично жевал сэндвич, зная, что Феликс концентрировался на шуме в трубке, чтобы успокоиться. — Ты прав, мне срочно нужно купить новую грушу. — Крис так и не прислал, да? — Джисон отвлекся, гоняя ложкой пару крупных крошек на пустой тарелке. Ли угукнул что-то, пробормотал какое-то проклятие на своем «умном», а после перешел к делу, резко настраиваясь на рабочий лад. Как и всегда, ему требовалась пара секунд, чтобы переключиться. — То собрание староверов в пятьдесят четвертом — действительно единственное, что можно найти. Никаких упоминаний орденов, культов, жертвоприношений. Все пропажи, смерти и прочая полицейская чепуха с 1920 не имеют никакого отношения к сверхъестественному. Я проверил почти все — никаких зацепок. — Тайной покрыт только пансион, да? — уточнил Хан. — Я тоже многое перерыл. Городок чист настолько, что школа почти нигде не упоминается. — Ага, поэтому никто из охотников сюда и не приезжал. Если не знаешь, что конкретно ищешь, — не найдешь. — Отстой… — пробормотал Джисон. Он не то чтобы прям надеялся, но шансы были. — А с Кельмиусом что? — Уже интереснее, — о, Хан знал эту интонацию, знал, что за ней стоит возбужденное потирание рук и блеск в глазах от новой тайны, — слово, которое ты сбросил, — действительно транслитерация. Это енохианский. Ты был прав. Джисон выдохнул, информация не приносила ему столько удовольствия, сколько Феликсу. — Оно означает двух ангелов, скованных одними доспехами. Такое совершенное существо. Боевая форма, если угодно. — Звучит как пиздец, — заметил Джисон. — Мне только этого для счастья не хватало. Как думаешь, они могут собирать души детей, чтобы создать подобие Франкенштейна у себя в подвале? Феликс засмеялся, но смех прекратился пугающе быстро и резко. Хан закрыл глаза, понимая, что Ли в общем-то не исключал такой сценарий. — А что насчет сожженных ведьм? Если Кельмиус с картинки — действительно тот Клауд, который расхаживает с зеленым светильником по ночам и ловит меня по углам, то… Ну… Ему лет двести сейчас. На чем он? Допинг, магия, ест чужие сердца? — Без понятия, — Ликс громко застучал по клавиатуре (он, в отличие от Хана, любил этот звук, отражающий процесс совершения работы). — Сейчас сто и один вариант бессмертия: особый контракт с демоном, волшебные амулеты, перемещение души в куклу, обмен чего-то на что-то. Но в таком случае странно, что жнецы не нашли выход из этого. Либо он не должен был умирать, либо не успел повлиять на кучу судеб. В любом случае, я бы не обобщал происходящее ведьмами. — Но что насчет призрака? Длительное пребывание в Завесе не может не свести с ума, а документы, которые мне переслал шериф, говорят о том, что единственная сестра Маргарет, которая работала в этом месте, умерла семь лет назад по вполне естественным причинам. — Хочешь сказать, она изначально могла остаться в пансионе из-за благих целей? — недоверчиво уточнил Феликс. — Мы встречали такое лишь единожды, но тот случай был скорее исключением. К тому же семь лет — слишком большой срок. Тяжеловато придумать цель, которая держала бы ее так долго. — А если это защита? Она осталась, чтобы защищать детей. — И поэтому она просила тебя спасти их. Да, звучит довольно разумно. Поэтому Маргарет и привлекала внимание полиции холодом и светом, чтобы они дольше оставались в школе. Хан выдохнул. В большинстве случаев логика не работала в отношении призраков. В 98% случаев, если быть точнее, но вариантов все еще было маловато. В дверь трижды постучали — Джеймс. — Мне пора работать… — пробормотал Джисон. — Зачем ты вообще продолжаешь отвлекаться? — Ликс звучал раздраженно, и разговор пора было заканчивать: Хан знал, к чему все ведет. И это недовольство снова касалось не его. — Я довольно многозадачен, Феликс. И все еще в розыске, если ты забыл. Мне нельзя высовываться днем и привлекать внимание. К тому же мне нравится работа садовника. Возможно, его интонации были довольно грубыми, возможно, он звучал раздраженно, когда завершал вызов. Но серьезно, почему Джисон всегда попадал под горячую руку? Ладно, он знал ответ: у каждого были свою суперспособности, у Хана, например, — оказываться не в то время не в том месте. Сегодня они должны были работать с длинной клумбой у парадного входа. Джеймс сразу после легкого отдыха с бутербродами всучил ему несколько мешков с саженцами и лопату, совсем немного жалуясь на таинственную травму Джисоновой руки. И Хан уже было придумал правдоподобное объяснение, но Чону в сущности было все равно. Зато они впервые могли рассмотреть пансион нормально. И с этой стороны школа выглядела одновременно более зловеще и красивее: все те же серовато-голубые стены из крупного камня, две высокие остроконечные башни, отделанные темной черепицей, потемневшие полупрогнившие водостоки по обе стороны от входа и массивное крыльцо под крышей с двумя высокими глиняными горшками и витиевато украшенными перилами. Из общей картины выбивались только желтые тонколистные бархатцы. Хан улыбнулся, ближе рассматривая мини-цветники в вазах. Когда только Джеймс посадил их сюда? — Займись левой, а я правой, — Чон махнул рукой на длинную полоску пустой земли, в теории являющуюся цветником, и уточнил, потому что Джисон еще не до конца понимал, что делает: — Просто вырви все сорняки, что откопаешь. — Тебе не кажется, — заметил Джисон, сморщившись, когда пара мелких камушков попала в его чудесные удобные кроксы, — что ты просто придумываешь нам работу? Тот чел же не говорил ничего, так зачем мы здесь страдаем? Он увидел, как Джеймс абсолютно искренне пожал плечами. В сущности Чон занимался ровно тем, чем занимался Хан, дожидаясь ночи, — делал хоть что-то, чтобы после получить деньги. Работа была монотонной и довольно угнетающей еще и потому, что утром его телефон перестал ловить сеть мобильного интернета, и Джисон больше не мог слушать музыку. Хотя, конечно, это не могло остановить Хана, и именно в тот момент, когда он склонился почти вплотную к стене, чтобы начать вырывать сухие ветки умершего кустарника, и напевал «bury a friend», он заметил кривоватые вырезы почти у самой земли. И если еще метр назад это могли быть странным образом оставшиеся царапины от когтей, например, блудного крота, то чем дальше Джисон шел, тем больше вырезы напоминали буквы. Он пожертвовал чистыми коленками шорт и почти что лег в цветник, снимая маленькие остатки земли с царапин ногтями и отмечая идеально сделанную гравировку на нижних кирпичах. Символы казались смутно знакомыми. Хан посмотрел по сторонам, чтобы убедиться, что никого нет поблизости (хотя на улице никогда никого не было) и медленно пополз вдоль стены периодически фотографируя буквы. В какой-то момент почти у угла пансиона Джисон уловил последовательность и понял, что гравировка на камнях повторялась. Все здание было окольцовано чем-то вроде кольцевого заклинания на непонятном языке. Заканчивать работу пришлось в спешке, он делал все настолько плохо, что разозленный Чон отправил его в сарай около пяти. Хану было почти не стыдно, а крошечные зачатки этого чувства пропали ровно в тот момент, когда он открыл файлы Феликса и худшие догадки подтвердились — енохианский. Он откинулся на скрипущую спинку старого стула, делая дыхательную гимнастику. Ангельский язык. С ума сойти можно. И дело было не в том, что Джисон не знал о существовании ангелов, в конце концов он пару раз убивал демонов перекрестка, но это просто был не его профиль. Даже НЕ ЕГО УРОВЕНЬ. Вот именно так, большими буквами. Он даже к демонам обычно не лез, таким занимался Чанбин или Сынмин. Ну или Крис, который занимался вообще всем. А Хан просто… просто хотел помогать людям, как это когда-то сделал для него Безымянный охотник. Его спасли в детстве от блудного вампира — и это был уровень Джисона. Монстры, которые бывшие люди, а не древние существа, некогда порожденные самим Богом. Хан не хотел влазить в дела по-настоящему мирового масштаба – и не влазил. Его областью были призраки, вервольфы, вампиры, полтергейсты и изредка всякая хрень в духе оживших детских игрушек-маньяков. Но даже эти игрушки обычно были вместилищем привидений. Ничего, что могло бы повлиять больше чем на сельский городок. Но то, что происходило здесь… Хан знал, что не справится, поэтому ту же вытянул телефон, чтобы набрать Ли. Тот был недоступен. И на четвертый раз тоже. Джисон начинал паниковать, и паника эта стремительно пересекла отметку «сильная». Письма на почту тоже не отправлялись. Сеть пропала полностью, не помогала ни антенна, ни взлом ближайших частных сетей. Хан хотел бы успокоиться, но влазить в такое одному даже в их маленьком сообществе охотников было строго запрещено. Они выезжали на дела не в паре, только если наводка была сомнительной или решение проблемы было очевидным. И происходило это не потому, что они не могли постоять за себя в одиночку (каждый был профессионалом в своей области с гиганстким опытом), а потому что это были простые правила безопасности. Нужно быть идиотом, чтобы залезть в дело, где нужно иметь прикрытую спину, одному. И Джисон это сделал. По правде говоря, его часто называли идиотом. Как оказалось, небезосновательно. Он боролся с ноутбуком еще какое-то время, пока мысли не охладели, а после нужно было начинать искать решение. У него было несколько непрочитанных сообщений на рабочей почте, и начать нужно было с них. Чонин прислал небольшой отчет о состоянии его машины, что было хорошей новостью. Крис ответил, что еще раз пробил Кельмиуса, сестру Маргарет и пансион по своим каналам — пусто. Зато нечто стоящее выслал Сынмин. Ким, как и всегда, был немногословен в переписке, выделил тему письма как «ВАЖНО» и прикрепил какие-то оцифрованные страницы. Их было три, две с текстом на стандартном латинском, а на третьей — не обещающая ничего хорошего картинка. На ней два мужчины стояли лицом друг к другу, они не держались за руки, глаза их были закрыты, но сверху тянулась спутанная широкая полоса, которая как бы выходила из их сердец и связывала людей вместе. На заднем плане — изображение ангела и заходящее солнце. Статья была запутанной и, хотя Хан довольно просто справился с переводом, узнал он немного. Большая часть текста посвящалась легенде о мужчинах одной крови, которые были настолько хорошими воинами, что правитель их земель не мог допустить их смерти. Царь обратился к Небесам и создал заклинание, связывающее судьбы воинов, которое подпитывалось силой их душ. Мужчины выжили после жутких сражений и посвятили свою жизнь служению. Но однажды их души истощились настолько, что воины сошли с ума и в попытке разорвать заклинание ворвались в кладовую царя. Они нашли священный венок, подаренный правителю ангелом Ингрид, и разорвали священную нить. На этом легенда заканчивалась. Хан просмотрел текст еще несколько раз, а после вернулся к картине, когда наконец заметил в правом нижнем углу подпись, сливающуюся с изображением травы, — FRATRES T'AINOO. Если притянуть некоторые вещи за уши, то объяснение происходящему находилось. Джисону требовалось лишь несколько небольших доказательств, но если все подтвердится и здесь действительно замешано заклинание связывания душ, то Хан все равно не сможет ничего сделать. Ему нужна вещь ангела или нечто ангелом же благословленное, а этого у Джисона, естественно, нет. Ночь обещала быть длинной, поэтому Хан приготовил горку бутербродов и извиняющуюся записку Джеймсу, и завалился спать.

° •. ~ ☆ ~. • °

— Ты просил разбудить тебя в десять. Сейчас десять, Джозеф. Его трясли, и это было неприятно, но Хан все равно открыл глаза, рассматривая лицо Чона, подсвеченное приятным уличным светом. — Спасибо, — пробормотал он, прежде чем встать. Сегодня ему не требовалось много вещей, бита уже стояла у выхода, телефон полностью заряжен, сумерки опустились на улицу. Джисон замер у выхода, чувствуя повисший в воздухе вопрос. Чон смотрел на него с подозрением и поджатыми губами, но не спешил озвучивать подозрения вслух. в конце концов немая борьба прошла без участия Хана. Джеймс выдохнул: «Ты расскажешь мне все, когда это закончится», и Джисон вышел из сарайчика. План был простым. Ему нужно было лишь поговорить с кем-нибудь из учеников о происходящем, а после уточнить не знают ли они, где в здании подвал. Хан пробирался через лес, чувствуя прилив легкой радости и адреналина. Он не был бессердечным и прекрасно понимал риски, понимал, что пропадают и умирают дети, но с его работой просто нельзя слишком сильно концентрироваться на смертях, нельзя искренне сочувствовать жертвам и бросаться в омут с головой. В самый последний момент в голове должен быть план убийства монстра, а если бы его не было — Джисон умер бы еще лет шесть назад. Он импровизировал, плохо, но старался, однако Хан не был совсем уж тупицей (как бы ни считал Хенджин), поэтому когда он подошел к черному входу и проскользнул в коридор, то почти полностью свыкся с неминуемым исходом сегодняшнего разговора. Была ли это плохая идея? Скорее всего, но он все равно подошел к двери, откуда вчера доносились тихие мальчишеские разговоры, и тихо открыл ее. Внутри были два мальчика, которые тут же кинулись в разные стороны по кроватям и спрятались под одеяло с головой. Джисон прикрыл дверь и досадливо подумал, что им повезло больше Кайла: они жили вдвоем. — Извините, — тихо прошептал Хан, включая фонарик и откладывая телефон в сторону. Один из мальчиков опасливо выглянул из-под одеяла, а после высунулся окончательно, рассматривая Джисона. — Я знаю тебя! — воодушевленно прошептал он, пока второй мальчик громко не шикнул, попросив быть тише. — Меня зовут Сэм, а это Лукас, — продолжил Сэм уже тише. — Ты разговаривал с сестрой Маргарет, да? — Сэм, — второй мальчик слез со своей постели и вернулся обратно. Он выглядел старше на несколько лет и явно старался защитить второго, но звучал почти умоляюще. — Все в порядке, — заверил Хан. — Это действительно правда. Я видел ее. Лукас недоверчиво нахмурися, зародившееся было доверие совсем потухло в его почти светящихся голубых глазах. — Кто ты? — Я охотник. На привидений, — дети намного быстрее доверялись в таких вопросах, поэтому Джисон продолжил, не дав вороху мыслей закружиться в их головах: — Вчера я нечаянно услышал, что вы хотели сбежать. Лукас, — обратился он тихо, — ты знаешь, что я говорю правду, потому что тебе известно о директрисе Лоуренс нечто, чего я пока не знаю. Мне нужно, чтобы ты рассказал мне это. Сэм заговорил быстрее: — А ты не расскажешь отцу Кельмиусу? Хан замялся, рассматривая испуганное мальчишеское лицо. Сэм выглядел по-детски невинно: копна мягких каштановых волос, покрасневшие пухлые щеки и темные блестящие глаза-бусинки. «Что же с вами тут делают?» — продолжало крутиться в голове. — Нет, — твердо ответил Хан спустя пару секунд. Мальчики переглянулись, они молчали, выстраивая какой-то немой диалог, а после Лукас встал и пошел к своему комоду. Он достал что-то из выдвижного ящика и высыпал это Джисону в руку. Хан нахмурился, горсть крупных таблеток в капсулах наполняла его ладонь. — Это витамины, — прошептал Лукас, возвращаясь к Сэму. — Нам дают их каждый день. Но я заметил, что быстро устаю от них, а в последнее время их стали давать два раза в день, так что… — Мы перестали их пить, — закончил Сэм. Джисон нахмурился, цветная оболочка напоминала точно не витамины. Детей здесь накачивали таблетками. Просто удивительно, как Кайл мог звонить своей сестре в таком случае. — Есть еще что-то? — уточнил Хан, боясь услышать положительный ответ. — Например, про Кайла. Вы знали его? Дети замолчали и вмиг стали такими грустными, что Джисон решил не продолжать. — Вы знаете, есть ли в школе подвал? Лукас кивнул и снова встал к комоду. Спустя несколько минут он протянул Хану цветную карту пансиона. Это было слишком мило для напряженного Хана, поэтому он не удержался, чтобы обнять мальчика. Тот уткнулся в его плечо и засипел. Джисон понял, что Лукас точно в этом нуждался. — Вы очень помогли мне, — сказал он, прежде чем выйти. — Спасибо. И не волнуйтесь, я обязательно помогу вам. — Спасибо, — одними губами прошептал Лукас. Хан снова оказался в коридоре. Больше чудовищ он ненавидел людей. Таких, которые могли скармливать несовершеннолетним таблетки. Или, например, умалчивать о пропаже детей. А, может, и похищать их самостоятельно. Джисон сжал в руке детский рисунок, наверное, именно в этот момент ангелы перестали его пугать. Он остановился посреди коридора на некоторое время, чтобы отдышаться. Нечто невесомое заставило застыть и задышать глубже. Джисон, точно во время видения, рассмотрел перед собой напуганное лицо Сэма и тихое «спасибо» Лукаса. Хан затрясся, подошел ближе к подоконнику, чтобы задышать свободнее. Он пытался открыть рот, чтобы набрать в легкие больше воздуха, но губы не открывались. Не открывались. Паника подкатила прямо к горлу, сжала гортань, и Джисон начал задыхаться. По-настоящему задыхаться. Пространство вокруг сузилось до маленькой точки, где Хан находился. Он упал на колени, сильно оттягивая воротник толстовки. Внезапно Джисон заметил едва заметное легкое свечение около пола, Джисон наклонился еще немного ниже, чтобы рассмотреть те же енохианские буквы, что и снаружи. Заклинание опоясывало здание с обеих сторон, и сейчас кто-то колдовал. Все прекратилось так же быстро, как и началось. Свечение пропало, и буквы потухли, не оставив намека или едва заметного очертания. Хан растянулся на холодном полу, вытянув ноги, и долго медленно дышал, восстанавливаясь. Чуть позже Джисон вернулся в начало коридора, чтобы отец Кельмиус не смог рассмотреть его в темноте. В принципе все сходилось. Заклинание действительно существовало и, вероятно, требовало перезарядки. Когда двери в холл снова закрылись и в тишине раздались гулкие уходящие звуки, Хан снова упал на пол, разворачивая смятую нарисованную карту. Только сейчас он заметил несколько квадратов, которые скорее всего принадлежали разным этажам, и быстрые короткие заметки Лукаса. Он довольно просто сориентировался, где находился сейчас, а после выбрал самые короткие направление для мест с пометкой «туда нам нельзя». Таких двери было всего четыре, и три из них находились на втором этаже. Джисон оставит полное обследование здание на время, когда разберется с ритуалом и вызовет в пансион настоящую полицию, а единственное, что он мог сделать сейчас, — зажать зубами фонарик, чтобы заранее уменьшить яркость и дальность свечения, достать из-за пазухи заговоренный серебряный кинжал (единственный магический артефакт, который Хан имел в своем запасе и который был легко транспортируемым) и прошмыгнуть в холл. Едва заметные зеленые отсветы играли где-то на втором этаже, поэтому Джисон не боялся полностью просветить весь первый этаж. Свет не менял почти ничего, на стенах внезапно не появились кровавые письмена, а призрак не мелькнул среди пыльных красных штор. Хан приблизился к портрету Кельмиуса и еще раз посмотрел на карту. Проход должен был быть прямо тут, но вокруг стояли только несколько глиняных ваз и висели картины. Джисон продолжал крутиться около лестницы, пока не заметил на полу в проеме на обратной ее стороне полукруглые царапины, оставленные потайной дверью. Тогда же нашлась и небольшая выемка в стене, открывающая спуск вниз. Как в дурацких клишированных ужастиках, дверь открыла пустоту. Хан увеличил дальность свечения, но все равно увидел, как полоска света заканчивалась в темноте и не находила опоры. Он вдохнул. Из плюсов не было ощущения, что он умрет, хотя нечто невесомое и холодное будто вырывалось из глубины подвала. Джисон придвинул одну из глиняных ваз ко входу, радуясь, что она являлась достаточной опорой для сохранения двери открытой. Он спускался медленно. Медленнее, чем мог или хотел бы. Хан не был уверен, почему: то ли старался быть тише, то ли чувствовал магию, пропитавшую воздух. Она уже была настолько сильной, что даже Джисон мог чувствовать. Фонарик особо не помогал, луч света метался в пространстве, как мотылек, и Хану пришлось идти вплотную к стене, светя под ноги. Когда ступени наконец закончились, он чуть не упал прямо на пол, споткнувшись. Впереди была развилка, еще два темных широких коридора без освещения или намека на недавнее прибывание людей. Зато была пыль, от которой зачесалось в носу, и паутина. Много паутины. Джисон заметил несколько свисающих с потолка полотен, настолько давних и обжитых, что они напоминали белые рукодельные салфетки для стола. Хан не хотел бы знать, сколько пауков составляли ему компанию, так что поспешно свернул направо, просто чтобы уйти хоть куда-то. В этой стороне ничего не было. То есть не совсем, конечно: пять высоких тяжелых дверей, еще более старомодных, чем сверху, шли по одной из сторон коридора. Джисон не хотел рисковать и выдавать себя скрипящими петлями, но двери открывались на удивление бесшумно, и после первой комнаты он открыл все. Внутри стояли коробки, валялся какой-то хлам или совсем ничего не было кроме паутины и пыли, уже более ощутимой и видимой, грязь покрывала стены и пол полноценным слоем, оставляя следы кроссовок. И вот это уже было опасно. Закрывая последнюю комнату, он с досадой подумал о возвращении обратно. Снова придется гадать, где удачнее пригнуться, чтобы не собрать паутинный венок головой. В мыслях только Хенджиновское «иу», так идеально подходившее ситуации. А вот левое направление на первый взгляд оказалось куда перспективнее: метра четыре в ширину (а это примерно в два раза больше предыдущего), здесь не было комнат, только голые стены. И с этой стороны было аномально холоднее, разбежка температур ощущалась прямо кожей, а изо рта выбилась тонкая струйка пара, когда он услышал тихое бормотание, непохожее ни на что, с чем он сталкивался ранее. Пришлось замедлиться, сосредоточиться на звуках собственных шагов и дыхания. В этом не было большой необходимости: среда, в которой Хан рос, не предполагала отсутствие навыка «быть тихим». Он умел перемещаться незаметно несмотря на шуршащую одежду или тяжелое оружие, но сейчас ситуация была иной. Во-первых, пространство было замкнутым. Любой хоть сколько-нибудь громкий звук мгновенно врезался в стены, создавая блуждающее эхо. Триггером мог быть неосторожный вздох из-за недостатка кислорода в тяжелом воздухе или нечаянно отброшенный в сторону мелкий камушек. Во-вторых, свет в полной темноте тоже представлял угрозу. В коридоре не было ламп, как наверху, не было окон. Луч фонаря гулял по полу, и опасно было надеяться, что он остался бы незамеченным, окажись впереди помещение. Однако Джисон был охотником. И оставался им, что более важно. Он знал, когда замедлиться, свернуть или полностью потушить свет. В темноте он мог чувствовать себя так же комфортно, как и на свету. Хан умел становиться одним из монстров и думать, как они, если того требовала ситуация. Именно поэтому он остановился прямо посреди коридора, когда шестое чувство начало шептать нечто прямо на ухо. Аккуратно он сделал несколько глубоких вдохов-выдохов. Серой не пахло, что было плюсом. Но другой запах, куда более страшный для Джисона, более важный и опустошающий, несмотря на многолетний опыт, пробился внутрь, обволок легкие, вызывая первый сильный рвотный позыв, — трупный запах. Не тот, которому несколько дней, и даже не тот, который отравляет комнату спустя неделю — это было нечто, полностью пропитавшее стены, слившееся воедино с каменной кладкой. Хан мог справиться с эти запахом, не раз справлялся, вот только последствия всегда были неутешительными. Отравление трупный ядом — вещь не самая приятная, но человек, продолжающий тихо, но отчетливо бормотать слова, явно не прикрывал нос, а значит умел с таким справляться. Сверхъестественно справляться. Джисон не думал, что может встретиться здесь с гулем или кем-то подобным, но ведьмы… Это были ведьмы, и Хан их ненавидел. Противные, до отвратительного умные и хитрые, со своим дурацким набором колдовских мешочков чуть ли не в заднице… Свежи еще были воспоминания месячной давности, когда неопытная ведьма, еще не успевшая натворить дел, заставила его стоять. И лучше бы это было проклятие, но ощущение, как ноги каменеют, становясь настолько тяжелыми, что перестаешь чувствовать, теряешь способность ими двигать… Джисон отдал бездомному последнюю наличку — семьдесят девять долларов — чтобы тот подал ему сверток. Бомж явно считал его вусмерть укуреным. Ну и пусть, плевать. Что было самым ужасным — его ведьминские пули лежали в багажнике. Он идиот. Знал ведь, но все равно не нашел время, чтобы сходить. Хан направил луч света на стену справа (аккуратно, проведя по полу) — и не прогадал. Гигантская, заранее заготовленная кровавая пентаграмма украшала стену. Джисон приоткрыл рот, пробуя воздух на вкус. Вместе с тяжелым трупным смрадом на язык легло нечто более легкое и холодное — кровь была свежей. Опасения не нужно было подтверждать (да и давно уже стоило перестать называть знание и уверенность опасениями), но на противоположной стене красовались несколько антидемонских символов разных народов. Хан выключил фонарик, пряча устройство в заднем кармане джинсов, как можно тише достал из-за пазухи серебряный клинок, бесполезный против ведьм, но как минимум остающийся колюще-режущим предметом, и двинулся дальше. Идти пришлось по памяти, держась в стороне от середины прохода, но и не близко к стенам. Он пару раз терял направление, когда очередная магическая волна зажигала едва заметные светящиеся символы вдоль пола и вызывала головокружение. В конце концов (Джисон не знал, сколько времени прошло, и очень надеялся, что было не за полночь) впереди мелькнул свет. Внезапный, будто проплывший мимо мотылек, луч скатился по стене, перебежал на пол и вновь растворился во тьме. Нужно было действовать еще осмотрительнее. Хан натянул на нос воротник водолазки, предусмотрительно надетой под худи, потому что ядовитый запах усиливался, и позволил себе коснуться холодной стены, чтобы не оступиться. Наверное, заклинание влияло на нервную систему не только ради физического, но и психологического воздействия, потому что впервые за много-много лет внутри мелькнул чистый страх, всепоглощающий и всеобъемлющий. Это чувство сжало горло, пробежало вдоль позвоночника, заставляя замереть статуей. Джисон крепко зажмурился, чтобы не дать зачаткам панической атаки взять верх и не задышать громче. Хан уже давно не ощущал чего-то подобного. Холодный камень отдался в ладони пульсацией, в ответ ожог-прикосновение на правом предплечье заныл, и рука с клинком затряслась. Пугающий шепот затих, но не прекратился полностью через какое-то время. Хан хотел бы считать секунды, чтобы лучше ориентироваться в происходящем, но мысли роились в голове, как пчелы в поврежденном улье. Он двинулся дальше только когда убедился, что может крепко держать оружие. Чем дальше он шел, тем напряженнее становилось: пробивающийся в коридор свет выделял свежие руны и символы на стенах, нарисованные кровью для более сильного воздействия, в воздухе было все меньше пригодного для дыхания кислорода, и слой ткани, прикрывающий нос и рот, ухудшал ситуацию еще больше. Когда коридор наконец закончился и Джисон уперся ладонью в арку в стене, то думал что заблудился. Серьезно, перенапряженный мозг, так долго видящий свет, но неспособный нагнать его, почти убедил Хана в худшем, в смерти. Но новая находка естественно не сулила облегчения. «Сначала оружие — потом разведка» — продолжал твердить ему мини Крис на правом плече, а он снова не послушал. Картина, которая разворачивалась в широком холле, почти кричала: «Опоздал!» Джисон забегал глазами по обилию символов на стенах: не было ни одного квадратного сантиметра, не занятого руной или печатью. Где-то дублировались антидемонские символы, где-то уже знакомые енохианские буквы складывались в предложение. В центре — пока не зажженный, но подготовленный костер, целая гора одинаково ровных и толстых веток, а рядом — фигура, повернутая спиной. Женская фигура. Хан сощурился, чтобы запомнить или рассмотреть хоть что-нибудь в тусклом свете лампадного подсвечника. Женщина, хрупкая, в темном платье, продолжала бормотать нечто под нос, напоминая сумасшедшую, перед ней на странном подобии стола располагалась пиала и небольшие кучки ингредиентов, которые Джисон не мог разобрать. Внезапно женщина запрокинула голову вверх, повышая голос. Очередная энергетическая волна заставила Хана пошатнуться и прокусить губу. Но нечто еще отозвалось на слова заклинания, и только сейчас Хан заметил несколько широких решеток в стене. Это были камеры. Камеры, в которых находился кто-то живой. И он вдыхал трупный запах, отравляя организм, без возможности спрятаться, ощущал на себе это чудовищное влияние ритуала, куда более сильное, чем на верхних этажах. Это был зритель в первом ряду и, вероятнее всего, первая жертва. В следующий раз, когда Хан осознал, что делает его тело, он несся по коридору. Так быстро, как только мог. Легкие не могли насытиться кислородом и нещадно жгли, его организм буквально вопил об остановке, но он просто не мог. Джисон бросал последние силы, чтобы двигаться бесшумно и не уследил, когда по щекам покатились слезы. В какую-то секунду просто пришло осознание, что лицо полностью мокрое, и он второй раз прокусил губу, смешивая слезы с кровью. Куда важнее его самого был живой человек в сознании за железной решеткой. А сам Хан мог потерпеть. Однажды он убил шестерых вампиров (целое гнездо!) в одиночку, он справится с базовыми потребностями организма. Еще одним прострелившим голову осознанием стал момент, когда он выбрался на первый этаж пансиона и отодвигал в сторону вазу, чтобы закрыть потайную дверь. Все, что он делал сейчас, происходило на автомате. И тень от лампады Кельмиуса на втором этаже тоже заметило его тело, а не сам Джисон. И именно ноги пронесли его по коридору детских спален. Его же тело сдержало вырывающийся из груди крик, когда, открыв дверь на улицу, Хан чуть ли не врезался в призрак сестры Маргарет. Это больше не была утонченная, вызывающая теплящееся в груди доверие девушка. Перед ним стояла женщина в потрепанном, старом подряснике. Глубокие рытвины, разлагающиеся куски кожи украшали ее лицо и шею, и только нечто смутно знакомое во взгляде заставило Джисона понять, кто перед ним. Конечно, такой исход был неизбежен. Призраки не могут находиться в Завесе и постоянно контролировать «должный» вид. Видимо, заклинание повлияло и на нее, но это Хан сможет понять только когда окажется в сарайчике. Сейчас, отскакивая в сторону и на автомате продолжая побег, он мог только заметить, что привидение не пошло следом. Наверное, это все-таки было начало панической атаки, потому что время и пространство продолжали внезапно вспыхивать перед глазами, будто он листал кадры фильма или фотографии в галерее. Он заставил себя упасть на землю, только когда пробежал большую часть расстояния от школы до сарайчика. Джисон ударился головой о ствол дерева, когда ноги перестали держать тело, а потом сделал это уже специально, чтобы выдернуть в реальность еще и собственное сознание. Сейчас он мог быть шумным, поэтому дышал и ртом, и носом одновременно, громко захватывая крупные порции воздуха. Хан был знаком с паническими атаками лучше, чем любой «каждый третий», встречавшийся с паническими атаками. Он знал почти тридцать два способа (один из них работал в большинстве случаев только наполовину), как заставить свое тело прийти в норму, вот только нынешнее предательство психики не было обычным. Если панические атаки вообще попадают в категорию «обычное». Джисон мог только продолжать глотать порции воздуха, концентрируя на методичном дыхании все свое существо. Ему нужен был план, необходимо было придумать хоть что-то, но мыли продолжали ускользать в самый последний момент. Тогда он вдохнул еще раз, то медленно посчитал до пятнадцати, прежде чем выдохнуть. Он сосредоточился на приятной (по-настоящему приятной) холодной земле, сосредоточился на твердом стволе дерева за спиной и сгущающейся темноте, которая после подземелий пансиона перестала казаться опасной. Все медленно возвращалось на круги своя, критерием состояния снова стал твердый хват кинжала. Хан должен был двигаться дальше ради спасения детей и пленника, но сейчас стоило замедлиться и остудить голову. «Как поступил бы Чанбин-хён?» — спросил Джисон себя. Сначала Со ударил бы прямо по шее за отвратительное несоблюдение охотничьих инструкций, которые знал только он сам, а после окончательного осознания неизбежности ситуации и того факта, что в этот раз Хан медлил слишком долго (а ему это вообще не свойственно), постарался бы по максимуму минимизировать жертвы. «Сначала гражданские!» — громогласное напоминание всплыло прямо в голове, и Джисон тихо пробормотал его несколько раз. Не потому, что не осознавал значение, а потому что остатки волшебного наваждения продолжали контролировать тело и разум. Образ Джеймса вспыхнул в голове внезапно, и в эту же секунду Хан снова сорвался на бег, уже не такой болезненный. Да, сейчас он не мог вывести детей из школы, не вступая в схватку, но Джисон был безоружным по своей же вине, и поэтому, возможно, у него оставался шанс спасти хотя бы Чона. В сарайчик он ворвался, не беспокоясь о шуме. Он скинул на кровать биту, клинок и фонарик, а после бросился к Джеймсу, громко шепча и тормоша парня. — Не пойти бы тебе на хуй, Джозеф… — бормочет Чон, но Хан тут же стягивает с него одеяло. — Скорее! Тебе нужно уходить отсюда! То ли взволнованная интонация, то ли шорох от копошения Джисона в вещах, когда последний пытался запихнуть одежду Джеймса в рюкзак, заставляют-таки Чона встать. Он кивает приказу «Собирайся живо!», натягивает кофту и джинсы прямо поверх пижамы и скидывает то, что Хан еще не нашел в другую сумку. Вдвоем они заканчивают минут через семь, но Джеймс не спешит покидать сарайчик, он держит обе сумки в руках, готовый выходить, но все равно не двигается, требуя ответа. У Хана нет времени на импровизацию. — Я работаю в ФБР и приехал сюда из-за пропавших детей, — говорит он, параллельно включая компьютер и ища ключи от машины. — Этого объяснения тебе будет недостаточно, но я прошу поверить мне в последний раз. Вот, — Джисон протягивает Чону найденные ключи и смотрит прямо в глаза, чтобы усилить эффект. — Тебе нужно как можно скорее идти к машине и уезжать отсюда. Когда все закончится, я отвечу на все вопросы, которые у тебя возникнут. Да, он выбирает хорошую формулировку. Не только потому, что Джеймс, хоть и выглядит разъяренным, кивает, но и потому, что обещание ответить на вопросы безопаснее рассказа. Иногда люди даже не думают спросить о том, с чего Хан мог бы начать объяснения. Ответы лучше, и врать приходится меньше. Чон закрывает дверь, тормозящий ноутбук наконец загружает файлы Сынмина. Джисон пробегает по тексту еще раз, чтобы вспомнить самое главное: «братья», «неуязвимы для войн», «связь смогли разрушить подаренной ангелом вещью». — Так. Хорошо… — бормочет Хан. Ему снова нужна передышка. После дней наблюдений вся та суматоха, произошедшая за последний час, не дает мыслям собраться в кучу. А еще он запыхался, пока собирал вещи Чона. Что по определению бред: он приучает себя к периодическим пробежкам и не может физически устать из-за быстрого сбора одежды. Джисон откидывается на спинку стула и прикрывает глаза на какое-то время. Он просто никогда не работал с чем-то такого уровня. Ангельские письмена, связь душ и целые заведения, выполняющие роль алтаря, — это не про Хана. С таким работают другие. Джисон лучший касательно призраков или вампиров, он отлично охотится на вервольфов и оборотней. Хан стал охотником, чтобы помогать людям с обычными мелкими монстрами, с какими он столкнулся в детстве. Джисон знает, что именно это — его призвание. А ангелы и демоны — для кого-то, способного решать вещи такого масштаба. И он не плохой охотник, вовсе нет, просто каждому свое, и сейчас Хан нервничает, не способный попросить о помощи с тем, чем он никогда не занимался. Крис на правом плече снова просыпается, его успокаивающий голос всплывает в голове вместе с маленькими подсказками. Джисон не уверен, действительно ли вспоминает советы Чана, или мозг сам выдумывает, но третьего не дано, и он возвращается к архивам. Один из советов, которые он действительно помнит, — стабильность. Если дело было начато энергично, то нечисть автоматически вливается в ход расследования, стараясь двигаться в похожем темпе, чтобы успеть насытиться и спастись. Если охотник изначально держался в стороне, оставался в тени, то и заканчивать нужно так же. «Это хорошо», — думает Джисон. Он почти был готов прыгнуть в омут с головой, но в этом нет необходимости. Насколько он может судить, его причастность к охотникам не засекли, а значит одно преимущество точно за ним. Осталось просто придумать план и медленно и незаметно ему следовать, не увеличивая темп. Хан справлялся с гнездом вампиров, новообращенными омегами, жаждающими найти альфу и, черт, он даже выдержал двухмесячную непрерывную охоту с Хенджином — пара ведьм с ангельским заклинанием не самая страшная беда в его жизни. Вместе с осознанием и абсурдным успокоением приходит привычный рабочий тон. Аномалии, влияющие на психику, неплохо пошатнули его профессиональность и эмоциональность, но это еще не значит, что Джисон не может оставаться сдержанным. Он точно знает несколько вещей: третья четверть луны начнется сегодня вечером, а значит у него в запасе около двадцати двух часов; в первоисточнике указано, что «связанные» были братьями, а значит, хоть и не до конца подтверждено, но «связанные» в пансионе — тоже кровные родственники; последнее — заклинание «питается» душами, медленно уничтожая человечность своих владельцев. Пазл собирается так стремительно, что Хан удивляется, как же не додумался раньше. Навряд ли колдующий, осведомленный о содержании ритуала, захочет ставить на кон собственную душу. И именно для этого нужны дети — больше десятка молодых сильных душ, способных усилить заклинание на долгое время. И кандидатов в ведьмы, естественно, немного: аномально живой для ста семидесяти Клауд Кельмиус и, вероятно, директриса Лори Лоуренс, уже начавшая колдовать в подвале. Тем не менее самым сложным до сих пор остается оружие разрыва заклинания, которое обязательно должно содержать частичку благодати ангела. Идея, настолько сумасшедшая, что Джисон первые пару секунд не верит сам себе, просто приходит на ум. Он вызовет ангела. И убедит его помочь. Хан убеждает себя в том, что это единственный выход (в сущности так и есть), а потом ищет в архиве заклинания. На самом деле, как бы пугающе это ни звучало для еще не осознавшего происходящее Джисона, призыв ангела — чуть ли не самое простое на этой охоте. Ингредиенты, конечно, нужны своеобразные, но Хан не хочет тратить время на другой ритуал, останавливается на первом и благодарит всех добрых божеств, что небольшую коробочку-аптечку с ингредиентами оставил в рюкзаке. Это все его паранойя после встречи с тевтонским божеством Холд Никаром вместо полтергейста, для убийства которого понадобился вымоченный в еловой настойке с перьями пегаса осиновый кол. Это было странно, но зато у него с собой есть перья грифона и кость феи. Когда Джисон смотрит на время, то теряется. На циферблате горит 03:00, хотя он бы уверен что сейчас в районе двенадцати. Потерянные три часа заставляют ускориться, Хан проверяет все ингредиенты, но останавливается прямо посреди сарайчика — он не знает, где колдовать. Джисон не может нанести руны прямо на стены, потому что посторонний поток энергии привлечет внимание. А еще он вспоминает антидемонские печати, украшающие подвал. Если есть хоть малейшая вероятность такой же защиты против ангелов (а вероятность есть), то вызывать его в сарайчике нет смысла. Хану понадобится помощь внутри, он это знает, и, даже если ритуал пройдет успешно, нет гарантии, что ангел сможет войти внутрь. Решение у этой проблемы одно, и оно не нравится Джисону больше всего, — снова спуститься в подвал. Справа после спуска есть несколько свободных, довольно просторных комнат, которые могли бы подойти, в то же время велика вероятность слияния его ритуала с общим магическим фоном и одно из самых главных — если ангел появится внутри, то благодаря антиангельским символам не сможет выйти. Ну или (в зависимости от силы чар) не появится вовсе, но именно эту часть Хан оставляет на удачу. Он всегда оставляет что-то на удачу, и рушить маленькую традицию в такой опасный час было бы опрометчиво. Хан собирает вещи в небольшой рюкзак, достает из холодильника бутылку оливкового масла, благодаря которой они с Кимом все это время жарили сэндвичи, и оставляет на удачу еще одну часть плана. Конечно, тупизм — что он попытается благословить масло сам — но что остается? Когда Джисон снова выходит на улицу, то борется с осознанием абсурдности ситуации. Он бегает между единственным более-менее безопасным местом — сарайчиком –и пансионом, как заведенная игрушка. И сейчас, снова останавливаясь напротив черного входа, может только крепче сжать серебряный кинжал в руке.

° •. ~ ☆ ~. • °

сейчас — Мне нужна Ваша помощь. И, наверное, ему стоило волноваться не из-за того, что бегает по пансиону, нарываясь на неприятности, а что в самый ответственный момент голос будет дрожать слишком сильно. Минхо разворачивается обратно к Хану, нечто вроде ветра, гуляющего по помещению, усиливается, на чужом лице появляются пугающие тени от колыхающегося огня. Дерзкая улыбка ангела почти сразу пропадает, сменяясь раздражением. — Продолжай. — В этом здании ведьмы планируют провести ритуал по связке душ. Я знаю, что души может разъединить ангельский предмет. — О, — несмотря на звук, Минхо вообще не звучит удивленно. Он спокойно перешагивает огненное кольцо, заставляя Джисона крепче вжаться в стену. Аура, окружающая тело перед ним, куда сильнее и ощутимее любой магии, она придавливает к земле, а медленно просачивающаяся злость напоминает о силе. Будто Хан вообще может забыть, насколько могущественно существо перед ним. — Погибнут люди. Дети, — пробует Джисон еще раз, потому что удача подводит. Ну что он может предложить архангелу? Тому самому, некогда наиболее приближенному к Богу. — Вы, люди, — Минхо выделяет последнее слово так отчетливо, что Хан почти ощущает количество вставших на затылке волосков. — Порой такие забавные. Ангел обходит помещение кругом, не удерживается от тихих смешков рядом с нарисованными Ханом ловушками и, наконец, становится напротив Джисона. Минхо возвышается и физически, и метафорически тоже, так что Хан не может даже рукой пошевелить, чтобы дотянуться до кровавой недорисованной звезды. Каждый атом в его теле преклоняется перед едва сияющими глазами архангела. — И зачем же мне спасать их? — уточняет Минхо будто между прочим. Хан моргает, нить разговора вылетает из его рук, как будто нечто тянет моток с другой стороны. Ему удается сосредоточиться на собственных мыслях, только когда ангел отворачивается и, выглядя удивленно задумчивым, начинает рассматривать стены. Джисон понимает, что Минхо говорил о детях и что спасать их ему не то чтобы хочется. Парень несколько раз открывает и закрывает рот. Стоило снять розовые очки раньше и вспомнить, что мир (даже тот мир, в котором живет Хан) не черно-белый. Абсолютного зла не существует, а значит совершенно логично, что и абсолютного добра быть не может. И, хоть перед ним сам библейский Михаил, тот не должен соответствовать человеческим канонам. Он ангел, но почему ему не должно быть плевать? Со стороны издается хмыканье, и Хан немного пугается, что его мысли могут читать. Это было бы не самое приятное открытие, однако Минхо все еще рассматривает стены, не обращая никакого внимания на поднимающегося с пола Джисона. Ангел даже не думает повернуться лицом, и Хану приходится с досадой отметить, что еще ни одно сверхъестественное существо не позволяло себе такой вольности в компании охотника. Он Минхо не соперник, архангелу нет смысла настораживаться или тем более открыто наблюдать. — Джисон. Хан весь подбирается, остается только честь отдать, и он будет готов положить остаток своей жалкой человеческой жизни на службу Небесному Воинству. И не потому, что хочет, а потому, что слышать свое имя так, из уст одного из древнейших Божьих созданий, — непостижимо. Наверное, именно в эту секунду запознившееся осознание настигает его разум и тело, мысли и ощущения накрывают с головой. Джисон никогда не работал с ангелами и скорее всего никогда больше не будет. Он не был Крисом, привыкшим связываться с кем-то таким ради помощи в действительно важных вещах типа убийства жнецов Смерти или Апокалипсиса. Или какие важные проблемы там стояли на повестке дня. Хан работал с людьми, такими как пострадавшие дети, но не натыкался на нечто выше его понимания. Вроде настоящего архангела в странном черном костюме. И ровно по этой причине он не был готов почувствовать себя настолько маленьким и беспомощным. Джисон будто вернулся в детство, чтобы снова встретиться с мыслями, от которых бежал большую часть жизни. Происходящее было ему противно, потому что контроль не медленно утекал сквозь пальцы, как несколько дней подряд до этого момента, вовсе нет. Хан изначально не имел контроля. Его дыхание, мысли, любые мелкие движения — все его существо сейчас томилось в ожидании разрешения. Разрешения быть дальше. И то, как просто ангел Господень сейчас произнес его имя… Это было слишком. Кто угодно мог откликнуться на зов Рога Гавриила. Или нет, даже не так. Из множества возможных заклинаний призыва, вариантов молитв и ритуалов, Джисон выбрал именно то, которое воззвало к Михаилу. Тому, кто вел на войну с Адом и Сатаной Небесное Воинство, кто был лидером и вел легионы ангелов за собой, существу настолько могущественному, что он был способен стереть всякого ангела, демона и тем более человека одним щелчком пальцев. Минхо был способен уничтожить таким образом целый город, а в итоге тратил свое время на пребывание в пыльном подвале с жалким охотником, который к тому же просил помощи. Джисон перед архангелом был не важнее и не больше муравья, но все еще имел право находиться рядом и, судя по интонации, еще и говорить. Это было не более, чем самым великим невезением и благословением в одно и то же время. — Ты был не так уж и неправ, как я думал, — произнес тем временем Минхо. И, хотя непосредственно открывать рот Хану пока не разрешали (а Джисон, несмотря на все подколы знакомых охотников в целом и Хенджина в частности, смертником не был и на рожон перед ангелом лезть не стал бы), он с удивлением отметил, что секундная пауза между репликами архангела в его голове длилась целую вечность. — Магия сильная. Джисон только моргнул. — Связь душ говоришь? Минхо оказывается рядом внезапно, Хан снова не может сдвинуться, только винит до идеала отточенные рефлексы и инстинкты, что даже частично уловить чужое движение не смогли. Глаза архангела на секунду вспыхивают ярким голубым, ослепляя, но одновременно заключая внимание Джисона в опасную ловушку. Минхо разглядывает его лицо внимательно, абсолютно по-человечески хмурится, кажется, удовлетворив внутренние опасения. — Заклинание читать уже начинали? — его голос отскакивает от холодных каменных стен, проходя сквозь тело Хана, будто в интонациях берут верх не черты, принадлежащие вместилищу, а настоящие ангельские. Но, конечно, Джисон не может их слышать. — Пару часов назад, — отвечает он спустя несколько секунд, когда удается вернуть холодность мыслей. Минхо возвращает дистанцию в несколько метров между ними, его тяжелая аура отодвигается, давая Хану собраться с силами окончательно. Он не чертов новичок и точно не трус, так откуда такое сверхъестественное благоговение и покорность? — У тебя есть… — архангел задумывается, поворачивается, выглядя выжидающе. Джисон позволяет себе вольность саркастично изогнуть бровь. Серьезно, он что, должен уметь читать ангельские мысли? — Место? — Есть ли у меня место? — тупо переспрашивает Хан, все еще не совсем понимая сути вопроса. — Если ты имеешь ввиду укрытие, то меня заселили в сарай. Он минутах в десяти отсюда. Минхо вновь погружается в какие-то свои мысли, его глаза бегают из стороны в сторону по полу, будто он читает книгу или типа того. Джисон тем временем винит себя за «ты», так внезапно соскочившее с языка. Секунду назад он дышать боялся, а сейчас настолько убедил себя в наличии хоть толики контроля в руках, что позволил «тыкать». В любом случае, ангел внимание обращению не уделил, и, пока они оба молчали, сохраняя видимо необходимую архангелу тишину, Хан позволил себе порассуждать, есть ли в енохианском вообще обращения. Может, Минхо все равно, потому что в его языке нет «ты» и «вы». — Послушай, — пробует охотник, когда становится совсем уже невыносимо бездействовать. Но он начинает падать. Внезапно, ровно в ту же секунду, как слово разрезает тишину. Становится темно, под ногами не ощущается земли, ощущение пространства в принципе пропадает, и Джисон уже успевает напридумывать себе тысячу и одну причину, почему ангел все-таки решил сбросить его с Эвереста, как он приземляется на землю, не удерживает равновесие и оказывается на кровати. Так. Стоп. Его ладони упираются в не застеленную Чоном кровать, Хан поднимает голову, без труда узнавая помещение — тот самый старый сарайчик, где он провел последние несколько дней жизни. Тут все по-старому, только вещи из подвала, включая пустую бутылку масла и камень, на котором он смешивал ингредиенты, лежат на второй кровати, а в центре расхаживает Минхо. Ангел, как ищейка, разглядывает новое помещение, пусть и с меньшим энтузиазмом, чем пока был внутри пансиона. — Что?.. Что произошло? — Джисон вскакивает на ноги, вернувшаяся иллюзия контроля испаряется быстрее, чем он мог предположить. — Я перенес нас сюда. Что тебе известно? Хан хлопает глазами. Ну что за ужас. — Знаешь, я явно упустил момент, когда ты стал настолько заинтересованным в спасении человеческих жизней, — Джисон специально выделяет это слово. — И я не каждый день перемещаюсь в пространстве, так что попробуй умерить пыл. Все напряжение, чувство неизвестности, страх и желание справиться наконец с ведьмами накрывают его с головой. Мысли и эмоции сплетаются в тяжелый ком, который он двигать больше не может — многовато на одного. Минхо смотрит удивленно, приподнимает брови, и Хан, пусть и после небольшой тирады, прикусывает язык. Не в том он положении, чтобы грубить архангелу. Тот, к удивлению, прощает Джисону внезапный взрыв и тупо кивает, как будто осознавая, что да, прыжок — это не самая тривиальная для охотника вещь. Наверное, Хан выглядит испуганно, поэтому Минхо кивает еще раз, но уже по-другому. Джисон читает в этом движении призыв говорить, так что Хан тихо откашливается, прежде чем действительно начать: — У меня есть легенда, — он подходит к оставленному включенным ноутбуку и разворачивает экран к ангелу. — Заклинание закончат сегодня вечером. Минхо мычит что-то, что не несет в себе какого-то смысла и внимательно читает текст. Джисон надеется, что его взгляд нельзя оценить как «пялится», хотя именно это он и делает. Хан присаживается на кровать, разглядывает привлекательный профиль. Чисто на всякий случай он старается ни о чем конкретном не думать (после подвала немного опасается). Ангел заканчивает быстро, отодвигает ноутбук и кивает, все своим телом показывая, что ознакомился. Джисон не уверен, что должен делать, а когда он не знает, то начинает болтать. Для него это столь же естественно, сколько очевидны для человеческого организма голод или жажда. Он не самый умный, не самый смелый и точно не самый социальный, но прилагательное «хороший» довольно точно описывает личность Хана. Он хороший охотник, и инстинкты шепчут, что тактика работы с потерпевшими может помочь в разговоре с Минхо. Инстинкты врут, конечно, но, выбирая из двух зол, где первое — просто зло, а второе — бездействие, он выберет первое. — Почему ты решил помочь мне? На чужое лицо возвращается та самая маска всезнания, из-за которой Джисон чувствует себя насекомым. Он помнит, кем является рядом с архангелом, и последний нейтральный десяток минут не дал поверить, что они друзья или хотя бы партнеры. Абсолютно точно нет. Просто какая-то наивная часть Хана дала ему поверить, что Минхо помогает. Очевидно, зря. Что-то мелькает в глазах напротив, и Джисон все же решает прыгнуть. Он просто надеется, что сохраняет способность читать между строк, замечать желания в чужом взгляде. — Прости, — начинает Хан. В голове нет плана разговора, но продолжить удается на удивление легко: — Это мое дело. Я хочу закончить его, и прошу твоей помощи. Это вовсе не значит, что я пытаюсь допрашивать тебя. Это просто интерес. Джисон говорит медленно и ровно, вспоминая реакции Минхо на прошлые свои действия. Уверенность в собственных словах — вот, что ему нужно. — Я знаю, что мы не партнеры, — добавляет спустя несколько секунд. В глазах ангела снова что-то сверкает, он продолжает молчать, но атмосфера становится заметно менее напряженной, и Хан позволяет себе порадоваться собственной сообразительности. Нашел подход-таки. — Ты правда думаешь, что смог бы воззвать к Небесам, сотворив Рог Гавриила, с помощью плохо адаптированного заклинания на латыни? Джисон оказывается готов к выпаду, так что просто пожимает плечами, получая удовлетворенную ухмылку архангела. Хочется сказать что-то вроде «не знаю, не пробовал», но он сдерживается. Перебить зарождающийся монолог не имеет никакого права: сейчас очередь Минхо говорить, и Хан хорошо это понимает. — Дело не только в заклинании, которое, безусловно, не самое простое. Это место… Как бы тебе объяснить, — ангел делает такую заметную паузу, что Джисон почти фыркает, «как бы тебе, человеку, объяснить» повисает в воздухе точно наживка, капкан, в который охотник чуть ли не влетает на полной скорости. — Земные потоки пересекаются прямо на месте здания. Они значительно усиливают мощь колдующего и, что более важно, количество поглощенных душ в этом месте слишком большое. Их остатки впитались в стены, поэтому, когда ты нанес Рог Гавриила, то он смог сотрясти Небеса намного сильнее, чем ты ожидал. «Чем ты, человек, ожидал» зависает где-то рядом с предыдущим высказыванием. «Напыщенный…» — Джисон не успевает додумать слово «мудак», потому что лицо напротив слишком быстро меняет выражение с уверенного и веселящегося на подозрительно жестокое. Ангел перед ним точно читает мысли. Хан кусает внутренную сторону щеки, потому что единственное безопасное место — голову — теперь приходится делить с нежеланным гостем. Он только позволяет себе на пару секунд отвлечься на размышления не расизм ли все происходящее, а потом начинает думать непосредственно о чужих словах. Конечно, Джисон не надеялся, что пробудил в себе зачатки колдовского таланта, просто даже не особо думал в эту сторону. Ну призвал и призвал, чего бубнить-то. — Поэтому ты решил остаться? Заклинание может приманить еще ангелов. Минхо улыбнулся так удовлетворенно, что Хан почти обрадовался тому, какую реакцию вызвал. Это было плохо, но ангел все равно сказал это вслух: — Умный мальчик. Рог Гавриила довольно точно имитирует звук Небес, а усиленный заклинанием… Даже мне стало тяжело отличить. — Значит, антиангельские заклинания все-таки есть, — и снова пальцем в небо, но Джисон попытался ухватиться за хвост удачи, пока она была рядом. И не прогадал — еще одна поощрительная улыбка расцвела на лице Минхо. Было ли это очередным влиянием ангельской ауры или Хану просто нравилось чувствовать, какой он молодец, но разговор стоило удержать изо всех сил. Ему нужна та информация, которая есть у архангела, и если ради этого надо только правильно сопоставлять факты, то он согласен. — Они выжжены прямо внутри стен. Когда заклинание начнет забирать новые порции душ, оно усилит и Рог Гавриила, который больше нельзя стереть со стены. Ингредиенты не понадобятся, чтобы призвать сюда ангелов, которые окажутся запертыми и бессильными внутри здания. Джисон сглотнул, понимая, к чему все идет. Он все-таки оказался в ловушке. — Мне стоило убить тебя за настолько необдуманный поступок. Ведьмы не обладают достаточными знаниями, чтобы докопаться до такого ритуала, как имитация Небесного звона. А ты смог, — Минхо не двигался, но этого и не требовалось, напряжение в комнате просто подскочило, и Джисон почувствовал недостаток кислорода. — Я, как предводитель Небесного Войска, обязан защищать солдат, но, что самое абсурдное в сложившейся ситуации, убить я тебя не могу. Ты нужен мне во время ритуала. Попробуешь догадаться, почему? Архангел не поменял положение ни на миллиметр, не изменились ни интонация, ни выражение лица. А вот Хан натурально закашлялся, когда давление на горло пропало, и он смог вдохнуть. Как же ему надоели эти игры с кислородом. Но больше манипуляций со своим телом, его пугала сила, крошечную часть которой он смог ощутить. Еще секунду назад Джисон отчетливо различал пальцы, сжимающие шею, а сейчас все вернулось на круги своя, несмотря на то, что физически в комнате ничего не изменилось. Когда все закончится, он все-таки завалится к Чонину, устроит себе недельный отпуск, а после будет с особой тщательностью проверять, чтобы ни в одном из новых дел не были замешаны ангелы или демоны. Никогда больше. — Символы в стенах активируются так же, как и Рог Гавриила, потому что сила душ заменит ингредиенты ритуалов… — пробормотал Хан, ловя хищную улыбку. Минхо наслаждался его беспомощностью и продолжал аккуратно менять тактику, чтобы загнать в угол, как настоящую добычу. Ангел развлекался, и даже на расстоянии нескольких метров (Джисон сидел на кровати, а архангел на стуле около стола с ноутбуком) в темных глазах виднелись хорошо различимые яркие огоньки. Эта словесная схватка была не окончена, и Хан сосредоточился, чтобы не среагировать на следующий выпад. Безопасность, в которую он успел поверить, пропала незаметно и быстро. Джисон остался один без возможности скрыться и бежать, и, хотя он отчетливо понимал, что ангел не ударит и не причинит другого физического вреда, справиться с блокирующей дыхание беспомощностью было тяжело. Хан сдвинулся на кровати, чувствуя себя грызуном на ладони архангела. — Твоя душа кстати уже повреждена. Окей, он не был готов к такому. И Минхо, судя по опасной, пробежавшей по его лицу тени, обрадовался новой эмоции. — Когда?.. — пробормотал Джисон тихо. У ангела, в конце концов, сверхъестественный слух, так чего ему тут выделываться. — Ты сам сказал, что заклинание уже начали читать. Ты чувствовал что-то необычное? Становилось плохо? Хан тупо кивнул, неуверенный в серьезности последствий. Ведьмы всосали часть его души, чтобы сохранить силу, долголетие или в чем там была суть заклинания. Он чувствовал себя паршиво. Душа вроде как отвечала за эмоции, человечность, Джисон не хотел лишаться этих вещей. Происходящее внезапно стало ощущаться еще более важным и опасным. «О, так вот, что чувствуешь, когда от тебя зависит чуть больше, чем пара людских жизней». Ангел, кажется, уловил смену его настроения, потому что атмосфера игры, в которой они пасовали друг другу (вернее, в которую Хан изначально проигрывал), изменилась. Минхо отвернулся к ноутбуку. — Поспи, — сказал он, и это подозрительно походило на мягкий приказ, не терпящий отказа. — Разрубить души можно будет только во время ритуала, когда они будут видны. До полуночи еще много времени. Джисон не знал, что двигало им, когда он улегся на кровати и уточнил: — А ты? Будто ему не было все равно, вот серьезно. Может, это беспокойство за собственную жизнь сыграло. Ангел усмехнулся, куда громче чем мог, чтобы Хан точно услышал. Вот только усмешка эта была не злой или надменной, как и слова, которые были произнесены дальше: — Ты недооцениваешь мое умение ждать, Джисон. Я терпелив. Несколько часов не сравнятся с миллионами лет наблюдения за Вселенной. Хан закрыл глаза, наслаждаясь возможностью в полной мере ощутить усталость. Он, кажется, нормально не спал с тех пор, как приехал в пансион. На пару секунд Джисон задумался не стоило ли подстраховаться и все же отправиться в сад, имитируя работу. Вот только навряд ли готовящимся к вечернему ритуалу ведьмам было дело до садовников. Учитывая тот факт, что предыдущие дни они буквально придумывали себе занятия. Хан укрылся снятой толстовкой, бросая последний взгляд на ангела, шарящего в его ноутбуке, и закрыл глаза.

° •. ~ ☆ ~. • °

— Пора. Даже максимально уставший, Джисон всегда спал чутко на охоте, поэтому раздавшегося голоса хватило, чтобы проснуться. — Я думал, людям нужно больше времени, — сказал Минхо, наверное, имея ввиду пробуждение. Хан согласно кивнул, не желая тратить силы на разговоры. Значит, у него еще есть время, чтобы полежать и подумать о деле. И о том, что размышлять о чем-то другом было небезопасно. Джисон вообще предпочел бы не знать, что его мысли могут читать. Довольно неприятно получалось. Он провел какое-то время решая, что все в общем-то под контролем. У него не было плана, но был архангел. Разве этого недостаточно? Хану нужно просто держаться позади, прикрывать спину и следить, чтобы антиангельские символы появлялись на стенах неповрежденными, — и это было просто. Джисону было несвойственно геройствовать, бросаться на врага без надобности. Он мог быть импульсивным в критические моменты, если не успевал что-то или если «геройствование» как таковое было необходимо. Сейчас, когда рядом находился кто-то, способный лучше взять ситуацию под контроль, то волноваться не стоило. Хан кстати любил убеждать себя, что будь все происходящее игрой, — он был бы НПС. И умер бы точно не героически в бою, а как-то максимально тупо, подавившись чипсами за рулем. Наверное, такое убеждение и давало ему силы не бояться каждый чертов раз, встречаясь лицом к лицу с опасностью. — Я изучил все еще раз, — подал голос ангел. — План не изменился, достаточно будет моего клинка. Хан не удержался, чтобы фыркнуть, и поспешил объясниться, когда недовольный реакцией Минхо обернулся: — Насколько я знаю, клинок архангела в руках архангела только Бога и не убьет. Минхо нахмурился сильнее. Вероятно, разговоры про убийство его отца его же клинком были не лучшим решением. Черт, Джисон же и правда пошутил про смерть его Отца. Хан ужасный идиот. — Ла-а-адно, — протянул ангел, уходя от темы, и это действие отчего-то показалось Джисону довольно очаровательным. — Пока они не начали читать и не активировали руны, нам нужно попасть внутрь. Хан кивнул, подскочил с кровати, распихивая по карманам оружие, которое осталось с собой. Вот только (что по собственному разочарованию, что по лицу архангела) стало понятно, насколько бесполезен он будет с железной битой и серебряным клинком. — Ведьминские пули в машине, — сказал он в свою защиту. — Но машины нет… Минхо закатил глаза. Отвратительно, ангел закатывает глаза из-за его действий. Михаил вновь оказался рядом так быстро, что Джисон не успел сориентироваться. В этот раз, когда вокруг все пропало, он ощущал ладонь на плече, и это помогло сориентироваться, где пол, когда они оказались в помещении. Хан моргнул, рассматривая комнату. Ни малейшего предположения, где они. Просто стандартный рабочий кабинет, стеллажи с листами и книгами вдоль стен, широкий стол в центре, цветы на окне. — Где мы? Архангел оказался недоволен его недогадливостью, так что Хан отвернулся, не дожидаясь ответа. Сам поймет. Он прошелся вдоль полок, рассматривая папки, а потом заметил на одном из стеллажей фотографию в рамке, небольшую, но довольно старую. Одного человека с этой фотографии Джисон уже знал: невысокий, приземистый и какой-то покатый — Клауд Кельмиус, а рядом — высокая худая девушка, ее длинные темные волосы доходили почти до поясницы, а потому закрывали почти все туловище спереди: шею, грудь и живот. Как он мог не додуматься раньше? Они были в кабинете директрисы Лоуренс. В ту же секунду его подозвал ангел, Хан вернул фотографию на полку и вернулся к столу. — Смотри. Джисон поджал губы, рассматривая забитый доверху ведьминскими мешочками ящик стола. — Но это же хорошо? — уточнил Хан чисто для себя, а после пояснил: — Никого серьезного, просто старые добрые ведьмы с сильным заклинанием. Джисон уже было отошел, но резко развернулся, когда уловил тихий смех. Невероятно, но архангел смеялся, наверняка осознав, что под «никого серьезного» Хан как раз-таки имел ввиду ангелов. Ну, наверное, между ними все не так уж запущено, и они смогут не убить друг друга в бою. Вернее, вероятно, Минхо не захочит покончить с ним. А это, определенно, плюс. — Нам пора вниз. Хан кивнул и понадеялся, что ангел увидел в его глазах благодарность за предупреждение о полете. В этот раз перемещение прошло лучше: Джисон сразу понял, где пол, не споткнулся и довольно быстро узнал подвальное помещение, где он призывал Минхо. Рог Гавриила на стене едва заметно светился, уже начиная впитывать силы. Охотник заметил чужой взгляд на символе и уточнил: — Громко? Минхо ответил, даже не развернувшись: — Едва слышно. Нужно идти, скоро станет громче. Хан вытащил из кармана бесполезный сейчас серебряный клинок, надеясь, что, может, сможет замедлить кого-нибудь отрезав пару пальцев. Ангел шел впереди, уверенно, но не издавая лишних звуков. Вокруг него будто распространялось легкое свечение, поэтому Джисон не боялся отстать, потеряв фигуру из виду. Даже в кромешной темноте коридора, с непривыкшими к отсутствию света глазами, он мог рассмотреть спину Минхо, его воротник и прическу. Точно как и в прошлый раз здесь, войдя в противоположный коридор, Хан подавился отравленным воздухом. Архангел замер, повернулся, чтобы не дать охотнику врезаться в себя, и сжал Джисоновы плечи. Хан и так не издавал звуков, но сейчас замер полностью, не уверенный, чего ожидать. Глаза напротив внезапно засветились, не настолько, чтобы символы на стенах стали заметными, но настолько, чтобы Джисон отвернулся, зажмурившись. Сетчатка жгла, но он вдруг понял, что дышать стало просто. Хан не знал, что ангел сделал и не успел спросить, Минхо прошептал: — Не за что. И звучало это так, будто Джисону стоило упасть на колени и рассыпаться в комплиментах и благодарностях. Он фыркнул, замечая, как удовлетворенно архангел дернул плечами. Они прошли уже большую часть пути, когда внезапный громкий голос разрушил тишину, и звучало это так, будто воздух действительно треснул и разбился, гулко ударяясь о каменный пол крупными осколками. Минхо остановился и напрягся впереди, Хан уже ожидал внутренней волны паники и недостатка кислорода, но, видимо, нечто, что сделал ангел, блокировало прямое воздействие, потому что ощущалось происходящее куда терпимее. Зато он наконец смог оценить поведение архангела. Сила — вот, что он чувствовал, наблюдая за доставаемым непонятно откуда клинком и напряженной спиной. Джисон почти забыл, что перед ним был лучший воин Небес, но даже такие незначительные вещи как походка и дыхание изменились, стоило заклинанию зазвучать. Минхо будто перестал существовать в этом пространстве, едва уловимый до этого шорох одежды пропал, пропала расслабленность и небрежность. Они приблизились к холлу с рунами, где должны были колдовать ведьмы. Хан замедлился, чтобы сохранить хоть одно преимущество и затаиться в тени, пока ангел ринется вперед. Джисон увидел впереди зажженный костер, настолько большой, что яркие языки пламени почти касались потолка. Символы на стенах мерцали, а на полу проявлялись кровавые круги Еноха, намного опаснее стандартных блокирующих рун. Хан подошел еще ближе, замечая пропажу Минхо. Ангел просто растворился в пространстве: пламя полностью освещало комнату, и укрыться во тьме он не мог. Джисон сосредоточился на наблюдении, они должны были дождаться высвобождение душ, чтобы ангел увидел узел. Хан просто надеялся, что когда из него начнут сосать душу, то он сможет драться. Свет между двумя сидящими на полу фигурами возник внезапно. Сияющий столп просто появился в центре холла, ударился в потолок и начал медленно затухать. Женщина заговорила громче, Хан сжал зубы с такой силой, что испугался расколоть парочку. Его буквально скрутило пополам, и если такие ощущения были с защитой архангела, то страшно было подумать, каково людям в клетках. Ответ, к сожалению, не заставил себя ждать. Несколько голосов закричали так пронзительно, что смогли полностью заглушить отражающийся от стен текст заклинания. Джисон поднялся с пола, удерживая себя на месте только благодаря стене, и сосредоточился на ритуале. Полностью увлеченные ведьмы не ожидали нападения, но Минхо все равно не показывал себя. Хан испугался бы, что тот просто свалил (хотя уже давно стало понятно — не в его это характере), но знаки на полу стали куда отчетливее. Побег ангела стал проблематичным. Джисон продолжал ждать, сжимая в руке кинжал, опасаясь, что уже пропустил сигнал. — Appello!!! — слово, наверное, тоже должно было принадлежать женщине, но то, как оно отразилось от стен, было пугающим. Настоящий рев, будто прямиком из Ада, сопровождался воем и скрипением — вот, как это прозвучало. Символы на стенах внезапно загорелись слишком ярко, Хан сощурился, но все равно не успел уследить за произошедшим. Все случилось одновременно. Тонкие светящиеся струйки (как Джисон поймет после, души) вырвались из-за решеток и проплыли точно к светящейся в центре пиале, окруженной ведьмами. Они сидели друг напротив друга, держась за руки и теперь читали в унисон, между ними проявилась колышущаяся светящая лента. Минхо материализовался прямо в воздухе, его длинный сверкающий клинок отправил хоровод солнечных зайчиков на стену, Хан выскочил вперед так быстро, как смог. После слов ангела о выжженных в камне символах, он боялся, что не придумает, как испортить печати, но то, что он увидел на полу, было обычными нарисованными кровью рунами. У Джисона не было времени смотреть по сторонам и контролировать обстановку, он просто упал на колени, снимая засохшие кровавые дорожки кинжалом, и переползал из одного угла в другой. Хан слышал, как металл ударяется о металл, как чье-то тело врезалось в стену, а потом рухнуло на пол. Звуки борьбы продолжились, и этого хватило, чтобы убедиться — упавшее тело не принадлежало Минхо. Ангел продолжал сражаться врукопашную, иногда доставая клинок, а Джисон просто старался игнорировать продолжающие слетаться в пиалу светящиеся ленты. Когда одна такая полоса вырвалась из его собственного рта, Хан начал задыхаться, грудную клетку сжало, а конечности в мгновение ока охватила судорога. Со стороны клеток раздался еще один истошный вопль. Джисон не мог определить, был это мужчина или женщина, настолько нечеловеческим был этот звук. Когда он смог отдышаться и вернуться к делу, то чуть не пропустил летящего в его сторону Кельмиуса. Видимо, тактика боя менялась. Хан быстро откатился в строну, радуясь, что инстинкты сдавали только рядом с архангелом. Сражаться с Клаудом оказалось утомительно, но несложно. Они были примерно одного уровня, блокировали атаки друг друга, отходили, не давая противнику приблизиться. В борьбе не было защищающего и нападающего, только методические удары ног и рук. Кельмиус был хорошим воином, но Джисон со временем стал ощутимо сдавать. Объем душ, видимо, стремительно набирался, и мужчина перед Ханом стремительно молодел, превращаясь в крепкого юношу, куда выше и шире Джисона. Проблемой становились и руны, проявляющиеся на полу, они сияли ярким-оранжевым, усиливая эффект от огня, и блокировали часть силы Минхо. Конечно, он не стал бы предводителем Небесного Воинства, если бы не стоил ничего без сил, но Лоуренс, насколько Хан мог судить боковым зрением, швырялась заклинаниями свободно и чересчур активно. Ее тело тоже молодело, платье стало болтаться свободнее, директриса двигалась быстрее, а проклятия стали опаснее. Попади хоть часть их на Джисона — моментом прожег бы пол своими плавящимися костями. Время вскоре потеряло какой-либо смысл. Хан начинал уставать, но и противник тоже. Они оба стали агрессивнее, Джисон рассек Клауду левое предплечье кинжалом, а тот в свою очередь разбил ему лицо. Довольно серьезно, к слову. Левый глаз уже начал опухать, залитый кровью, и не давал контролировать происходящее. Зато кровь из раны Кельмиуса, выливающаяся из руки стабильно крупными порциями, заливала пол, портя заклинания. Наверное, это и стало критической точкой, потому что в какой-то момент оба колдуна столкнулись спинами, зажатые Ханом с одной стороны и ангелом с другой. Это было чистое стечение обстоятельств и удача (по крайней мере Джисон такого точно не планировал). Когда тела ведьм коснулись друг друга, светящаяся полоса вновь связала их между собой, притягивая порции душ из пиалы. Минхо оказался в воздухе быстрее, чем кто-либо из участников сориентировался. В воздухе сверкнул клинок. Раздался крик. Хан так и не понял из-за кого: был ли это он сам, кто-то из заключенных или ведьма. На стенах отразились две гигантские тени крыльев. Два тела упали на залитый кровью каменный пол. То, что произошло дальше, навряд ли когда-нибудь сможет покинуть Джисоновы сны. Оба тела начали разлагаться. Намного быстрее, чем должны были. Он мог разглядеть только лицо Кельмиуса, но Хан хорошо видел, как быстро оно посерело, впали щеки и закатились глаза, кожа начала слазить длинными полупрозрачными чешуйками, вскоре расслоились мышцы и показался скелет, который стремительно почернел и рассыпался прахом. Джисон не знал, почему не нашел в себе силы отвернуться, но в ту же секунду его затопила уверенность: он сможет описать этот процесс даже спустя пару лет. Такое не забывается и не стирается из памяти. То, что происходило дальше, было еще более стремительным и внезапным. И это он осознавал уже плохо. Минхо приблизился к пиале, просто перевернул ее, прошептав нечто, прошибшее тело миллионами мурашек и сжавшее мозг. Это будто был шелестящий ультразвук. Очень странное чувство. Джисон увидел, как несколько полосок залетели в его грудь. Захотелось спать, он прикрыл глаза, но ангел оказался быстрее. Минхо подхватил его на руки, прошептал, что он погрузил всех в здании в сон, и они забудут произошедшее. Кажется, Хан возмущался, почему тоже не может уснуть. Свежий воздух остудил его голову, на улице Джисон более-менее пришел в себя. Он понял, чего требовал архангел, и набрал шерифа. Когда Дэвис спросил есть ли жертвы, Минхо жестом показал, что все живы. Хан упал на землю в ожидании полиции и скорой. У него не было сил двигаться или говорить. — Я сейчас вернусь. Джисон не смог бы возразить, даже если хотел. Ангел просто растворился в воздухе, а Хан упал на землю окончательно, чувствуя, как приятно земля остужала потную спину. Прошло около десяти минут, пока Минхо не появился снова. В руках архангела были два Джисоновых рюкзака. Он сказал, что собрал все и, скорее всего, украл даже то, что Хану не принадлежало. За это короткое время Джисон не нашел в себе силы на разговоры, он был полностью измотан, тело пульсировало, а левый глаз опух настолько, что охотник почти ничего не видел. Он смог только улыбнуться, надеясь, что архангел сочтет такую благодарность приемлемой. — Ты хорошо справился, — зачем-то заявил Минхо, опускаясь рядом. Его рука легка на лоб Хана, она была холодной, и Джисон не смог сдержать порыв прижаться теснее. Когда ладонь пропала, Хан с удивлением отметил отсутствие заплывшего глаза и ссадин. — Я излечил тебя. Не стоит благодарности, — уточнил ангел, предвосхищая вопросы. Джисон все-таки пробормотал нечто, что и сам не разобрал, потому что все же был благодарен за возможность не разговаривать. Еще через минут десять послышались сирены. Хан подтянулся на руках, чтобы встать и рассмотреть приближающийся поток машин. Их было много, не только скорая и полицейские автомобили, но наверняка и добровольцы, откликнувшиеся на просьбу о помощи. Шериф приблизился к Джисону, тому все-таки пришлось выдавить несколько коротких предложений: «Дети спят. Пострадавшие в подвале…» Он отошел в сторону от главного входа, куда его до этого вынес Минхо, и стал наблюдать за происходящим чисто механически. Люди выносили пропавших детей из подвала. К счастью, те не были покалечены или сильно избиты, зрительно виднелись лишь пара синяков. Чуть после Хан услышал, что спящих в комнатах детей пока трогать не будут. А потом из подвала вынесли Джеймса. Сердце Джисона точно пропустило несколько ударов, это ведь он отправил Чона одного через лес. Ночью. Отвратительно. Он почти что успел загнаться, но на плечо опустилась рука. Хан не успел испугаться, только обернулся, замечая Минхо. — Я думал, ты ушел, — зачем-то пробормотал Джисон. Минхо ответил легкой улыбкой. — Не хотел, чтобы меня видели люди. Появились бы вопросы. — Теперь ты произносишь это слово с меньшим пренебрежением, — заметил Хан. Ангел тихо засмеялся, потом достал откуда-то серебряный кинжал, протягивая его охотнику. Уже когда Джисон ухватился за рукоятку, чужие глаза едва заметно в свете рассветного солнца засияли. Оружие засветилось в ответ. — Интересно, сейчас его можно назвать благословленным? — уточнил Минхо у Хана. Будто тот вообще мог говорить, рассматривая спокойное и расслабленное после боя лицо Небесного воина. Будто прочитав мысли Джисона (в который раз) архангел продолжил: — Я проверил Маргарет. Ее тело сожгли, она была привязана к кулону, который я уже сжег. Она просила передать спасибо. Хан кивнул. — Спасибо, что позаботился об этом. И детях тоже. Они молчали, смотря друг на друга какое-то время. — Тебе пора, — заметил Минхо, когда люди стали рассаживаться по машинам, а шериф заозирался по сторонам в поисках агента ФБР. — Пока?.. — прошептал Джисон, неуверенный в том, как вообще стоит прощаться. Он подхватил сумки и, получив легкий прощальный кивок ангела, развернулся. — Знаешь, — бросил архангел вслед, заставляя остановиться. — Если в следующий раз тебе понадобится помощь, то можешь просто помолиться. Хан не смог остановить расползающуюся по лицу улыбку, да и не хотел. Он кивнул не оборачиваясь, потому что был уверен, что Минхо уже пропал. Зато его нашел шериф, предлагая подвезти до машины Джисона. Хан оставил Чарльзу один из запасных номеров телефона, попросив сообщить о состоянии Джеймса и двух мальчиков из пансиона — Сэма и Лукаса. — Вам, агент, — заметил шериф, почти подъехав к стоянке. — В следующий раз стоит сообщать о таких операциях. Тем более, если преступники в итоге сбегают. Дэвис не выглядел злым, для него наиболее важным было спасение детей, так что Хан просто поблагодарил его за работу, естественно, не уточняя, что преступники в общем-то умерли, и выбрался из машины. Он забрался в свою потрепанную Тойоту, скидывая рюкзаки на пассажирское кресло, и окончательно расслабился. Это дело показало ему вещи, о которых Джисон и подумать боялся. Очевидными оставались всего несколько выводов, как, например, факт того, что работать с ангелами и не так уж невыносимо. Он выехал на шоссе, повернул в обратную от города сторону и начал стремительно набирать скорость. Вот эти моменты после охоты, когда воздух гудит за приоткрытыми окнами, машина мчится по пустой трассе, а он сам чувствует себя уставшим, но важным для людей — ради такого спокойствия он охотится. И еще ради десятка других вещей, но ради этого чувства тоже. Джисон ухватился взглядом за ярко-красный рассвет на горизонте, пушистые оранжевые облака и неожиданно для самого себя подумал, что не зря все это. Теперь он знает, что где-то над ним есть Минхо, способный прийти на помощь. Телефон зазвонил довольно ожидаемо, Хан подхватил его одной рукой, уже знал, что ждет — истеричные крики Феликса, накрутившего себя из-за отсутствия связи до невозможности. Он дал себе еще пару секунд томительно ожидания, чтобы окончательно закончить охоту. Теперь уже мысленно. Джисон раньше никогда не молился, даже не думал, что в этом есть смысл, не предполагал, что его могут услышать. Но сейчас он сбросил скорость, успокаивая колотящееся сердце, и сосредоточился на том, кто теперь всегда будет слушать (хоть Хан и не будет этого знать). Джисон подумал о могущественном архангеле, первом создании Бога, предводителе Небесного Воинства и просто Минхо, а потом прошептал: «Спасибо». Где-то на Небесах, в клишированно белом помещении, губы одного архангела тронет улыбка, а в это время где-то на Земле, в старой Тойоте Камри, один охотник наконец ответит на телефонный звонок, воскликнув «Ликси, я жив!».