Время и призрачное прошлое

Она закатывает глаза и снова утыкается в телефон. Время раннее, даже слишком. Они всегда списывались ранним утром, кажется, обмениваясь пожеланиями и ничего не значащими фактами, у кого кошка поела, у кого еда подгорела, у кого мать проснулась слишком недовольной. Из-за этого она часто опаздывала, переплачивала за такси, ведь не могла заставить себя выбраться из кровати, когда общение с ней приносило такие красочные эмоции. Сейчас же она встаёт вовремя. Экономит: ходит пешком, редко пользуется автобусом. В автобусе удобно: можно рисовать, чем придется, хотя бы пол часа до учебы. Она встаёт и тащится на кухню. Заваривает крепкий кофе и забирается с ногами на табуретку. Кошка на подоконнике теребит лапой полупрозрачные пыльные занавески. Стоящий вплотную к стене стол пропах дешёвыми сигаретами и, кажется, видел ее прадедушку в живых. Побитый кафель отдает холодом. Цветок на подоконнике давно высох, свесился мертвым стеблем через край, в попытке дотянуться до пола. Форточка раскрыта, хотя она часто просила маму закрывать ее на ночь. Зимняя стужа поселилась на их простаивающей кухне. Мать все чаще уходила из дома, силясь найти нового мужа. Дочь же чаще обедала у подруги, но это было раньше. Мысли прошлое, рисуют ее, сидящую напротив за этим столом, в одной майке с оголенными ключицами, в белом кружевном белье, со спадающими на глаза волосами, мягкими губами и тлеющей дорогой сигаретой, зажатой меж указательного и среднего пальцев. За ней лето пышет жизнью и солнце светит сквозь грязные стекла. Шмель бьётся в балконную дверь, птицы заходятся в хоровом журчании. Она кидает взгляд, склонив голову на бок. Скрываемая лукавость сменяется живым беспокойством. Голос вразрез звучит ровно. «Серьезная сегодня. Случилось чего?» Она качает головой, врёт неохотно, но беспрекословно отбрасывая лишние вопросы. Только подаётся движению чужой руки и прикрывает глаза в скрываемом удовольствии. Она щекочет ногтями подбородок и коротко касается губ, оставляя блеск помады. Тушит сигарету о пепельницу и скрывается в комнате, чтобы одеться. Девушка покачивает головой, рассматривая пепел, прислушиваясь к трепету в душе вопреки странной обиде. Подруга не признавала своего статуса, ее слова всегда звучали легко и просто, не отражая действительности. Все заслуги были случайностью, а достижения — счастливым стечением обстоятельств. Только она, стоящая за ее спиной, могла видеть истину. Поэтому она ревностно тянула на себя взгляды, одеваясь ярче и нанося неоновые тени. Но в чужой тени все теряет краски. Ее бывшая любовь была во всем ее лучше. Но в те моменты она ещё была готова с этим мириться. Грязная кружка тонет в серости кухни. За окном мертвыми снежинками продолжается снегопад. Она ещё раз плещет холодной водой в лицо и устало трёт глаза. В зеркале ей видится, как она с сомнением наносит яркие тени ей на веки, мягко удерживая за подбородок одной рукой. Как меняет кисти, тушует линии, добавляет цвет и блёстки. Она позволяет схватиться руками за свое запястье. Даже пробует гладить большим пальцем в успокоении, ведь как всегда верно терпит и не говорит ни слова в упрек. У нее же руки дрожат крупной дрожью, а перевязанное место сгиба кровоточит и ноет. Она до истерики не даёт вызвать врачей или полицию — мама не простит, мама запьет сильнее, мама от нее откажется. Она чувствует себя ребенком, когда мама размахивает осколком бутылки, угрожая, что не выпустит ее в университет. Маме мерещатся плохие вещи. Мама знает, что она поступает плохо. Мама падает без сознания при виде чужой крови. Она снова ощущает себя слабым дитя, когда подруга перевязывает глубокий порез, уговаривая не наносить макияж и не идти на учебу, терпя отказ за отказом. Но она смиряется. Она помогает и послушно берет ядовито жёлтые тени. Комплексы скрываются под слоем краски. Не получив ожидаемого запрета, она вновь приходит в себя. Извиняется скупо и тихо, но она лишь усмехается невесело, оставляя все на чужую совесть. Конечно, она не обижается. Кажется, что вспоминать о ней стало традицией. Она не желала вернуть этого человека, ведь бойкот в пару лет казался разломом без дна. Она поменяла стиль, работу и смысл в жизни. Мать поменяла нескольких мужей. Бывшая подруга въелась в подкорку мозга, став рутиной и привычкой. Табу молчания о бывших отношениях работало только с ее друзьями — в ее голове всегда находилось место прошлому. Она кусает ногти, берет сумку и выходит в подъезд. Кошка привычно провожает ее, стоя у порога. Она помнит, как та любила ее животное, как могла гладить подолгу, не боясь выпадающей шерсти. Длинные ногти аккуратно проходились по подставленной кошачьей спине. Душу грело осознание, что кошка все ещё предпочитала ее, а не подругу. Автобус трясется и стонет, окна звенят, будто грозятся вылететь, разбившись вдребезги. Она рисует пальцем в телефоне: клиент просил закончить заказ к завтрашнему вечеру. Когда она встаёт, чтобы выйти, женщина толкает ее огромной сумкой, протискиваясь к выходу. Университет верно стоит на том же месте. Она встречается с друзьями — невольно они образовали компанию по интересам спустя два года совместного обучения. Она приветствует новые лица — сегодня потоковая практика. Множество студентов толпятся к входа в кабинет, учитель привычно опаздывает. Она поправляет выбившуюся длинную прядь, отвечает на какие-то вопросы про экзамен, говоря, мол, что у нее автомат выходит. Друзья привычно кивают, но вот новенькие в их компании удивляются — для автомата нужно как минимум прыгнуть выше головы. Кто-то восторженно вскрикивает, и повисает тишина. Она слабо морщится и натянуто улыбается. Друзья сочувственно переглядываются. Выкрикнувший непонятливо озирается, пока она не отвечает что-то вроде «рада за нее». Кто бы сомневался, что у подруги тоже значился автомат? Ее фамилия давно стала известна преподавателям, хотя она не сомневалась, что девушка могла добиться этого сама, без связей. Мимо прошла компания парней, закинув привычную шутку про лесбиянок. Она давно не реагировала на подобное. Ей разве что не нравилось смущать друзей чужими недалёким оскорблениями — им определенно было неловко. Пара проходит быстро, заказ готов наполовину, телефон почти разряжен. На выходе из аудитории ей мерещится знакомая фигура, и она ускоряет шаг, прекрасно понимая, что это может быть обманом своего же рассудка. Мимо глаз проносятся давние кадры, когда деревьев было больше, а дорожки были не такими ровными и четко вымеренными. Она стоит рядом, ощутимо касаясь плеча, позволяя прятать замёрзшие пальцы у себя в кармане. Второй рукой выкуривает очередную сигарету — при взгляде на нее хочется начать тоже, но девушка слишком серьезно просила ее не курить. Окурок летит на асфальт, она придавливает его каблуком. Смотрит вдаль спокойно, но с ноткой непривычной серьёзности. Она сжимает пальцы в кармане, привлекая внимание подруги. Та улыбается уголком губ и не реагирует. Она помнит горечь чужих губ после тонких сигарет и поэтому усмиряет желания встать на носочки и, приподняв голову, получить мягкий поцелуй, сквозящий спокойствием и незыблемой уверенностью. Она знает — девушка никогда ей не откажет, будь это улица, кафе или другое общественное место. Это она волновалась о мнении других сильнее, чем нужно, чем ей тогда казалось. На контрасте с сегодняшней реальностью этот вывод кажется одновременно удручающим и воодушевляющим. Она меняется, меняется в лучшую сторону. Яркие, нехарактерные ей тени и одежды сменились на более изысканный оверсайз с черными длинными стрелками и темной помадой. Подруга, казалось, оставалась прежней. Как минимум внешне. Она не давала себе смотреть чужие соц сети, ей хватало воспоминаний на каждом шагу. Их взаимодействия заканчивались на редких упоминаниях людей, не знавших, что эта тема — табу; на ожидании автобуса на одной остановке в разных компаниях; на общих потоковых мероприятиях; на коротких взглядах и быстрых отведениях — они потеряли слишком много времени, чтобы так просто снова все начать, и даже хотя бы возобновить общение; на совместном творчестве — подруга все ещё продолжала активно заниматься вокалом, она — рисовать. Она помнит, как девушка впервые показала ей записанную на старый диктофон ее собственную песню. Размеренную и спокойную, где переливы голоса сочетались с редкими звуками клавиш пианино. Казалось, она совершенно не волновалась, показывая такую личную вещь. Тексты про любовь всегда казались ей банальностью, но здесь чувствовалось что-то интимное и скрытое в глубине акапеллы, что-то глубокое и намекающее. В тот момент она впервые ощутимо смутилась. Слова выдавливались тяжело, говорить о чувствах для нее всегда было сложно. Хотелось бы верить, что ее поняли без слов. Только вот с этого момента девушка начала упорно развиваться в вокале. Она даже как-то рисовала обложку для одной из ее песен, выпущенных под псевдонимом. Момент ссоры ей не запомнился. Помнились моменты быта, романтики и разговоров, своей неполноценности и вечном стремлении куда-то вверх. Ссора казалась обычной, дружеской. Времени ни у кого не было, лишних сил и желания что-то выяснять — тоже. Понемногу ее друзья осознали, что тема ее девушки — ей неприятна. Причину ссоры не знал никто, пока бывшая подруга не намекнула на утекший сквозь пальцы год их разлуки на прямой трансляции у своих небезызвестных друзей-вокалистов. Все они подавали большие надежды и могли в будущем обрести популярность своими песнями. Все они любили конфликты, раскрутив эту тему до каких смогли масштабов. Кажется, подруге это не слишком нравилось, но она тогда сильно разочаровалась в ней, окончательно осознав, что та меняется. Не в стиле одежды, так в характере. Хотелось импульсивно поставить крест, но решиться на это было слишком сложно. В университете ее начали расспрашивать, пытаться узнать подробности. Ее донимали до самых дверей дома особо активные фанаты. Она всегда ходила в компании своих друзей, это казалось хоть какой-то иллюзией безопасности. Мать злилась сильнее, когда в дверь стучали без весомых причин. Кажется, бывшая подруга пару раз порывалась подойти, кажется, она выглядила не так уверенно, даже подавлено — но многолетний опыт показал, что та умеет играть своими эмоциями. Что нового она бы сказала? Что изменили бы эти лживые извинения? К счастью, незыблемая компания друзей ее отпугивала. Это казалось правильным и одновременно горьким. Как и жгущий спину взгляд прямо сейчас, на этой самой остановке. Ветер равнодушно колышет волосы, запутывая в них очередные снежинки. Перед тем, как шагнуть в автобус, она бросает взгляд за спину. Знакомые и давно забытые глаза смотрят также спокойно. Только к ногам падает третья выкуренная сигарета.