Как жвачка в волосах.

      Москву боялись. Его идеалы, ценности, действия и слова — всё подвергалось критике.       Извечные споры, конфликты, в которых участвовала столица непосредственно, а особенно, когда он дискутировал с представителями стран типа США или Франции, длились так долго, словно не желали заканчиваться.       Москву уважали. Советовались, прислушивались к его мнению, даже если и дело было пустяковое, что-то вроде:       «Михаил Юрьевич! Недавно созданный дом моды хочет устроить показ женских платьев! Но они выглядят чудовищно, особенно эти яркие, вызывающие цвета! Ну точно западное влияние! Неужели Вы позволите им провести столь неуместное мероприятие?».       В ответ лишь получали кивок в знак отказа, а после и взгляд алых, почти кроваво-красных глаз, после которых креститься хотелось да омовение святой водой совершить, чтобы отпечаток столь болезненный смыть с себя.       Но, к большому сожалению, подобные действия вызвали бы ещё большую ярость со стороны столицы. Он желал стереть из своей памяти те моменты, в которых он придавался молитвам и вере, стоя на коленях в родном храме и думая, что Бог решит все его проблемы словно по щелчку пальцев.

Мне бы этот прибор с яркой Вспышкой из фильма «Люди в черном». Я бы выкрутил реле на максимум И вообще, — все подчистую стер бы. Очутился бы в незнакомом месте, Ничего не понимая. Не зная, кто я. Лишившись потребности глушить Препаратами фантомные боли.

      Но Союз распался. А вместе с ним и зловещий образ столицы, к которому все привыкнуть успели.       И теперь каждый раз, когда добродушная улыбка озаряла лицо москвича, пиджак серебристый светился, будто новая монета в пять рублей на солнце, а глаза были цвета неба сибирского, все всматривались в смятении, а не другой ли это человек. Изменения слишком резкие, быстрые, отчего не по себе становится.       Москва не помнил ничего. Абсолютно. Ни вторую мировую, ни оттепель с перестройкой, ни холодную войну. Этот кусок истории словно вырвали из чужого мозга. Пробрались в рабочий кабинет памяти, среди миллиона документов в прогнивших шкафах нашли заветную папку под буквой «С» и сожгли, а те бумаги с восьмидесятилетней историей безвозвратно значимость утратили.

Я написал бы себе записку с просьбой Не пытаться узнать о прошлом, Во избежание возможных рисков Наврал бы в ней сам себе безбожно Если бы я кого-нибудь встретил, Кто напомнил бы мне о забытом — Я нажал бы еще на раз на кнопку. Это так просто: «Вкл.» «Выкл.»

      И Саша был одним из тех, кто хотел нажать на кнопку «Вкл». Он хотел напомнить столице о том, кем он был.       Но не смел. Он не видел эти изменения вживую. Лишь со слов Нижнего Новгорода, что почти всегда находится подле Москвы, он мог вообразить себе картину, на которой искусной рукой написан портрет его бывшего возлюбленного.       Они расстались незадолго до распада, потому что так велело правительство. И Петроград мог встрять, он был в силах возразить, но было одно но. Те самые красные глаза Москвы, после которых оставался лишь один путь. Согласиться с решением свыше и принять.

***

      В Санкт-Петербурге холодно как никогда, и погода в культурной столице совершенно не зависела от времени года. Как бы то ни было, на улице ранняя весна. В воздухе чувствовались остатки зимы, легкий морозец прошивал неразумных насквозь, словно в наказание за нелепый вид и неподходящую одежду.       Воплощению города нравилась такая погода. Он находил в ней отдушину себя, словно ветра и извечные дожди отражали всю его натуру. Но она стала ему совершенно чужой. Как и город, по которому юноша бесследно бродил, желая вернуть былое восхищение, найти то, что вновь начнёт радовать его душу.

Я бродил бы бесцельно по городу, Ставшему вдруг спасительно чужим, Не чувствуя зажимов подреберья. Свободный, как выпущенный джин, Которому нет больше нужды Рвать на себе волосы, пытаясь Осуществить невыполнимые желания Собственного внутреннего голоса.

      Александр стоял на остановке, пряча нос в толстом фиолетовом шарфе, который ещё в конце девятнадцатого века подарил Екатеринбург, близкий бывший друг. Он оказался одним из тех неразумных, о чем моментально пожалел, стоило ему только ступить за порог дома. Надеть потрепанную временем ветровку, которую точно подбирали в цвет шарфа, легкую футболку под неё и совершенно негреющие в столь холодный месяц штаны было совершенно глупой идеей, которая когда-либо приходила в светлую головушку почти самого образованного человека в мире.       И не сказать, что он раздумывал о своем долго. Несомненно, придя домой, он пожалеет, что совершил столь глупый для него поступок. И он мог бы долго корить себя за свой выбор, если бы не одно но.       Светловолосое, голубоглазое, до боли в груди и хруста в пальцах знакомое но, что так вежливо обратило на себя внимание, улыбкой одаривая хмурого брюнета.       — У вас жвачка в волосах, — произносит Москва, едва касаясь рукой чужого плеча. И Романов смотрит на него, словно не верит всему тому, что сейчас происходит, а в уголках глаз скапливаются крупицы слез.       Он совершенно иначе представлял себе его.       Не таким искренне улыбающимся, не таким веселым, жизнерадостным. Саша не был готов к их встрече. Новый Миша непривычен, оттого и интересно было ощутить, узнать, каков он. Но бывший Ленинград боялся. Не внезапных резких движений и громких слов, совершенно нет. Он боялся узнать, что это всего лишь маска. Что Москва не изменился. Москва прежний. Но это не так.       Москва не узнал Александра, о чем последний мог догадываться, слушая рассказы Святослава и Камалии, которая появилась совершенно случайно в их странном дуэте.       И, сделав глубокий вдох, Романов нелепо улыбнулся, словно отвечая на добродушность чужую.       — Поможешь убрать? Я сам уж не достану.       А у Московского от голоса столь знакомого лишь улыбка на лице расцветает все сильнее. И не поймёшь, от того ли, что признал он Сашку, иль в предвкушении нового знакомства. Михаил был уверен: этот нелепый диалог останется в их памяти надолго, словно момент их первого свидания в веке девятнадцатом, о котором Санкт-Петербург забывать никогда не стал бы.