la réciprocité

Он чувствовал себя маленьким. Маленьким взрослым, который, по меркам безграничного общества давно перешагнул этап «юношества» и с уверенностью шагнул вперёд. Он чувствовал себя маленьким абсолютно во всем: в каждом неловком движении, в каждом мимолётном вздохе, в каждой частичке своего совсем не крохотного сердца. «Я не люблю тебя, Юкичи. А наша связь, продлившаяся, кажется, чуть более полужизни — платоническая. Ты не тот, кем был неделю или месяц назад, не тот, кем будешь через пару дней или через год. Ты — простая связующая часть, что соединяет мое прошлое и будущее, что открывает мне дороги к новым горизонтам.» А он все трогал языком пустоту в сердце, будто там выпал зуб, искал в чужих словах короткое «Юкичи» вместео привычного Фукудзава-доно, а за глаза — собственное отражение в омуте чужой беспросветной печали. А за окном играет осень. Люди говорят, будто период дождей — пора укрепления всех бурных и не очень чувств, скрывающихся в хрупких человеческих сердцах. Однако, иногда, ступая босыми ногами по песчаной земле, Юкичи невольно задумывался о рутинном, пока крупицы навязчиво липнли к стопам, словно и вовсе не желали отпускать плоть, впиваясь в кожу и оставляя за собой алые следы. Те самые, отнимающие последнюю его гордость, честь и растоптанное в труху достоинство. Год за годом выкапывая себе яму, готовился он лишь поудобнее в той устроиться, опустить тяжелые веки и получить несметное богатство, называемое простым покоем. Покоем души, разума, а главное — сердца. Ведь путь самурая — быть честным и верным, вежливым и скромным, готовым к самопожертвованию и заботящимся о хорошей репутации. Однако, имеет ли эта честность хоть малейшую ценность, если он, оглядываясь назад, честен с собой никогда не был. Огай — его маленькая война, не предусматривающая стратегического отступления. А Юкичи? А Юкичи солдат, отстоявший потом и кровью, ссадинами и глубокими шрмами. Доктор Мори — простая загадка с чопорно пристегнутым к ней лицом, лишенная любой, даже самой банальной нравственности. Жестокость его была сравнима с чернью, самой грязной, беспросветной и губительной. Та не переливается на солнце, не оставляет за собой тени, не тонет в воде и не испепелеляется в языках пламени. Ведь гордыня и гнев — главные грехи Огая. Что же о нем? Самый порочный грех Ючики — чужая жестокость, тело и душа. Главный его грех — сам Огай, что казался страшнее старухи смерти, холоднее океанов и глубже самых далеких айсбергов. Наверное, абсолютно спокойно рассуждать о таких вещах — безусловынй и драгоценный дар. Его маленький, схороненный на корке сознания дар, что пробуждается касанием холодных пальцев, обтянутых медицинскими перчатками. Не прошло и года, как они снова разминулись. Безмолвно, тихо и не оглядываясь, оставляя позади все недвусмысленные касания, мимолетные взгляды и лестные слова, когда-то несущие в себе искреннее «люблю», а может и хромающее, совершенно слабое и холодное чувство в кармане под самым сердцем. Произнести это — все равно, что похвалить походку безногого или пение немого. Они никогда друг другу не льстили. «Прощай». — Значит ли это, что их взаимность на самом деле стоящая? Значит ли это, что мнимая та взаимность на самом деле существовала, не выходя за пределы сознания одного самурая? Значит ли это в конце концов, что он, делая шаг в чужое сердце был по-настоящему искренним? А Огай, был ли Огай искреннен с ним? Он ведь был, был-был-был, принимая касания чужих рук и по-своему грубо затягивая пропитанные бинты. На утро его доктор снова растворится, их крохотная война выйдет в ничью, а чувства останутся позади. Испарится где-то там, разливаясь слотным дождем и пачкая заднее сидение солью пересохших глаз. Потому что он осознает. Чувствует, как самый настоящий человек, чувствует так, как никогда бы не смог Огай, потому что Юкичи — человек, а доктор никогда не был лучше тех, кто прощался кривой запиской на тумбочке, оставляя после себя пару долларов на пропитанной табачным дымом койке отеля.